Часть 1: СОЗАВИСИМОСТЬ

codependency: [kəʊdɪˈpendənsi] ​ситуация, в которой два человека находятся в близких отношениях, в которых они слишком сильно эмоционально полагаются друг на друга, особенно когда один из них заботится о другом

Шаги Нила эхом отдавались на узкой дорожке, вымощенной мелкими камешками, которая вела к двери. По обеим сторонам опрятного сада утренняя трава всё ещё склонялась к земле, с каждой зелёной нити свисали крошечные капли росы. Цветы едва раскрылись — из-за влажной осенней погоды и раннего времени. Подняв голову, Нил заметил, что в небе не было ни единого проблеска солнца. Серая завеса тумана зависла низко над землёй, размывая мир в сказочной дымке. Лёгкий ветер трепал рыжие волосы Нила, обдувая передние пряди, о которых он более не заботился. Пока его ноги ступали по вымощенной дорожке, он чувствовал, как мурашки стремительно пробегают от самых ступней, поднимаясь вверх по позвоночнику и проникая в мозг. Казалось, будто галька задевает определённые нервные окончания, заставляя его испытывать эмоции, которых он не собирался испытывать. Некоторые — впервые, а некоторые — никогда. Засунув руки в карманы коричневой кожаной куртки, Нил не мог не задаться вопросом, почему всю его жизнь именно ему приходилось бороться за то, что ему дорого. За тех, кто ему дорог. Он также не мог не напомнить себе ещё раз, что если он не нашёл ответа на этот вопрос за все прошедшие годы, то не найдёт его и сейчас. Особенно не в том состоянии, в котором он находился. Не в том состоянии, в котором они оба находились. Он остановился посреди дорожки, прямо на полпути между полуоткрытыми ржавыми воротами и массивной деревянной дверью, которая так и ждала его. Он повернулся спиной к двери и взглянул на машину Эндрю, припаркованную прямо у ворот. Спустя столько лет Нил всё ещё помнил, как впервые увидел его Мазерати. Как она выглядела. Как выглядел он сам. Как выглядел Эндрю. И пристальный взгляд Эндрю на Нила, ненавидящий всех, кто ездил на этой машине. Если бы Эндрю из прошлого мог увидеть Нила сейчас, за рулём той машины, что он ревностно хранил только для себя и Рене, он бы не поверил своим глазам. Однако Нил вскоре вспомнил, что Эндрю не может этого сделать. Возможно, так было даже лучше. По крайней мере, так Нил говорил себе каждый день, чтобы не провалиться в пучину тьмы и отчаяния. Левая сторона его рта скривилась в гримасе. Он тут же спросил себя, чем это вызвано, но не смог понять. Он сглотнул то, что осталось у него в горле, и глубоко вдохнул, не отрывая взгляда от машины, которую припарковал несколькими минутами ранее. Ему казалось, что выйти из машины — значит оставить Эндрю, но в другой форме. А оставить Эндрю в любой форме было для него почти невозможно. За последние несколько лет он научился цепляться за всё, что хоть немного напоминало ему об Эндрю. И это сделало его ещё большим воплощением зависимости, что связывала их двоих. Зависимости, что удерживала их вместе столько лет. Волоча ноги по вымощенной дорожке, он заставил себя отвернуться от машины и идти навстречу своей судьбе, хоть он и знал, что это лишь начало той боли, которую он испытает в этот день. В этот день, как и в каждый из остальных. По-прежнему засунув руки в карманы — теперь они были сжаты в кулаки, — Нил продолжал идти к двери. Его походка становилась медленнее и медленнее с каждым сделанным шагом. Тяжелым, более неуклюжим. Как будто, пока он смотрел на прошлое, прошлое нашло способ снова завладеть им, не давая ему уйти от него. Когда-либо. Цепи были прикованы к его лодыжкам, его дыхание перехватывало даже от лёгкого ветра, что продолжал дуть. И даже нежное щебетание птицы на заборе не могло отвлечь его от самого себя. От его мыслей. Как и каждый день, он не мог