Часть 5

Сонная Макгонаголл нервно поправила очки. — Это просто возмутительно. Это невозможно! — Гермиона растекалась по полу мыслию, тяжёлой и горячей, почти что прожигая пол под собой злостью. — Не прошло и двух недель учебы, как у нас первый инцидент. Я не могу позволить, чтобы кто-то бил первокурсников. Это унизительно, это… Рядом с ней стоял сам Саймон, держась за нос рукой, где ткань уже была пропитана кровью. Справа от неё — Малфой, плечи расправлены, глаза уставшие и безжалостные. По правую руку от него — виновник торжества. Мальчик двенадцати лет с коротко постриженными почти под ноль черными волосами и грубоватым, но сдержанным лицом. — Да заткнись ты уже. — произнёс он мягко, с тем презрением, которое было у него в крови. — Вопишь так, будто маленького гриффиндорца убили. Это была самозащита. Внутри Гермионы сжался комок злости, смешанный с ужасающей, почти физической угрозой. Каждое слово Малфоя действовало на неё, как удар током. Его присутствие сдавливало грудь, делая каждый вдох трудным, а мысли Гермионы — резкими и сжатым узлом. — Ты называешь это защитой?! — выдохнула Гермиона, пытаясь обойти Малфоя, кулаки сжаты. — Первокурсник с носом, а вы закрываете глаза! — Да, с носом. С разбитым носом. Он тоже мог разбить ему нос, у маленького засранца просто не получилось. — Мистер Малфой! — вступилась Макгонаголл. — Следите за своим языком! Он тяжело вздохнул, закатил глаза. Театр двух актрис. Двух очень плохих, очень громких, задравших его актрис. Настолько плохих, что он был готов вцепиться Грейнджер с глотку и рвать ее, пока не отлетят куски ее мерзкой кожи. Орион слегка сдвинулся, едва заметно. Он не произнёс ни слова, но напряжение вокруг него стало плотным. — Этот мальчик, — Гермиона указала на него. — Проявил прямую целенаправленную агрессию. Это должно быть наказано. В конце-концов у Саймона разбито лицо. — Хватит драматизировать, — выплюнул ей в лицо Малфой, — Подрались два первокурсника. А ты вопишь как истеричка. Как же это на тебя похоже, Грейнджер. Из какой-то мелкой потасовки малолеток раздувать театр одного актера, причем абсолютно поганого — это про… Дверь отворилась без стука. Воздух дрогнул. И в комнату вошла профессор Флетчер. Очень решительно, впуская в кабинет свежий глоток тревоги. На ней была тёмно-бордовая мантия, гладкая, без лишних складок, будто ткань сама знала, как ложиться на тело. Волосы собраны в высокий тугой пучок, ни одной выбившейся пряди. Лицо — спокойное, глаза — глубокие. — Профессор Макгонаголл, — произнесла она тихо, но в тишине это прозвучало почти как удар, — мои глубочайшие извинения. Она остановилась в двух шагах от Ориона. — Я только узнала об этом. И, уверяю вас, этот случай не повторится. Я понимаю, что его поступок… неприемлем. Но я возьму это под личный контроль. Гермионе показалось, что она ослышалась. Сын? Слово стало неожиданностью, хотя она сама не понимала, почему данный факт её так удивил. Но ведь профессор Флетчер… ей понравилась. Флетчер. И этот мальчик. И Слизерин. Более чем странно. Макгонаголл откашлялась, устало, словно всё это было чересчур поздно для таких разговоров. — Благодарю, профессор Флетчер, — сказала она. — Однако вы понимаете, что простых извинений недостаточно. Насилие в стенах школы недопустимо. Флетчер кивнула, не споря. — Разумеется. — Со Слизерина будет снято триста баллов. И Мистеру, — она прочистила горло, — Флетчеру предписана неделя отработок. Тишина. Арестант не пошевелился. Ни слова. Только короткий вдох, как будто он сдержал себя, чтобы не сказать лишнего. Малфой поднял голову. — Простите, что? — его голос был холодный, почти ленивый, но под поверхностью слышалось металлическое напряжение. — Триста баллов — за удар? За первокурсника, который, между прочим, просто дал сдачи? Которому просто повезло победить? Флетчер медленно перевела взгляд на него. Холодно. Долго. Так, что воздух между ними будто остыл. — Я сама