Глава 25: Горько

Я не знала, сколько мы просидели так в тишине. Мирослав не отпускал Лесю и никак не отреагировал, даже когда я попыталась осторожно коснуться его плеча. Он сидел, сгорбившись, и смотрел на ее лицо, на закрытые глаза, на губы, которые только что шептали молитву… Лицо Леси разгладилось: с него ушло то выражение боли, которое отражалось у нас всех. Она была сейчас в лучшем мире. В сущности, для нее это был неплохой исход. Чем терпеть эти страдания, лучше уж покончить со всем! Но с Мирославом я делиться этими мыслями не торопилась. – Мирослав, – глухо произнесла я, поначалу даже сама не узнав своего голоса. – Нам надо… – Я знаю, – ответил он, даже не подняв головы. – Знаю. Просто дай мне еще минуту. Чья-то рука легла мне на локоть. Я дернулась, но пальцы сжались крепче. Обернувшись, я встретилась глазами с непроницаемой Искрой. Она молча кивнула в сторону дома, и я, поначалу посопротивлявшись, все же последовала за ней. Мирослав, похоже, даже не заметил, что я отошла – он так и сидел, сгорбившись, и гладил волосы Леси, как будто она могла проснуться. Я позволила увести себя, но ноги плохо слушались. Я то и дело спотыкалась, но сильные руки не позволяли мне растянуться на земле. Я опустилась на лестницу крыльца, уперлась локтями в колени и уставилась в землю. Еще час назад здесь истекало кровью тело Тихона, а сейчас планолет уже унес его в Столицу. Искра прислонилась к перилам, скрестив руки. Все та же непроницаемая маска была на ее лице, но я догадалась, что она ждала. Она что-то поняла и теперь хотела, чтобы я раскололась. Да, это бесило, но момент Искра выбрала подходящий… – Мне она не нравилась, – сказала Искра, будто между прочим. – О мертвых либо хорошо, либо никак, – сыронизировала я, даже не глядя на нее. – Брось эту херню, я не слепая. Или ты себе пытаешься внушить, что вы были подружками? Я зажмурилась: перед глазами все еще стояло лицо Леси, но не мертвое, а живое. В тот момент, у ручья, когда она протянула мне ту траву. Она хотела, чтобы я умерла, а я все равно ее пожалела. Но какая теперь разница? От моих рук или нет, но Леся мертва. Челюсть свела судорога, и я почувствовала, как глаза начинает жечь. Злость, все это время копившаяся внутри, вырывалась наружу. – Она пыталась меня убить. Отравить, – я сглотнула, горло саднило. Я подняла голову и встретилась взглядом с Искрой. Ее лицо начинало расплываться, как в калейдоскопе. Я запрокинула голову, пытаясь остановить слезы, но попытка не увенчалась успехом. – Вполне в ее духе, – Искра выглядела все такой же невозмутимой. – Я помню ее доброй и светлой, – мысленно я вернулась к началу Игр. – Тогда у ручья на меня напала не она, это Арена ее сломала. – Еще скажи, что ты сама виновата, – фыркнула Искра. – Я догадалась, что трава ядовитая и была готова убить ее прям там, – приблизились Мирослав и Люций, поддерживающий его, чтобы тот не рухнул, и я резко замолчала. Смахнула слезу тыльной стороной ладони и отвернулась. Поймала тревожный, вопросительный взгляд Люция. Я качнула головой: «не сейчас». Он понял и отвел глаза. «Если я расскажу Мирославу, его это добьет», – мысли судорожно бегали, ища ответ на вопрос «что делать?». Если я скажу, что Леся хотела убить меня, он возненавидит ее. А если он возненавидит ее – то возненавидит и себя за то, что любил ее. Я сжала