отвести взгляд от плакучей ивы, посаженной справа от дорожки, возвышающейся посреди сада, окружённой десятками цветов, которые должны были пестреть, но каждый раз, когда Нил проходил мимо, они оставались в бутонах. Ему всегда было интересно, почему ива плачет и о чём она грустит. А когда он спрашивал Эндрю, ну, Эндрю не знал, что ответить. Впрочем, никто из них почти ничего не знал. Вопрос о плакучей иве заставил его многое понять о судьбе и воле. Он был настолько уверен в том, что ива не может хотеть плакать, что эта проблема породила поток более глубоких и сложных вопросов, которые он не мог не задавать себе. Спустя годы размышлений о том, зачем природе создавать растение подобной формы, он пришёл к выводу, что не на всё есть ответ. Эндрю поставил бы это утверждение под сомнение, сказав, что ни на что нет ответа на самом деле, но Нил всё равно остался бы недоволен. Причина, по которой плакучая ива имела такую форму, могла быть уникальной, одной на миллион. Однако чем старше он становился и чем больше времени проводил без Эндрю, тем больше в нём росло осознание, что, возможно, Эндрю был прав. Вопрос о плакучей иве был только началом. Как только у Нила появилось больше времени, чтобы поразмышлять о жизни, он начал понимать, что всё вокруг него мимолётно. Именно в этот момент всё и началось. Именно в этот момент начался упадок Нила. Стремительно и незаметно. Всё дело было в философских вопросах, которых Эндрю всегда учил его избегать. Зачем мы существуем? Зачем мы умираем? Существует ли Бог? Довольно скоро они стали касаться самого Нила. Почему всё плохое случается с хорошими людьми? Почему он выбрал меня? Действительно ли он выбрал меня? Холодное заявление Эндрю: «У людей слишком много свободного времени» — с каждой прошедшей секундой становилось всё более и более понятным. Иметь мысли только о самом себе было настолько мучительно для Нила, что он не знал, как с этим справиться. Он не привык ставить себя на первое место и не знал, как это делать. Так, в тот момент, когда он осознал, что остался один — а он надеялся, что этого никогда больше с ним не случится, — ему показалось, что он падает в пустоту. Пустоту его прошлого, его страхов, того человека, которым он был. Внезапно кошмары вновь стали явственно приходить в его сон. И в эти разы рядом не было Эндрю, который мог бы его успокоить. Не было тёплого тела, к которому можно прижаться, не было души, на которой можно сосредоточиться. Только он сам, снова. Его единственным оружием был Эндрю. Это всегда был Эндрю. И когда Эндрю не было рядом — или он не был собой, — всё, что напоминало Нилу о нём, мгновенно превращалось в якорь, за который можно ухватиться, в чёткое присутствие единственного человека, с которым он по-настоящему чувствовал себя живым. Единственного человека, с которым он мог быть самим собой. Не сводя глаз с плакучей ивы, Нил напомнил себе, что Эндрю сказал бы ему двигаться дальше и не задерживаться слишком долго. Чем глубже ты погружаешься в воспоминания, тем больнее их покидать. Он втянул немного воздуха через нос, достал из кармана оранжевый носовой платок и поспешно высморкался. Он посмотрел себе под ноги, а затем вновь поволочил их ко входу. Других остановок не было. Он просто наблюдал за своими шагами, за галькой под стоптанными ботинками, пытаясь сосредоточиться на чём-то, кроме своей боли. Каменные ступени, ведущие к двери, были чистыми, как и всегда. К дверному косяку была прислонена метла, около кучки сухих листьев, разбросанных ночным ветром, которые кто-то заботливо подмёл. Лампа справа от двери отключилась несколько минут назад, насколько Нил мог предположить. Так было каждое утро. Он позвонил в дверь указательным пальцем и стал ждать. В последнее время ожидание стало его