сказала, что меры будут приняты, мистер Малфой, — произнесла она ровно. — Не нужно защищать моего сына. Малфой чуть усмехнулся, уголок губ дернулся. — Не защищаю, — ответил он, — просто интересно, как быстро вы решили пожертвовать своим факультетом ради воспитательных целей. На секунду показалось, что она улыбнулась — но это была не улыбка, а скорее тень мысли, легшая на лицо. — Моим факультетом? — повторила она спокойно. — Вы ошибаетесь, мистер Малфой. Я училась на Гриффиндоре. Пауза. Воздух как будто стал плотнее. Малфой медленно моргнул. — Тогда, — произнёс он тихо, недовольно — вы выбрали неудачный способ доказать верность традициям. — Иногда дисциплина дороже престижа, — ответила Флетчер. — Возможно, вам стоит это запомнить. Тишина вернулась, густая, почти физическая. Гермиона чувствовала, как будто воздух стал вязким, затянутым магией чужой воли. Малфой опустил взгляд, но не из смущения — скорее из презрения. Флетчер слегка повернулась к сыну. — Орион, — сказала она коротко. Мальчик поднял глаза. — Ещё раз извинись. Он выдохнул, чуть опустил голову. — Простите, мэм — тихо сказал он. Голос низкий, хрипловатый, не детский. Ни одной лишней эмоции. Флетчер снова кивнула Макгонаголл. — Благодарю за понимание. — Пауза. — И ещё раз — мои извинения. Она развернулась. Ткань мантии скользнула по полу без звука. Орион последовал за ней — так тихо, что казалось, будто он растворился в её движении. Когда дверь закрылась, воздух в кабинете остался плотным, как после грозы. Гермиона стояла неподвижно. Флетчер. Её сын. Слизерин. Триста баллов… Слова не складывались в осмысленную цепочку. Малфой выдохнул тихо, с усмешкой. — Интересная женщина, правда? — сказал он, глядя в сторону двери. — И, кажется, ты не единственная, кто умеет играть в правильность. Гермиона не ответила. Она всё ещё чувствовала её — холодный запах магнолии, чёткий, режущий. И взгляд, который не забывается.

…

Хогсмид шумел, пах карамелью и дождём. Мокрые булыжники блестели, а из лавок тянуло тёплым воздухом и ароматом новой ткани. Кларисса Флетчер первой выскочила из магазина, прижимая к груди два аккуратно перевязанных свёртка. — Я всё-таки взяла зелёное, — сказала она, сияя. — Оно было единственное моего размера, значит, судьба. — Тебе идёт зелёный, — отозвалась Алиса Кэйрс, поправляя выбившуюся прядь. В её руках шуршали пакеты, ленты сбились в узел. — А я теперь не знаю… синий или серебристый. Мама сказала, что серебристый делает меня бледной, но под светом свечей, может, и не так уж плохо? — Главное — не платье, а как ты в нём себя ведёшь, — с важностью вставила Мэри Макдональд, держа в руке коробочку с туфлями. — Если держать спину, все цвета будут твои. — Ну да, а если не споткнёшься по дороге, — засмеялась Лили Эванс. — Я в прошлый раз чуть не убила Северуса своим каблуком. Они засмеялись все разом — так, как смеются девочки, у которых впереди бал, музыка и сладкое ожидание, что всё будет красиво. Ветер подхватил кусочек обёрточной бумаги и понёс по улице. Они остановились у витрины, поправили пакеты, поправили волосы, снова засмеялись. И тогда — будто кто-то сменил воздух. Смех стих сам собой. По улице шла Сахара. Медленно, без спешки, шаги ровные, будто звук рассыпался под ногами. Плащ расстегнут, браслеты тихо звенят при каждом движении. Следом — Рабастан Лестрейндж. Две коробки в руках, строгие линии, лицо спокойное, как вода перед грозой. Они прошли мимо, не взглянув. Ветер чуть качнул подол ее плаща, и запах её духов — терпкий, сухой, как специи — остался после. Кларисса первой нарушила тишину. — У неё даже шаг как у взрослой. Алиса кивнула. — У неё всё как у взрослой. Мэри тихо сказала: — Может, поэтому она всегда идёт одна. И только Лили, глядя им вслед, задумчиво пробормотала: — Или потому что никто не может с ней рядом идти. Тем временем «Три метлы» дышали теплом, дымом и корицей. Запах сливочного пива, шорох кружек, пьяный хохот