пальцы в кулак так сильно, что ногти впились в ладонь. Хорошо, я заслужила эту боль. В следующий момент воздух пронзил знакомый пищащий звук, а следом – глухой удар о землю в нескольких метрах от крыльца. Серебристая гладкая капсула, с едва заметным логотипом Столицы на боку. Я смотрела на нее и чувствовала, как внутри все холодеет. Сразу после того, как Леся умерла они присылают нам подарок… Прямо сейчас, в эту самую минуту! Конечно, они только и ждали момента, чтобы сделать свою «великодушную» подачку. Я видела, как напряглась его челюсть, как побелели костяшки пальцев, сжимающих край рубашки. Он сглотнул, и этот звук в тишине показался оглушительным. Дыхание его стало глубже, тяжелее, будто он с трудом заставлял себя вдохнуть, и в груди у него что-то поднималось, разрасталось, требуя выхода. Глаза его теперь яростно горели. Он в один шаг оказался у капсулы, рывком поднял ее с земли. Пальцы его дрожали, когда он открывал крышку. Внутри лежали небольшая бутылка водки, набор конфет и короткая записка на плотной бумаге, похожей на ту, что используют в Столице для официальных писем. Папе присылали благодарственное письмо за вклад в инфраструктуру Москвы на такой. Мирослав развернул ее. Я заметила, как лицо его сначала застыло, а потом покрылось мертвенной бледностью. – Мирослав, – я поднялась, сделала шаг к нему. Он резко обернулся, и в его глазах отражались не горе и усталость, а настоящая ярость. Дикая и необузданная, которая не знает, куда себя деть. Зрачки его были расширены, ноздри раздуты, дыхание сбитое и тяжелое. – Они пишут, – голос его был низким, хриплым, почти неузнаваемым. Он смотрел на бумагу, и я видела, как его пальцы сжимают листок, как он с трудом выговаривает слова, будто каждое из них причиняет ему физическую боль. – «Соболезнуем вашей утрате. Ваша подруга Леся была достойным трибутом. Надеемся, что этот скромный подарок скрасит ваши тяжелые минуты и поможет вам в дальнейшем пути к победе». Он прочитал это так, будто выплевывал яд. Каждое слово отдавалось в тишине, как удар хлыста. – Они прислали мне водку и конфеты, чтобы я запил горе и мог развлекать их дальше! Они смотрели, как она умирала, и решили, что водка и конфеты – это то, что мне сейчас нужно. Как будто я могу просто выпить и забыть? Мирослав сжал бутылку в руке, и его пальцы побелели от напряжения. Он поднес бутылку к лицу, разглядывая этикетку с гербом Столицы, и в его взгляде было столько ненависти, что у меня перехватило дыхание. – Они хотят, чтобы я благодарил их за то, что они дали мне возможность выпить на поминках, которые они же и устроили. Он с душой размахнулся, и я не успела даже вскрикнуть – бутылка ударилась о стену дома и разлетелась на сотни осколков. Водка разлилась по доскам, и в нос ударил резкий запах. – Подавитесь! Конфеты полетели в грязь следом за бутылкой. Живот покручивало от голода, но все мы понимали, что принимать эту насмешливую подачку нельзя. Даже Искра стояла с нами и молча наблюдала за разворачивающейся картиной. Я хотела окликнуть Мирослава, но он уже не слышал. Он был где-то там, в своей собственной боли, которая не находила выхода и теперь вырывалась наружу потоком слов и ярости. – Ты понимаешь? – он повернулся ко мне, и в его глазах была такая глубина отчаяния, что я невольно отступила на шаг. – Они видели все. Они