Часть 2: УТЕШЕНИЕ

solace: [ˈsɒləs] чувство эмоционального комфорта, когда вы расстроены или разочарованы; человек или предмет, который помогает вам почувствовать себя лучше или счастливее, когда вы расстроены или разочарованы.

 

Коридор был пуст. Нил был пуст. Его желудок был пуст, его сознание было пусто. Его сердце было пусто. Казалось, всё вокруг идеально отражало дыру в его душе.   Коридор был светлым, а Нил нет. Потому что только Эндрю мог быть светлым. Только Эндрю мог быть таким же неземным и чистым, как белый цвет. Это единственное, что Нилу нравилось в хосписе. Он был чистым и белым. Прямо как Эндрю. Он был тихим, как и Эндрю. Но Нил знал, что Эндрю бы это не понравилось. Эндрю бы не понравилась так много тишины, так много покоя, потому что тогда всего этого стало бы слишком много.   Всё, что касалось Эндрю, должно было быть сбалансированным. Вокруг него не должно было быть слишком шумно, иначе этого было слишком много, чтобы он мог выдержать. Но в то же время не должно было быть слишком тихо, иначе это заставило бы его почувствовать себя некомфортно. Эндрю всегда отрицал это, вне зависимости от обстоятельств, но Нил знал. Он мог понять это по его взгляду. Он мог всегда понять это по его взгляду.   При каждом шаге ботинки Нила слегка прилипали к белому полу. Тихий стук подошв был единственным фоновым шумом, что мог заглушить тишину его мыслей. Он шагал медленно, перенося вес тела с одной ноги на другую. Проходя мимо закрытых дверей, он не мог не задаваться вопросом, кто скрывается за каждой из них. Его мысли бессвязно блуждали, представляя самые неожиданные многообразия лиц и эмоций. Возможно, за одной из них находилась женщина, которая когда-то была художницей, а теперь больше не могла держать в руках кисти. За следующей, возможно, был политик, который постоянно брал взятки. А за то, может быть, находился человек, который ничем не занимался всю свою жизнь, кто просто сидел на диване и абсолютно ничего не делал.   Иногда Нил задавался вопросом, какой была бы его жизнь, если бы он ничего не делал. Он всегда говорил себе, что «если» ничего не исправит. Прошлое нельзя изменить, если добавить «если» в свою историю. Что сделано, то сделано, и как бы он ни старался и ни думал о том, как бы он мог поступить в определенной ситуации: ничего не изменится. И всё же каким-то образом Нил часто ловил себя на том, что думает о своей прошлой жизни, пытаясь взглянуть на нее с другой точки зрения.   Что, если бы по итогу ему понравилась жизнь, уготовленная ему отцом?   Что, если бы мать не забрала его?   Что, если бы он родился в другой семье?   После долгих лет размышлений над этой мыслью, зачастую лёжа в постели, устремив взгляд в пустой потолок спальни, Нил пришёл к заключению, что, возможно, ему бы понравилась мирная жизнь. Жизнь ни о чём.   Люди, у которых ничего нет, хотят всего, а люди, у которых есть всё, не хотят ничего.    Но затем Нил снова подумал, что он создан для жизни в бегах. Для жизни в спешке, нестабильности, страхе найти причину остаться. Потому что большую часть своей жизни Нил считал, что найти причину остаться — значит принести себя в жертву. Просто сдаться, не углубляясь, и преподнести свою собственную голову на блюдечке с голубой каёмочкой. Нил тихо выдохнул, чувствуя, как вес его мыслей сдавливает рёбра, словно железная клетка. Коридор тянулся бесконечной дорогой выбеленных дверей и стерильного воздуха, но его ноги двигались сами собой. Он не знал, куда идет, знал только, что должен продолжать идти. Если он остановится, тишина поглотит его целиком. Он дошел до конца коридора, где из окна открывался вид на улицу. Город был далеко отсюда, лишь далёкий гул, словно воспоминание, отказывающееся меркнуть. Нил прижал пальцы к холодному стеклу, заземляя себя осязанием. Он представил, что сказал бы Эндрю, будь он здесь. «Ты выглядишь жалко». Эта мысль почти заставила его улыбнуться. Почти. По правде говоря, Эндрю всегда видел его насквозь: за напускным безразличием, за слоями тактики выживания, которые Нил выстраивал годами. И Нил тоже видел Эндрю насквозь. Он знал, как Эндрю ненавидит тишину, но ещё больше ненавидит шум. Как он терпеть не может прикосновения, но позволяет, когда это важно. Только когда это Нил. Как он удерживает на себе своих призраков, иных, чем у Нила, но таких же тяжёлых. Может быть, поэтому Нил продолжал возвращаться, даже сейчас, даже после всего. Потому что Эндрю был единственным человеком, кто заставлял его чувствовать, что остаться — не значит сдаться. Позади него со скрипом открылась дверь, вырвав его из раздумий. Звук был тихим, едва различимым, но в тишине хосписа он прозвучал как выстрел. Нил обернулся с участившимся пульсом. Из одной из палат вышла медсестра с непроницаемым выражением лица. На долю секунды Нилу показалось, что она может назвать его имя, сказать ему что-то, чего он не хотел слышать, что-то, что пошатнёт хрупкое равновесие, за которое он цеплялся. Но она лишь кивнула ему, вежливо, но отстранённо, прежде чем скрыться в коридоре. Нил сглотнул, и его ноги, прежде чем он успел усомниться, сами понесли его к двери, которую она оставила открытой. А затем он вошёл внутрь. Комната была такой же белой, как и коридор, за исключением синей картины на стене слева, прямо за дверью. Издалека она могла показаться маленьким окошком в совершенно иной мир, как будто, открыв его, можно было вдохнуть совершенно иной воздух. Но за ним не было никакого мира, на картине не было никакого окна. Только тёмно-синий оттенок темноты и клаустрофобия палаты. Прямо перед ним, на большой белой стене напротив двери, было настоящее окно. Почти непропорциональная французская дверь занимала большую часть белой стены, открывая вид на сад и серое небо этого осеннего утра. Ветер слегка колыхал то, что осталось от листьев на коричневых ветвях деревьев, провожая их в последнее путешествие перед тем, как они коснутся земли. Нил подумал, что Рене была ветром для Эндрю: она была с ним на протяжении всего его свободного падения, делая его менее жёстким и не таким стремительным. Она пыталась заставить его лететь по горизонтали, а не толкала вниз, за пределы его выдержки. Она хотела, чтобы у него было больше времени. Времени, чтобы он понял, кто он такой и на что способен. Кем он способен быть. По мнению самого Нила, он никогда не смог бы стать для Эндрю тем самым ветром. Он был либо слишком грубым, либо слишком мягким, а для Эндрю всё сводилось к балансу. Балансу, который могла обеспечить только Рене, когда она имела с ним дело. Никто не занимал в сердце Эндрю такого места, как Рене. Это отличалось от пространства, которое Нил занимал в сердце Эндрю. Нил был любовью, но Рене была чем-то иным, чем-то, что нельзя описать словами. Чем-то, что было только между ними. У них было что-то своё. В отличие от большинства других пациентов хосписа, Эндрю жил в одноместной палате. Его кровать стояла напротив картины, справа от двери, пластиковое изголовье упиралось в стену. Над ним были установлены небольшие шкафчики, в которых хранилось что-то, о чём Нил понятия не имел. В углу стояла вешалка, и куртка Эндрю всё ещё висела на ней. Та самая, в которой он был в день поступления. Та самая, которую ему больше ни разу не удалось надеть. Справа от кровати стояла тумбочка; тумбочка, которую Нилу не довелось открыть. А если бы и довелось, то он бы не стал. Он слишком боялся увидеть одежду, принадлежавшую прошлому Эндрю, тому Эндрю, которого, возможно, здесь больше не будет. Никогда. В левом углу, рядом с большим окном, стояли два кресла, такие же синие, как и картина. В том, что было ближе к окну, сидел Эндрю и глядел на бесцветный сад. Или, может быть, на второе кресло: Нил не мог сказать наверняка. Рядом с ним стоял кислородный аппарат — его нынешний лучший друг до самого последнего дня. Нил прикрыл за собой дверь и медленно направился к Эндрю. Ступив на деревянный пол, Нил взглянул на мужчину, которого