рутиной. Однако он не возражал. «Чего бы это ни стоило, как бы ни было больно, я буду ждать». «Лучше бы тебе не делать это». Не прошло и минуты, как дверь открыла незнакомая девушка. Она выглядела очень молодо, подумал Нил. Её короткие блондинистые волосы слегка завивались у плеч, слегка подпрыгивая по бокам. Несколько пастельно-голубых прядей пробивались сквозь светлую копну, совпададая с цветом глаз. На секунду Нилу показалось, что он перенёсся на пятьдесят лет назад, в тот самый первый раз, когда увидел её. Его сердце перевернулось в груди, а перед глазами всё поплыло. Вид этой девушки что-то в нём сместил, словно он больше не понимал, на кого смотрит. Кем он был теперь. — Здравствуйте, — мягко сказала она, застенчиво улыбнувшись. — Чем я могу вам помочь, сэр? Нил признал, что даже голос звучал так же. В этот момент он понятия не имел, было ли это каким-то тончайшим эффектом плацебо или же он действительно смотрел на очень юную версию Рене. — Сэр? — вновь спросила она, медленно приподняв светлые брови. Нил, чей взгляд всё ещё не отрывался от её глаз, почувствовал, как в его мозгу промелькнула стремительная мысль, словно он надолго выпал из реальности. — Э-э, — пробормотал он, пытаясь сосредоточиться на её мягком выражении лица. — Я здесь, чтобы увидеться с ним. На её лице отразилось замешательство, как будто она понятия не имела, о ком он говорит. — Простите, сэр. С кем, с ним? Нилу показалось, что земля уходит у него из-под ног. Конечно, она понятия не имела, кто он такой. Как Нил мог требовать подобного? Откуда всем, кроме него, было знать, кто он такой? В этот момент ему показалось, что он сходит с ума. Впервые Нил почувствовал себя старым. И он ненавидел это. — Прошу меня извинить. Его зовут Эндрю. Эндрю Миньярд, — сказал он практически шёпотом. Она мягко кивнула и отошла в сторону, пропуская его внутрь. Она пригласила его войти лёгким взмахом руки. Он вошёл внутрь и, пересекая порог, ощутил то же чувство, что и каждый раз прежде. Белые стены, что окружали его, с каждым днём казались всё стерильнее, словно пространство со временем становилось всё более и более тесным. Белые стулья по обе стороны по-прежнему пустовали, бесстрастно прислонившись к голым стенам. Белый стол находился слева, перед огромным окном, выходящим в сад, отражая серость снаружи даже находясь внутри. Здание было настолько бледным, что даже тусклость серых облаков казалась цветной. Нил проследовал за молодой медсестрой к ресепшену, глядя на её белый халат со спины и понимая, насколько разителен контраст между бледностью её волос и одеждой. Единственным настоящим цветом, что освещал комнату, был нежный оттенок её голубых прядей — робкая ниточка к счастью в самом печальном месте, которое он когда-либо знал. Девушка встала за стойку и начала быстро печатать на компьютере. Она почесала голову левой рукой, двигая мышкой и продолжая стучать по чёрной клавиатуре. Нил стоял с другой стороны, всё ещё засунув руки в карманы, и смотря вниз, потому что он физически не мог смотреть куда-то ещё, в пространство вокруг него. Единственным звуком, что эхом разносился по комнате, было клацанье клавиатуры, которое казалось ему бесконечной петлёй. — Хорошо, — наконец сказала она, улыбнувшись. — У Эндрю сейчас посетитель. Однако визит скоро подойдёт к концу, и у вас будет пятнадцать минут на посещение. Вы можете присесть вон там, пока ждёте, сэр. — Пятнадцать минут? — спросил Нил, глядя в её голубые глаза. — Пятнадцать, сэр. Какие-то проблемы? — Обычно меня пускают на столько, сколько я захочу. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыла его. Она подняла палец вверх, словно хотела попросить Нила подождать секунду, и опустилась на колени за стойкой, а затем поднялась обратно с большой книгой в левой руке. Она начала листать её, а затем спросила Нила, как его зовут. — Нил Джостен, — сказал он, глядя на перелистываемые страницы книги. Он заметил, что она была странице с буквой М, вероятно, в поисках фамилии Эндрю. Она провела пальцем по мелким строчкам, сначала по вертикали, а затем по горизонтали, пока не нашла то, что искала. — Ох, — сказала она, остановившись пальцем на имени Нила в строке, гласящей Миньярд, Эндрю. Рядом с именем Нила в столбце экстренных контактов значились имена Аарона и Рене. — Простите, мистер Джостен, я не знала, что вы в списке особых посетителей. Когда человек перед вами выйдет, я лично провожу вас в палату Эндрю. А пока вы можете присесть вон там, прямо за вами, пока ожидаете. Нил подождал несколько секунд, прежде чем спросить, может ли он узнать, кто был в палате с Эндрю в этот момент. Она перевела взгляд на свой компьютер, а затем вновь обернулась на него и сказала: — Мисс Уокер-Рейнольдс. Она была первой посетительницей за утро. Они оба ненадолго замолчали, а затем она робко спросила: — Могу я задать вам вопрос? Нил не знал, что ответить. Он никогда не знал, как отвечать на подобные вопросы, потому что считал, что нет смысла спрашивать, стоит ли это делать. Просто перейдите сразу к сути, чёрт возьми. Казалось, она сумела прочесть его мысли, потому что не стала дожидаться ответа. — Эндрю в плохих отношениях с братом… эм… Аароном? — спросила она, глядя в книгу, чтобы прочитать имя Аарона. — Он не появлялся уже несколько месяцев, а когда я пытаюсь ему позвонить, его жена всегда берёт трубку и говорит, что он недоступен. В последнее время она даже перестала отвечать. Не то чтобы Эндрю спрашивает о нём, но я знаю, что он очень заботился о своём брате. Я хотела узнать, не в курсе ли вы их ситуации, чтобы я понимала, что делать. — Аарон мёртв, — выплюнул Нил, глядя ей прямо в глаза. — Он умер в январе. И Эндрю знает, я сказал ему летом. В его голосе не было никаких эмоций, когда он сообщил о смерти одного из своих бывших сокомандников. На него лично вся эта ситуация никак не повлияла, но смерть оставалась смертью. И поскольку так и было, то, как смерть Аарона отразилась на Эндрю, ударило по Нилу сильнее, чем он мог себе представить. — Полагаю, вы можете удалить его из списка экстренных контактов. Кейтлин не может им считаться. Они с Эндрю друг друга недолюбливали, — сказал Нил, предупреждая следующий вопрос медсестры. Она кивнула и одними губами произнесла: — Извините, — зачеркнув имя Аарона в книге. Больше она ни о чём не спрашивала. Взгляд Нила говорил больше, чем любые слова. Она одарила его улыбкой, в которой было больше жалости, чем любезности, пока она смотрела на то, как он идёт к стульям, повернувшись к ней спиной. Сев, Нил вынул руки из карманов. Глядя на шрамы на них, он не мог в очередной раз не заметить, как старая кожа начинает обвисать на его тонких пальцах. Морщины сами по себе выглядели как шрамы и отметины, и Нилу видеть это отвратительное зрелище было больнее, чем шрамы, которые он получил много лет назад. Он ненавидел смотреть на свои руки, как ненавидел смотреть на всё остальное своё тело, что он стал делать гораздо чаще за последние несколько лет. Осознание того, что он стареет, было для Нила большим поражением, чем состояние его тела в молодости. Ему всегда было тяжело смотреть на своё отражение в зеркале, на ожог на плечах и отметины по всему телу, на шрамы, на порезы. Но в последнее время они стали для него ещё большим бременем, чем когда-либо, потому что он знал, что люди его жалеют. Он знал, что они пялятся на него и думают, как печально видеть старика с такими шрамами на теле. И он ненавидел это. Он всегда ненавидел, когда люди сочувствовали ему, жалели его. Ему не нужна была их