смотрели, как она умирает у меня на руках и решили, что это подходящий момент, чтобы отправить это. Он с силой швырнул капсулу в стену дома. Она ударилась о доски с глухим стуком, отскочила и упала в грязь. – Я не буду продолжать их шоу! – закричал он, и голос его сорвался. – Я не буду развлекать их, не буду улыбаться и благодарить! Для них это просто развлечение! Он замолчал, судорожно вдыхая воздух, его тело трясло от напряжения. – А для меня это была вся моя жизнь, – сказал он уже тише, но в этом шепоте было больше боли, чем в крике. – Тише, друг, все позади, – Люций хотел было обнять товарища, но Мирослав скинул руку и не сказав больше ни слова, ушел в дом. Дверь захлопнулась за ним с такой силой, что стены, кажется, содрогнулись. И сразу же внутри раздался глухой удар, от которого у меня сжалось сердце. Мирослав вымещал остатки злости на стене. У моих ног лежала та самая скомканная Мирославом бумажка. Я наклонилась и подняла ее. Развернула дрожащими пальцами и прочитала те же самые слова, которые он выплевывал с такой ненавистью. «Соболезнуем вашей утрате. Ваша подруга Леся была достойным трибутом. Надеемся, что этот скромный подарок скрасит ваши тяжелые минуты и поможет вам в дальнейшем пути к победе». Я глядела на эти слова, и внутри меня закипала та же самая тоска, смешанная с яростью. Для них она была просто одним из двадцати четырех имен, которые должны умереть, чтобы зрители могли развлечься. Что в нашем мире должно было сломаться, чтобы люди поддерживали эту «войну» своих против своих же? Чтобы они видели в этом развлечение, а не трагедию? Одновременно с эфиром по телевизору идет ток-шоу с известными петербургскими журналистами. Они обсуждают события каждого дня и яркие моменты, часто показывают повторы особенно запомнившихся сцен. На спортивном канале нас разбирают, как скаковых лошадей. Ведущие оценивают нашу физическую подготовку, баллы за индивидуальные выступления и советуют, на кого делать ставку. Что еще абсурднее, на улицах висят плакаты с фотографиями победителей прошлых лет, воспевающие силу и мужество. Плакаты эти с лозунгами «Стань добровольцем!» и большой суммой приза. Интересно, хоть кого-то они смогли убедить, что деньги дороже жизни детей? Я сжала бумажку в кулаке так сильно, что она превратилась в мокрый комок. – Пошли, – сказал Люций, появляясь у меня за спиной. Голос его был усталым, но ровным – как всегда, когда он брал на себя роль того, кто должен держаться. – Пусть побудет один. – Он не должен быть один, – сказала я, не оборачиваясь. Внутри меня все кричало, что надо войти, обнять его, сказать что-то, что могло бы унять эту боль. Но я знала, что сейчас мои слова будут бесполезны. – Ему сейчас нужно выплеснуть это, – сказал Люций, и я чувствовала, что он говорит это не для того, чтобы успокоить меня, а потому что сам в это верил. – С тобой рядом он будет сдерживаться. Потому что не хочет делать тебе больно. Я посмотрела на дверь, за которой скрылся Мирослав. Оттуда все еще доносились глухие удары, но они становились реже и тише. Боль постепенно уступала место опустошению, которое всегда приходит после ярости. – Ты прав, – сказала я наконец, чувствуя, как слова даются мне с трудом. Люций ничего не сказал, просто положил руку мне на плечо, почти невесомо, как будто хотел сказать «я рядом» без лишних слов.