углового стола — там громко спорили о квиддиче; у барной стойки кто-то ругался из-за сдачи. За окном — всё наоборот: серое, мокрое, почти неподвижное. Джеймс Поттер что-то рассказывал, жестикулируя, сияя глазами. — И я просто взял и сказал ей прямо: «Эванс, ты идёшь со мной на бал. Всё, без вариантов». — Он ухмыльнулся, развалившись на стуле. — И знаешь что? Она не сказала “нет”. Питер прыснул, а Ремус, не отрываясь от книги, заметил: — Может, просто не успела. — Ха! — Джеймс откинулся назад, довольный. — Нет, Мун, не успела — это когда она потом неделю ходит и делает вид, что не думает обо мне. А тут — точно согласна. Всё, вопрос закрыт. Ремус закатил глаза: — Ты неисправим. — Зато чертовски убедителен, — сказал Поттер и сделал глоток сливочного пива. Сириус не слушал. Он смотрел в окно. Сквозь тонкий слой пара, отпечатанный дыханием, было видно, как Рабастан Лестрейндж открывает дверь в магазин — тот самый, дорогой, с витриной, где ткань висит как туман, а платья стоят, как заклинания на подставках. Мать Сириуса там одевалась. Сахара вошла первой. Рабастан придержал дверь, чуть наклонил голову. Почти галантно. Слишком близко. Слишком спокойно. Сириус провёл пальцем по стеклу, стирая запотевший след. И мир будто чуть отодвинулся. Не смотри на нее. Не обращай внимания. Не вглядывайся в окно. Не сжимай свой стакан. Не говори о ней. Не говори с собой. Не говори с другими. Не говори вообще. Не существуй. Не дыши. Рабастан что-то сказал, она ответила. Сахара чуть качнула головой, пальцы поправили ворот. Движение — как порез. Боль — короткая, тупая, без причины. — Сириус, ты слушаешь? — голос Джеймса прорезал гул, как нож. Он моргнул, отвёл взгляд от окна. — Что? — Я говорю, — Поттер ухмыльнулся, — Эванс сказала «да». Я знал, что она не устоит. Сириус кивнул, машинально, даже не улыбнувшись. Кружка с пивом остыла, пена осела. Сахара вызывала в нем чувства, в которых он путался. Это была смесь неудержимого любопытства, почти сексуального возбуждения и злости. Причем злился он не столько на нее, сколько на себя. Он был почти что оскорблен до боли в сердце тем фактом, что он осознавал, что был недостоен её. И что куда хуже — что она его не замечала как плешивую вошь под подошвой. А ведь он был ничем не хуже них. Он был чистой крови, он был красив, привлекателен, смел, упрям и намного умнее ублюдков по типу Малфоя. Но она даже смотреть на него не хотела. И это его задевало. Сириус допил пиво, поставил кружку обратно — пустую, но тяжёлую. — Эванс, говоришь? — буркнул он. — Поздравляю. Дверь «Трёх метел» распахнулась — и холодный воздух скользнул по полу. Гул голосов чуть притих. Люциус Малфой появился, как обычно, безупречный до отвращения. Свет от ламп ловил на его волосах отражение — будто металл, отполированный до блеска. На полшага позади — Нарцисса. Она шла легко, будто не касалась земли. Плечи прямые, шаг — спокойный, не робкий, но тихий. Волосы — цвета зимнего света, мягкие, чуть волнующиеся. Лицо светлое, тонкое, почти нереальное на фоне гулкого, тёплого зала. Увидев Сириуса, она улыбнулась — сдержанно, но по-настоящему, и слегка подняла руку. Он ответил лёгким движением головы. Малфой что-то сказал ей вполголоса, и она кивнула — уже без улыбки. Они прошли к дальнему столику, подальше от света и от лишних глаз. — Твоя кузина, — заметил Джеймс, кивая в ту сторону. Он усмехнулся, откинувшись на спинку стула. — Не ожидал, что она выберет Малфоя. Они уже обручены? Сириус фыркнул, но не обернулся. — Надеюсь, что нет. В её же интересах оттянуть это… событие. Поттер прищурился. — А всё-таки… она ведь тебе нравится. Нарцисса. — Она единственная из них, кто ещё способен на доброту, — ответил Сириус. — Хоть и прячет это, будто слабость. Он на секунду замолчал, пальцем проводя по краю своей кружки. — Лучших из нас всегда забирают первыми. Она станет покорной невесткой дома Малфоев. Звучит как проклятие, правда? Ремус