жалость, ему ничего от них не было нужно. Пока он ждал, когда Рене выйдет из палаты, он увидел, как по коридору навстречу ему идёт маленький мальчик, держась за руку матери. Медсестра прикрыла за ними дверь и пригласила мать пройти с ней к ресепшену. Женщина опустилась на колени, чтобы поговорить с сыном, и указала на стул рядом с Нилом. Он кивнул и подошёл, чтобы сесть прямо рядом с ним. Нил не смотрел на него, но знал, что мальчик на него смотрит. Он чувствовал на себе его взгляд, но на этот раз он был иным. — Мне нравятся твои волосы, — сказал мальчик тоненьким голосом. Он быстро болтал ногами под стулом, держась руками за края сидения. — Я никогда не видел никого с таким цветом волос. — Спасибо, — сказал Нил, бросив на него быстрый взгляд. — И у тебя тоже голубые глаза! Прямо как у меня, — продолжил он, и на его лице появилась лёгкая улыбка. Нил не мог ничего сказать — он даже не знал, что ему ответить, — а мальчик продолжал: — Ты знаешь моего дедушку? Нил покачал головой. — Не знаю. Как его зовут? — Джонатан. Как тебя зовут? — Нил, — сказал он. — А тебя? — Меня зовут Натаниэль. Нил почувствовал, как кровь в его жилах мгновенно застыла. На секунду он выпал из разговора и мог только смотреть на лицо мальчика. Внезапно всё, что он мог видеть, было только это имя. Этот человек. Человек, которым он являлся. И снова он не знал, было ли это эффектом плацебо или каким-то психическим состоянием, что ударили по нему, но он был готов поспорить, что он смотрит на самого себя. Нил поджал губы и осторожно кивнул. Натаниэль посмотрел на мать, указал на неё и затем сказал: — Это папа моей мамы. Я помню, как играл с ним каждый день, пока он не переехал сюда. Теперь я не могу, потому что он постоянно спит. — Ты часто сюда приходишь? — спросил Нил, и ребёнок покачал головой. — Это второй раз. Мама не хочет, чтобы я приходил навестить дедушку. Думаю, она не хочет, чтобы я видел, как она плачет. Но я всё равно прихожу. Нил глубоко вдохнул и перевёл взгляд на женщину. Она тихо разговаривала с медсестрой, пока та снова что-то печатала на компьютере. Нил не слышал о чём они говорят, но мог себе представить. Он чувствовал то же, что чувствует она. — Мне кажется, мой дедушка совсем на тебя не похож, — сказал мальчик, заметив, что он сосредоточил своё внимание на ком-то другом. Нил подумал, что ему стоит побыть с Натаниэлем, потому что тот был один. — Ты выглядишь как постаревший молодой парень. Я хочу выглядеть как ты, когда состарюсь. — О, не думай о старости. У тебя вся жизнь впереди. К тому же ты же не хочешь, чтобы у тебя были эти шрамы, — сказал Нил, указывая на шрамы, которые испещряли его лицо, словно кусочки пазла. — Хочу. Я думаю, что они уникальные. Я никогда не встречал таких, как ты. Ты, должно быть, очень особенный, — сказал мальчик, улыбнувшись ему. Нил едва незаметно кивнул. — Мне так не кажется. — Но так кажется мне. Моя мама всегда говорит мне, что не стоит слушать, что говорят другие, но я хочу, чтобы ты мне поверил. — Может, тебе стоит почаще прислушиваться к своей маме. — Что ж, тебе стоит прислушаться ко мне. И я говорю, что ты особенный, так что тебе тоже стоит об этом задуматься. У тебя есть внуки? Нилу показалось почти забавным, то, как быстро Натаниэль смог сменить тему разговора. Это определённо было свойственно детям, потому что Нил уже не в первый раз имел с ними дело, но какая-то часть его сознания подсказывала, что для Натаниэля эта тема действительно была закрыта. Он сказал то, что хотел сказать, а затем сменил тему. Не было смысла поддерживать мёртвый разговор. — Нет. — А ты хочешь? — Я никогда об этом не задумывался. — А твоя жена? — У меня нет жены, малыш. — Значит, муж? Или дочь? — У меня не может быть дочери без жены, — сказал Нил, уходя