любил всю свою жизнь. Его белоснежные волосы по-прежнему были аккуратно уложены, как и всегда, с пробором сбоку. Левая рука полулежала на груди, опираясь на скрещенные колени, а правой он подпирал подбородок. Нил не мог видеть его целиком, но чувствовал его ледяной взгляд, устремлённый в окно, с тёмными мешками под глазами, словно служившими щитом для его зрения. Кожа Эндрю постарела, как и кожа Нила, но татуировки всё ещё были чётко видны, словно это была последняя часть его, что осталась от него прошлого. Того человека, которым он когда-то был. Неизгладимый след его борьбы, который переживёт и жизнь, и смерть. — Надеюсь, у тебя есть сигарета, — донёсся до Нила голос Эндрю, и Нилу показалось, что это сон наяву. В первые секунды ответа не последовало. Эндрю не обернулся; Нил продолжал идти до тех пор, пока не дошёл до кресла, стоявшего ближе к окну. Он сел, но взгляд Эндрю не встретился с его. Он смотрел в окно, в пространство между головой Нила и занавеской. Нил слегка повернулся, чтобы проверить, на что смотрит Эндрю. Ничего особенного не привлекло его внимания, так что он понял, что Эндрю, возможно, и правда в порядке. Было время — когда им ещё не было восьмидесяти — когда Нил начал ловить Эндрю на взгляде в никуда. — Ты снова уставился. — Уставился на что? — На ничто. — Это не ничего. Просто... думаю. — Думаешь о чём? Ты никогда не рассказываешь мне. — Это не имеет значения. — Не имеет значения, да? Ну, раз это не имеет значения, зачем ты продолжаешь это делать? — Потому что иногда проще не смотреть на ничего, чем смотреть на что-то. — Я не понимаю. — Однажды поймёшь. Или нет. Это не моя грёбаная проблема. Прошли годы, а Нил так и не понял. Он не мог этого понять. Нил тихо выдохнул, наблюдая за тем, как пальцы Эндрю подрагивают на подлокотнике. На секунду ему показалось, что момент упущен, что разум Эндрю снова погружается в себя, отступая в туман. — Ты выглядишь дерьмово, — пробормотал Эндрю. Нил моргнул. Это было немного, но хлёстко. Это был он. За эти несколько минут Эндрю сказал ему больше, чем за всю прошлую неделю. У Нила вырвался смешок, прежде чем он успел его сдержать. — И ты прекрасно выглядишь, — парировал он. Эндрю хмыкнул неубеждённо. — Я знаю, — теперь его голос звучал тише, словно он не был уверен в том, что верит себе сам. Нил с трудом сглотнул. Он провёл столько дней, сидя в этой палате и наблюдая за тем, как Эндрю дрейфует между сознанием и забытьем. Чаще забытьем. Бывали дни, когда Эндрю смотрел на него пустым взглядом, вежливо, но отстранённо, словно Нил был незнакомцем, занимавшим слишком много места. Бывали дни, когда Эндрю вообще почти не разговаривал. Но в этот день Эндрю был здесь. И Нил не знал, как долго это продлится. — Надо было взять сигареты, — сказал Нил, просто чтобы заполнить тишину. Губы Эндрю дрогнули. — Ты бросил. Сердце Нила ёкнуло. Когда он впервые встретил Эндрю, ещё до того, как ему исполнилось девятнадцать, никотиновая зависимость Нила отравляла не его лёгкие. Она отравляла его душу. Он просто поджигал сигарету и смотрел, как она сгорает до фильтра, не сделав ни одной затяжки. Он словно хотел оживить в своей душе воспоминания. Воспоминания об утерянном, воспоминания о матери. Однако чем старше он становился и чем больше окружал себя людьми, кто не мог жить без курения, тем больше он начинал воспринимать сигареты как ещё один способ уйти от реальности. Он начал курить на постоянной основе в зрелом возрасте и продолжал делать это годами. Десятилетиями. С того дня, когда Эндрю начал медленно ускользать из его рук, Нил больше не притрагивался к сигаретам. Они стали отвратительны. Они не были тем, за что можно было уцепиться, потому что они напоминали ему об Эндрю. Они стали чем-то, что отталкивало его. — Ты помнишь это? Эндрю ответил не сразу. Его взгляд снова упал на окно, словно ответ мог быть написан где-то в порывах ветра. — Я не знаю, — наконец признался он. — Я просто сказал это. Но это