поднял взгляд от книги. — Почему именно он? — Потому что фамилия, — коротко ответил Сириус. — Потому что золото, традиция, вечный фарс про чистоту крови. Он чуть усмехнулся. — Они все помешаны на идее вечности. Только в ней не остаётся места для жизни. Поттер задумчиво крутанул в руках ложку. — И ты просто… ушёл. Сириус поднял глаза. — А что, по-твоему, я должен был сделать? — тихо сказал он. — Смотреть, как моя мать выжигает людей из родового дерева, как будто можно стереть память вместе с именем? Повисла тишина. Снаружи кто-то громко рассмеялся, и этот смех отозвался в зале глухо, чуждо. — А она полукровка? — Ремус прищурился. — Совсем сдурел? — Сириус покачал головой в недоумении. — Я не о Нарциссе. Я о Сахаре. Сириус тяжело сглотнул. — Да. Ремус как будто обдумывал нечто неуместное или неготовое для озвучивания за общим столом у себя в голове. Затем кивнул и уткнулся взглядом в стол. — Ты решил проверить их совместимость? У Сириуса, кстати говоря, есть шансы. У нее явный пунктик на чистокровок. Еще и состоятельных. — Джеймс злобно усмехнулся, поправляя очки на переносице. Сириус снова посмотрел в окно. В магазине их уже не было. И слава Мерлину. Он больше не хотел этого видеть. — Я видел несколько раз, как Малфой плетется за ней по коридорам. Я подумал, — Ремус пожал плечами. — Что она для него потенциальный вариант. Сириус стиснул челюсть, и его десны буквально заскрипели. — Это вряд ли. Она вообще какая-то странная, — он снова замотал головой, опуская взгляд, будто параллельно ведя внутренний диалог с самим собой. — Целый день таскается по коридорам одна, и каждый вечер куда-то убегает. По-моему вызывает тайную комнату. Ремус чуть наклонил голову, прикусив губу. — Нарцисса в курсе? — спросил Джеймс. Сириус отчаянно хмыкнул, покачав головой. Он выдохнул и снова взглянул в сторону кузины. Она что-то слушала, кивала, но глаза у неё были пустые, отрешённые — как будто она мысленно давно где-то далеко. — Знаете, — сказал он негромко, — если уж кто и заслуживал чего-то настоящего, так это она. Он криво улыбнулся. — Но в нашей семье счастье не наследуется. Джеймс хмыкнул, потянулся к своей кружке. — Звучит как лозунг для семейного герба. — Почти, — усмехнулся Сириус. — Только вместо девиза — пепел. Он сделал глоток. Пена коснулась губ. Вкус был горьким, как сама мысль о доме, в который не хочется возвращаться.

…

Сквозь приоткрытое окно просачивался слабый запах водорослей с Чёрного озера — чужой, мертвенно-спокойный. Драко не спал. Он и не пытался. Как будто тело забыло, как это — спать. Он перевернулся на бок, потом на спину, потом снова на бок — и каждый раз простыня будто цеплялась за кожу, словно сама комната отказывалась отпускать его в забвение. Лежал на спине, глядя в темноту потолка. Тени от факелов за дверью дрожали на стене, как будто ждали, когда он сдастся. Простыня сползла на пол, но ему было всё равно — тело не слушалось, мысли шли по кругу, возвращаясь к одному и тому же: к письму. Письмо матери. Он отправил его ещё неделю назад — короткое, почти официальное: "Сообщаю, что вступил в наследие. Всё прошло. Беспокоиться не о чем." Такое письмо мог бы написать чужой человек. Нарцисса ответила почти сразу. Почерк её был но уже не ровным, будто рука дрожала. Она благодарила его, писала, что гордится. Просила беречь себя. И только подпись — эта тонкая, изящная росчерк-птица — выдала то, что он не хотел видеть: адрес на обратной стороне был французский. Он перевернулся на бок. Потом — на спину. Потом снова. Камень под кроватью будто жил — отдавал холодом, как дыханием. Он уставился в потолок, чувствуя, как медленно растёт раздражение, как будто под кожей шевелится недосказанность. Сон всё равно не придёт. Ни сегодня, ни, вероятно, уже никогда. Он сел, провёл ладонью по лицу и машинально бросил взгляд на стол, где сквозь ночную тьму пробивалась та самая стопка писем, перетянутая чёрной лентой. В