от вопроса о муже. — Конечно, может. У моей мамы нет мужа, но у неё есть есть я, — сказал Натаниэль, указывая на свою маму. — Сколько тебе лет, Натаниэль? — спросил Нил, приподняв брови. — Пять, — гордо ответил он. — А тебе? — Я слишком стар, чтобы ты знал это число. — Я умею считать до тридцати и не думаю, что ты настолько старый. Правый уголок губ Нила приподнялся. — Мне было тридцать много лет назад. — Я так не думаю. Моей маме двадцать семь, но её папа очень старый. Это потому что её удочерили. Мой дедушка очень старый. Ну, очень старый. Нил больше не задавал вопросов о возрасте. Ему и не нужно было, потому что Натаниэль тут же сменил тему на что-то другое. — Если хочешь, ты можешь быть моим дедушкой. У меня только один дедушка, а у всех моих друзей — по два. Хочешь стать моим дедушкой? — Натаниэль, — донёсся до Нила мягкий женский голос. Они оба посмотрели наверх и встретились глазами с мягким взглядом женщины. У неё были длинные каштановые волосы, собранные в хвост, и большие квадратные очки на кончике носа. Её тонкие губы были слегка приоткрыты и растянуты в улыбке. — Ну же, Натаниэль. Пойдём. Она на секунду перевела взгляд на Нила, пока Натаниэль вставал, и одними губами произнесла тихое «спасибо». Нил понятия не имел, за что она его благодарит. За то, что позволил её ребёнку поговорить с незнакомцем? За то, что выслушал его? Нил никого бы не благодарил за подобное. — До свидания, Нил. Надеюсь, ты хочешь стать моим дедушкой однажды, — сказал Натаниэль, держа мать за руку. Нил ничего не ответил. Он не улыбнулся, не кивнул, не покачал головой. Он просто сидел и смотрел, как они уходят, а Натаниэль улыбается ему на прощание. Он не выглядел расстроенным тем, что Нил не ответил на его вопрос. Он не выглядел злым из-за этого. Он выглядел умиротворённым, почти счастливым, и Нил не мог понять почему. Как кто-то, кто носит это имя, может так выглядеть. Может так себя вести. Нил не мог, пока не стал Нилом. Поэтому для него это было чем-то невозможным для понимания. Он знал, что носить это имя не обязательно означает прожить ту же жизнь, но раньше он не встречал никого с таким же именем. Как будто его только что перенесло на шестьдесят лет назад и он не мог выбраться из этого замкнутого круга. Он видел себя, но в то же время совершенно незнакомого человека. — Нил, — наконец донёсся до него знакомый голос. Кто-то тряс его за плечо, поглаживая его куртку осторожным прикосновением. — Ты со мной? Он слегка потряс головой и пару раз моргнул, чтобы вновь сосредоточиться. Он обнаружил, что всё ещё смотрит на дверь, но там уже никого не было. Натаниэля и его матери там больше не было. Он спросил себя, сколько времени он тупо пялился на что-то перед собой, чего на самом деле не было. — О, теперь ты со мной, — сказала Рене, улыбнувшись ему, когда он посмотрел на неё. Она сидела рядом с ним, прямо на том месте, где сидел Натаниэль, и по-прежнему держала руку на его плече. — Ты видела этих двоих? — спросил Нил, намекая на Натаниэля и его мать. — Видела кого? — Мальчика и его маму. Клянусь, они только что вышли за дверь. Рене покачала головой. — Нет, Нил. Я их не видела. Должно быть, они ушли до того, как я вышла из палаты Эндрю. «Да, наверное, так и есть», — подумал Нил. Он предпочёл думать так, потому что другая мысль заключалась в том, что он сходит с ума. А этого он не смог бы вынести. Он уже потерял Эндрю; он не мог потерять ещё и самого себя. — Да, наверное, — сказал Нил и опустил взгляд к ногам. — Как ты? — спросила Рене, положив руку на бедро Нила. Нил пожал плечами. — Хуже, чем вчера, но лучше, чем завтра. Что насчёт тебя? — У меня всё хорошо, — ответила она, всё ещё улыбаясь. Между ними повисла тишина. Такое случалось часто, но их обоих