кажется правдой. У Нила сжалось горло. Он подумал о том, чтобы рассказать Эндрю всё: обо всех днях, что он просидел в этом самом кресле, о каждом разе, когда он уходил и возвращался только для того, чтобы встретить пустой взгляд. О том, как больно было снова и снова наблюдать, как Эндрю ускользает от него. Но Эндрю бы этого не хотел. — Это правда, — сказал он вместо этого. — Ты всегда знал меня лучше, чем я зная себя сам. Эндрю усмехнулся. — Очевидно. Нил прерывисто вздохнул и откинулся на спинку кресла, находя опору в тепле ладони Эндрю по своей собственной. Он не знал, сколько времени у них осталось до того, как туман вернётся. — Рене приходила сегодня утром, — сказал он, глядя Эндрю прямо в глаза. — Ты помнишь? Эндрю опустил взгляд на свои ноги, обтянутые бледно-белыми носками. Он глубоко выдохнул и прищелкнул языком. Он сразу же поднял взгляд, и Нил увидел стоящие в его глазах слёзы. Нил никогда не видел Эндрю плачущим. Ни разу. Он думал, что Эндрю не способен плакать, что слёзы физически не могут вытечь из его глаз, даже если бы он отчаянно захотел. Но в этот день имя Рене сделало то, что Нил считал невозможным. Нил сжал указательный палец Эндрю в своей ладони. — Всё в порядке, — прошептал он. — Черта с два, — было резким ответом Эндрю. — По крайней мере, ты помнишь, что ты не помнишь. — Я помню, что до тебя ко мне кто-то приходил, и я помню, что спрашивал о тебе. Это была Рене? Нил спокойно кивнул. — Блять, — прошептал Эндрю, словно выдыхал свой последний вздох. — Эндрю, всё в порядке. Она понимает. — Что? — спросил Эндрю почти саркастично. — Она понимает, что её лучший друг её больше не узнаёт? Боже правый, пока она не вошла, я даже не помнил, что ты существуешь. Я подумал, что она какая-то грёбаная медсестра или что-то в этом роде, и спросил о тебе. Он попытался встать, но Нил схватил его за руку и усадил обратно. — Сядь, Эндрю, пожалуйста, — тихо сказал он. Эндрю, который едва держался на ногах, с глухим стуком откинулся на спинку кресла. Он сжал переносицу пальцами так сильно, что кожа вокруг побелела. Он плакал. Эндрю плакал. — Эндрю, — сказал Нил, пододвигаясь ближе, не отнимая руки от Эндрю. — Малыш. Нил никогда не называл Эндрю малышом. Они оба никогда этого не делали. Это было не в их духе, они считали, что это настолько поверхностно, что не имело необходимости. Не в характере Эндрю было придумывать прозвища для людей. Ему никогда не давали прозвищ те, кто о нём заботился, поэтому он вырос, не думая, что это имеет смысл. А Нил — ну, Нил любил, как звучит имя Эндрю: оно казалось ему таким успокаивающим, таким личным, что он не чувствовал необходимости заменять его чем-то. Но в этот день это было необходимо. Эндрю вздрогнул. Его тело напряглось, и Нил понял, что малыш заставило что-то в нём сжаться. Он снова заговорил, прежде чем Эндрю успел что-то сказать насчёт этого. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушал, хорошо? — Нил не дал ему времени прикрыть глаза ладонью. — Может, ты и не помнишь её лица, но ты помнишь, кем она для тебя является. Ты бы не грустил так, если бы не помнил, кто она для тебя, не так ли? Со стороны Эндрю не послышалось никакого ответа, и Нил продолжил. — Она сильно изменилась. В плане, внешне. Как и я, как и ты. — Но я должен был её вспомнить, по тому, как она со мной разговаривала. — Ты помнишь, что она тебе говорила? — Она рассказала кучу херни о каких-то людях. — Каких людях? — Она называла слишком много гребаных имён, я их всех не запомнил. — Ни одно из них? А как же Кевин? В глазах Эндрю словно мелькнул огонёк узнавания. — Кевин? — Мхм, — кивнул Нил. — Ты помнишь, как она упоминала его имя? — Не знаю, может быть. Но оно кажется мне знакомым. Нил снова кивнул. — Ты помнишь экси? — Кто нахрен такой этот Экси? Сердце Нила упало в пропасть. Эндрю не только не помнил, что такое экси, он думал, что экси — это кто. Эндрю не помнил, что экси являлось причиной, по которой они встретились, причиной, по