***

Когда мы вернулись к хижине, Люций гордо нес куртку, куда мы насобирали ягод. У крыльца мы замялись, стояла полная тишина. Я почти решилась войти, когда дверь медленно открылась. Мирослав стоял на пороге и выглядел так, будто его выжали досуха: глаза опухшие, красные, лицо бледное, осунувшееся. На костяшках его правой руки виднелись ссадины и запекшаяся кровь. Только бесконечная, глубокая усталость, которая въелась в каждую клетку его тела. Люций с Искрой быстро юркнули в дом, я же стояла, как вкопанная и изучающе смотрела на парня. – Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, – сказал он, и в его голосе впервые за всю ночь прозвучала не злость, а уязвимость. – Я хочу, чтобы ты помнила меня сильным. А я просто… я просто не знаю, как быть сильным сейчас. – Ты сильный, – сказала я, и в моих словах не было ни капли сомнения. Он поднял на меня глаза, и я прочитала в них усталую благодарность. – Я думал, если сделаю больно себе, станет легче. – Стало? – Нет, – он безрадостно усмехнулся. – Но боль не дает забыть, что ты живой. Он смотрел на меня долго, очень долго. – Спасибо, – сказал он. – За то, что ты есть. – Я никуда не уйду, обещаю. Он крепко сжал мою руку, как будто хотел сказать все, что не мог выразить словами. Где-то вдалеке стрекотали сверчки, и этот звук казался неправильным – мир продолжал жить, пока мы стояли в центре своего маленького апокалипсиса. Я вгляделась в его руки: сбитые костяшки, ссадины. Они были грубыми и натруженными, но сейчас казались такими беззащитными. Я вдруг поняла, что хочу коснуться их. Я протянула руку и осторожно, почти несмело, тронула его пальцы. Он вздрогнул, совсем чуть-чуть, но я почувствовала это. Потом, помедлив, он перевернул ладонь и позволил моим пальцам лечь поверх его. Скрипнула дверь, и я заметила, как Искра, придерживая рукой дверной косяк, заглянула на крыльцо. Взгляд ее на мгновение задержался на наших переплетенных пальцах, потом поднялся к лицу Мирослава. Она не сказала ни слова, только приподняла бровь и бесшумно шагнула назад, в темноту дома. За ней мелькнул силуэт Люция. Они видели нас и решили не мешать. – Догадливые, – в голосе моем прозвучала улыбка. Мне казалось, если бы я могла остановить время, я бы остановила его именно здесь. – Можно я тебя поцелую? – спросил он тихо. У меня перехватило дыхание. Я глядела на него и чувствовала, как внутри все замирает. – Да, – выдохнула я. – Можно. Он медленно подался вперед, и я почувствовала его горячее дыхание на своей щеке. Он остановился на мгновение, будто давая мне возможность отстраниться, если я передумаю. Но я не отстранилась. И когда его губы коснулись моих, мир вокруг перестал существовать. Это простое прикосновение, которое говорило больше, чем любые слова. В нем была и боль, и усталость, и то, что он не мог выразить словами. И мое собственное отчаяние, смешанное с надеждой, которую я не смела назвать по имени. Он медленно, будто нехотя, отстранился первым. Я хотела сказать что-то, но слова не шли. Вместо этого я уткнулась лбом ему в плечо, чувствуя, как его рука осторожно обнимает меня за плечи. Где-то за стеной дома я слышала приглушенные голоса Искры и Люция. Они говорили тихо, о чем-то своем, давая нам это пространство. Весь этот момент был маленьким чудом в мире, где чудеса давно перестали случаться. Но даже в этом спокойствии где-то глубоко внутри меня сидела та самая мысль, которую я пыталась загнать в самый дальний угол сознания. Она не уходила и ждала своего часа, чтобы выбраться наружу. Леся хотела меня убить с таким холодным расчетом, что у меня до сих пор мороз бежал по коже, когда я вспоминала. Я могла бы рассказать ему прямо сейчас, в эту минуту, когда он обнимал меня так осторожно, будто я была чем-то хрупким и драгоценным. Но я не могла! Я смотрела в его уставшие глаза, в которых больше не было пустоты, и понимала: если я скажу, он сломается. Он только начал собирать себя по кусочкам, только позволил себе почувствовать что-то кроме боли и ярости. Как я могу так поступить с ним? Я зажмурилась, пытаясь загнать этот голос обратно. Но он не уходил. Потому что я знала: он прав. Правда имела значение. И я крала у Мирослава эту правду каждый раз, когда открывала рот и говорила что угодно, кроме того, что было на самом деле. Я защищала его — или защищала себя? Защищала себя от того, что он может отвернуться, может посмотреть на меня с ненавистью, может сказать: «Ты могла рассказать мне раньше. Ты могла спасти меня от этой лжи». Я сжала его пальцы чуть крепче и почувствовала, как он отвечает тем же. И от этого доверия у меня внутри все переворачивалось.