это, похоже, устраивало. В их полной хаоса жизни иногда было неплохо просто остановиться и быть. Существовать в тишине. — Ты сильная, — сказал Нил в какой-то момент. — Прийти сюда без Эллисон. — Что ты имеешь в виду? — Я бы не пришёл сюда один, если бы у меня был кто-то. — Но я не одна, когда здесь. У меня есть он, — ответила Рене своим обычным спокойным голосом. — Эллисон — человек, которого я люблю больше всего на свете: у нас одна фамилия, одна семья, один дом, но у нас разная жизнь. У неё своё, а у меня своё. И это то, что я должна сделать сама. Это то, что я хочу делать сама. — Ты думаешь? Что у тебя есть он, я имею ввиду? — спросил Нил, сосредоточившись на первой части предложения Рене. — Конечно, есть. Он всегда будет у меня, а я всегда буду у него. Он мой лучший друг, — мягко сказала она. — Хоть он и не всегда узнаёт меня, я знаю, что он всё ещё здесь. Где-то там, погребённый под всеми этими лекарствами и обезболивающими, Эндрю всё ещё существует. Со своим характером, сухими ответами и скрытой любовью. Он всё ещё здесь, и так будет всегда. Морщины, пустые глаза, усталый взгляд не сделают его менее твоим Эндрю. Они просто скрывают его от тебя, но не отнимают. Если ты хочешь, чтобы он был здесь, он будет. А я так сильно хочу, чтобы он был здесь, что верю, что так и есть на самом деле. — Но он существует, Рене. Я хочу, чтобы он жил, — ответил Нил, взмахивая обеими руками. — Я хочу, чтобы он стал таким же, как прежде. Я не хочу, чтобы он прозябал в постели целыми днями, едва ли узнавая окружающих. — Иногда лучше существовать, чем вообще ничего не иметь. Мы не всегда получаем то, чего хотим, и ты это прекрасно знаешь. Ты не нуждаешься в моих объяснениях. Ты знаешь, какой тяжёлой может быть жизнь, особенно для таких людей, как мы. Несправедливо, что жизнь так сурова к таким хорошим людям, как ты и Эндрю, но тебе придётся с этим справиться. — Я не могу больше мириться с этим, — прошептал Нил. — Я и не говорила тебе мириться. Я сказала, что нужно с этим справляться. Ты должен быть стойким и принимать вызовы, которые бросает тебе жизнь. Ты занимался этим всю свою жизнь и должен продолжать в том же духе. Я знаю, что ты устал, и знаю, что Эндрю устал тоже. Но иногда всё, что нам остаётся, — идти вперёд с высоко поднятой головой. Нил не мог отвести взгляд от своих рук, переплётенных, зажатых между коленями. Рука Рене всё ещё лежала на его бедре, и он чувствовал на себе её взгляд. Если бы он посмотрел в сторону, то увидел бы её лицо сквозь рыжие пряди волос на лбу. Она выглядела так, словно не постарела ни на день. В её волосах не было голубых прядей: их не было уже очень давно, хотя она по-прежнему стриглась под каре. Единственным признаком старения, который она носила на себе, был цвет её волос — теперь они были седыми. Её голубые глаза были холодны, как лёд, как и накрашенные ногти. На её лице всегда было мягкое выражение, которое было присуще ей с тех пор, как Нил познакомился с ней. Он не припоминал, чтобы Рене была неспокойной когда-либо, и не думал, что она может выглядеть иначе. — Ты гораздо лучший человек, чем я, Рене. И это ещё лишь одно подтверждение этому, — наконец сказал он, повернув к ней голову. Она снова мягко улыбнулась. — Я плохой человек, который изо всех сил старается быть хорошим, Нил. — Надеюсь, ты понимаешь, что уже давно достигла своей цели. Между ними вновь повисла тишина. Прошло несколько минут, прежде чем Рене заговорила снова. — Он спрашивал о тебе сегодня, — сказала она, и Нил словно засветился на мгновение. Он спрашивал о тебе сегодня. Он спрашивал о тебе сегодня. Он спрашивал о тебе сегодня. Эндрю спрашивал о нём. — Что он сказал? — спросил Нил, чувствуя, как сердце в его груди колотится. Каким бы ни был ответ Рене, Нил знал, что он