которой они стали теми, кем стали. От осознания этого Нилу захотелось умереть. — Экси — это не кто, Эндрю. — Тогда что это, чёрт возьми, такое? Эндрю, казалось, заметил в его глазах вспышку ярости. Нил посмотрел ему в глаза и увидел лишь раздражение, злость. Безумие. — Это штука, из-за которой мы познакомились. Теперь ты вспоминаешь? — Как, чёрт возьми, я должен это вспомнить, если ты называешь экси штукой? — Экси — это спорт. Ничего не приходит на ум? — Ничего. Нил глубоко вдохнул. Эндрю не помнил. Но это не страшно, потому что Эндрю помнил его, и этого было достаточно. Должно было быть. А когда я говорю ему, кто я такая, он либо игнорирует меня, либо кивает в знак понимания. Но я знаю, что на самом деле он не понимает. В его голове промелькнули слова Рене. Он не узнавал её; он почти не помнил, кто она такая. А когда вспомнил, было уже слишком поздно. Она уже исчезла из поля зрения. Исчезла из поля зрения, но осталась в сознании Эндрю. Но Нил — Нил был там. Был рядом с ним физически и мысленно, и Эндрю видел его. Даже если он не полностью помнил, кем он был для него в прошлом, он знал, кем он был в этот момент. Он знал, что он для него значит, и этого было достаточно. Этого должно было быть достаточно. Именно в этот момент, когда Эндрю смотрел на него так, как когда-то, Нил осознал свою привилегию. Он знал, как много Рене значила для Эндрю, но он всё равно не смог стать самим собой, когда она находилась здесь. Он знал, как сильно Эндрю привязан к Аарону, но он ни разу не спросил о нём. А когда Нил упомянул его, взгляд Эндрю остался пустым. В этот момент Нил понял, что значит быть привилегированным. На этот раз привилегированным оказался он. — Нил, — прошептал Эндрю после нескольких минут молчания. Минут, что для Нила казались часами, минут, что казались потраченными впустую в агонии, которой являлась жизнь Эндрю. — Зачем ты привёз меня сюда? Нил не хотел отвечать, но знал, что должен. Это был один из тех редких случаев, когда Эндрю находился в здравом уме, и он не хотел терять время, рискуя тем, что Эндрю ускользнёт от него в какой-то момент снова. А может, и навсегда. — Я не мог дать тебе то, в чём ты нуждался. — Ты всегда мог дать мне то, в чём я нуждался. — Не в этот раз. — Почему нет? Нил не знал, что ответить. Эндрю давно не говорил так много и не задавал так много вопросов. Эндрю жил в возможно, в бессознательном, в беззаботном. И Нил не знал, как ему поступить. — Твоя память — не единственная проблема, Эндрю, — сказал он, выплевывая правду. Эндрю потребовалось несколько минут, чтобы ответить. — Лекарства нужны именно для этого, не так ли? Нил кивнул. — Значит, они не для памяти? — Не для неё. — Для чего они нужны? Я имею ввиду, конкретно. — Чтобы ты оставался спокойным. — Чтобы я оставался спокойным, — повторил Эндрю, переводя взгляд на пейзаж за окном. Нил ничего не сказал, он просто смотрел на Эндрю. На мгновение ему показалось, что он вернулся назад во времени, в первые разы, когда он был с Эндрю. Эндрю не потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к прикосновениям Нила, но Нил всё ещё не знал, как далеко он может с ним зайти. Он знал, что если Эндрю не захочет, чтобы к нему прикасались, он ему не позволит. И всё же Нил не хотел, чтобы он уходил, он не хотел, чтобы он убегал от него. — Тот, кто всю свою жизнь убегал, должен знать, как выглядит человек, который хочет сбежать. Но правда заключалась в том, что Нил был напуган. Нил боялся, стать причиной того, что человек, с которым он наконец обрёл покой, сбежит от него. Поэтому он проводил свои дни, просто смотря на него. Смотреть на Эндрю было единственным способом почувствовать его, не прикасаясь к нему. Нил всегда мог почувствовать кожу Эндрю на своей, когда их глаза встречались. Шли ночи, а Нил только и делал, что смотрел. Когда Эндрю засыпал спиной к Нилу, Нил не осмеливался прикоснуться к нему. Он лишь смотрел на него. А Эндрю, ну... Эндрю знал. Он знал это и в этот