его устроит. Потому что всё, что было важным — Эндрю всё ещё помнил его. И этого было для него достаточно. — Он просто спросил, где ты. Я сказала ему, что ты приходил вчера и пробыл с ним около двух часов. — Он не помнил, да? — снова спросил Нил, и его взгляд потемнел, когда он понял, что Рене замолчала. В ответ она покачала головой, а уголки её губ слегка приподнялись в полуулыбке. — Нет, не помнил. Но он помнит тебя, и это единственное, что имеет значение. Нил предположил, что она, должно быть, была права. То, что Эндрю помнил его среди всех, кого он видел каждый день, — медсестёр, врачей, бывших сокомандников, — было почти честью. Он достиг той точки, когда состояние человека, с которым он провёл всю свою жизнь, стало настолько плохим, что он чувствовал себя особенным только потому, что он его помнил. Не то, кем он был, не то, как он выглядел, не то, кем он для него являлся. Просто его. И этого Нилу было достаточно. Что-то лучше, чем ничего, даже если это что-то — всего лишь проблеск. — Он... узнаёт тебя? — почти шёпотом спросил он у Рене. — В большинстве случаев нет. А когда я говорю ему, кто я такая, он либо игнорирует меня, либо кивает в знак понимания. Но я знаю, что на самом деле он не понимает, — тихо ответила она. — Как тебе удаётся не сорваться? — снова спросил Нил, задавая вопрос за вопросом. — Я срываюсь, Нил. Я ломаюсь каждую ночь в постели, потому что мой лучший друг больше не знает, кто я такая. Он не может доверять мне, как раньше. Дорога домой из этого места — сущий ад, особенно в дни, когда я приезжаю сюда только для того, чтобы увидеть, как он спит. Не говоря уже о том, когда он срывается прямо у меня на глазах. Но я не сдаюсь. Я приезжаю сюда ради нас обоих. Я просто знаю, что, хотя его разум не узнаёт меня, это делает его душа. И эта мысль приносит мне покой и силы продолжать. Нил понятия не имел, как Рене удавалось сохранять самообладание. Как у неё ни разу не дрогнул голос, когда она говорила об Эндрю. Она не боялась говорить о своих чувствах: она никогда этого не делала. Она всегда была готова быть осуждённой, но не осуждать. Она была человеком, кто открывает своё сердце людям, о которых она заботится, и делала это так спокойно и естественно, что невольно выходило делать то же самое. Она всегда казалась человеком, в мире со всем миром, даже несмотря на то, что вокруг неё происходили войны. Она делала всё возможное, чтобы выступать посредником и поддерживать здоровые отношения с остальными. Она делала всё возможное, чтобы делать окружающих её людей счастливыми и умиротворёнными. — Чем чаще я сюда прихожу, тем больше мне кажется, что я его теряю. С каждым днём он отдаляется от меня всё больше, а я заперт в ледяной клетке и смотрю на то, как он сгорает. И я ничего не могу сделать. — Я знаю, Нил. Но ты не обязан спасать всех. — Не всех. Его. — Я знаю, что никто не имеет значения для тебя, когда дело касается его, и я это понимаю. Но иногда нам остаётся только сидеть и наблюдать за чужими планами, даже если они нам не нравятся. — Я не могу смотреть, как он умирает, Рене. Я просто не могу. Я не знаю, что мне делать. Рене потянулась к нему, её ладонь теплым весом опустилась на его руку. — Тогда не смотри, как он умирает. Смотри, как он живёт. Даже если это не так, как тебе бы хотелось. Даже если это больно. Нил с трудом сглотнул. Он ненавидел то, как легко она облекала мысли в слова, как она превращала невыносимое в почти терпимое. Почти. — А что, если от него ничего не осталось, чтобы смотреть? — его голос прозвучал надломлено, едва громче шёпота. — Осталось, — она крепче сжала руку, заземляя его. — Он спрашивал о тебе, не так ли? Нил судорожно выдохнул. Это так. Эндрю спрашивал о нём. Это было немного, но этого было достаточно.