день, пока смотрел в окно. Нил был уверен, что Эндрю чувствовал его взгляд на своей дряблой коже, на своих ярко-белых волосах, на татуировках, выглядывающих из-под рукавов футболки с длинными рукавами. Нил смотрел на Эндрю так, словно тот был частью самой священной реликвии, словно всё вокруг было из серебра, а он — из золота. Нил не знал, нравится ли Эндрю, когда на него смотрят, но он не собирался идти на компромисс в этом вопросе. — Почему ты всегда так на меня пялишься, чёрт возьми? — сказал Эндрю после нескольких минут молчания. — Почему нет? — Просто ответь на чёртов вопрос. — Я только что это сделал. — На вопрос не отвечают другим вопросом. — Почему нет? — Ты меня бесишь. — И чем это отличается от остального времени? — поддел Нил. — Ничем. — Ну так что? Хочешь что-то поменять? — Я этого, блять, не говорил. — Тогда всё в порядке. — Можешь всё же ответить на вопрос? — Эндрю пристально посмотрел на Нила. В комнате вновь воцарилась тишина. Шли минуты. Нил не отвечал, но и Эндрю не настаивал. На этот раз роли поменялись, но, похоже, их обоих это устраивало. Они сидели, ладонь Нила переплетена с Эндрю, словно это был единственный способ удержать Эндрю здесь, рядом с собой. Вместе с собой. — Потому что это ты, Эндрю. И мне не нужны никакие причины, когда дело касается тебя. А затем наступила тишина. Но в этот раз она ощущалась почти невыносимой. Им никогда не требовались слова: им всегда нужны были жесты, мысли, взгляды. Но в этот день, в этот момент, слова были нужны им больше, чем когда-либо. И она была некомфортной, она была нестерпимой, она была тяжелой. И всё же ни один из них двоих не предпринимал попыток нарушить её, сдерживаемый страхом. Страхом, который был неоправданным, страхом, который был бессмысленным. Они оба всегда говорили друг другу то, что хотели сказать, без каких-либо затруднений, но в этот день им казалось, что сам мир может отнять их друг у друга. Взгляд Нила упал на куртку Эндрю, всё ещё висевшую в углу палаты. Она висела там с того самого дня, как Нил оставил Эндрю в хосписе, нетронутая. — Если я выведу тебя на улицу, они разозлятся? — наконец спросил он, оглядываясь на Эндрю. — Ты спрашиваешь меня так, словно я, имею, блять, понятие, о ком ты говоришь. — Медсёстры. Они разозлятся? — Они каждый день пытаются вывести меня на улицу. Это я отказываюсь. — Значит, ты не пойдёшь со мной? — Я бы пошёл с тобой куда угодно. — Ты не обязан этого делать, если не хочешь. — Всё, чего я хочу, — это сигарета и поцелуй. И если мне придётся отправиться на другой конец света, чтобы получить их от тебя, я это сделаю. — Я же сказал, у меня нет сигарет. — Тогда, чёрт возьми, найди их, Нил. — Но я могу поцеловать тебя, если хочешь. — Я сказал: сигарета и поцелуй. В этом порядке. Нил выдохнул. — Пойду спрошу у медсестёр, но вряд ли у них есть. — Это не моя грёбаная проблема. Нил встал, с трудом высвобождая руку из хватки Эндрю. Он не был уверен, кто из них отчаянно цеплялся за другого, в страхе потерять его навсегда. Возможно, они оба. Нил не знал, но ему хотелось верить, что Эндрю тоже не хотел его отпускать. Он подошёл к двери, но прежде чем выйти, снова заговорил. — Ты будешь здесь, когда я вернусь? Эндрю обернулся и посмотрел ему прямо в глаза. — Я люблю тебя, Нил. Нил снова выдохнул и улыбнулся. — Я тоже тебя люблю, Эндрю. Он вышел за дверь, взгляд Эндрю всё ещё жёг ему глаза. Он шагал по коридору со слезами в глазах, глядя себе под ноги и направляясь к выходу. Найти сигарету в этом месте было всё равно что искать святого в аду, но он всё равно это сделает. Не ради поцелуя, не ради себя. А ради Эндрю. Чтобы исполнить его желание, желание, что могло оказаться последним, о чём он просил Нила. Потому что, возможно, в следующий раз, когда он войдёт в палату, для Эндрю Нил будет просто рыжим стариком, который сидит перед ним и смотрит, как он блуждает в своём пустом сознании. А возможно, и нет. Надежда умирала последней. Но в глубине души Нил знал.