какой-то момент он не выдержал. Встал. Свет от палочки был бледный, зеленоватый, как в стоячей воде. Он подошёл к столу. Навязчивая мысль вернулась — тихо, но настойчиво: проверь. Он потянул ленту. Та развязалась мгновенно, словно сама хотела этого. Он перебирал их, не читая. Просто смотрел. Бумага шуршала. Она была тусклая, обычная — светло-жёлтая, чуть выцветшая. Ничего особенного. Драко взял всю стопку в руки. Пальцы чуть дрожали. Секунда — и он уже тянулся к корзине. Хватит. Всё это мусор. Всё это — прошлое. Он уже готов был отпустить, когда один из конвертов вдруг выскользнул из середины. Падает. Тихо. Он наклоняется, чтобы поднять — раздражённо, устало. Но едва пальцы касаются края бумаги, как что-то меняется. На гладкой поверхности вспыхивает тонкая серебряная линия, словно оживает под его прикосновением. Потом — ещё одна. Чернила складываются в узор. На глазах проступает фамильная печать Малфоев — строгий знак, холодный, будто дышащий собственной волей. Он замер. Ладонь всё ещё держит конверт, и тот будто пульсирует, едва ощутимо. Все остальные письма — обычные, бледные, мёртвые. А этот — живой. Драко смотрел на него долго. В груди шевельнулось что-то — не страх, нет, скорее узнавание. Тихое, упрямое, неизбежное. Письмо казалось почти тёплым. Словно ждало. Словно знало. Он выдохнул — коротко, резче, чем хотел, — и аккуратно разорвал конверт. Пахнуло чем-то старым, острым — смесь пыли, чернил и лёгкого табака. Пальцы достали пергамент. На мгновение — тишина. Потом буквы вспыхнули яркими чернилами, проступая из пустоты, будто медленно простраиваясь из самого воздуха. Он сразу узнал почерк — этот безупречно-ровный наклон, почти математическая точность в каждой линии. Люциус. Драко сглотнул и начал читать: «Мой сын. Если ты держишь это письмо, значит — ты сделал то, что должен был. Ты вступил в наследие. Ты связал себя с родом. Ты взял на себя ответственность. Ты стал мужчиной. С этого момента ты больше не просто наследник имени, а его носитель. И теперь всё, что когда-то было моим — твоё. Но помни, Драко: вместе с привилегиями рода ты унаследовал и то, что я не сумел удержать — страх, который я носил в себе до последнего дня. Быть Малфоем — значит обладать властью, и значит — не иметь права на слабость. Но именно эта сила когда-то обернулась против меня. Я совершил нечто… как мне казалось удачное. И вместе с тем — непоправимое. У всего есть цена, мой сын. Даже у триумфа. Особенно — у триумфа. То, что я оставил тебе, нельзя передать сразу. Это не предмет, не дар, не тайна, которую можно шепнуть. Это история. Моя история. И она требует терпения. И твоего внимания. Я писал не для оправдания — для понимания. Если захочешь знать, что на самом деле ты унаследовал — читай. Но читай до конца.

— Твой отец,

Люциус Абраксас Малфой.»

Драко медленно сложил пергамент и сунул обратно в конверт. Пальцы дрожали. Не от страха — от ярости. От того самого, глухого, старого чувства, которое поселилось в нём ещё в детстве — когда отец говорил, а ему хотелось кричать. Вопить как девка. Орать, бить все, что попадается под руку. — «Стал мужчиной»… — прошипел он себе под нос. — Да пошел ты, чертов ублюдок. Он поднялся, резко, стул заскрипел по камню. Забини шелохнулся, ворочаясь в постели от шума. Ты стал мужчиной, когда продал душу ради имени, да? Когда вёл нас всех под руку с таким же ублюдком и называл это честью? Драко сжал кулаки, глядя на стопку оставшихся конвертов. И теперь, конечно, это всё рассказ. История для сына. Великолепно. История того, как всё проебано, но выгравировано чернилами, чтобы выглядело благородно. Выгравируй на своем надгробии, тупой ты дегенерат. «Последняя скотина, Люциус Малфой». Он провёл рукой по лицу, задержал ладонь на глазах. Молчание стояло густое, вязкое. Из глубины подземелий доносился редкий звук капели — тихий, как отсчёт времени. — Что, теперь я должен тебя понимать? — выдохнул он уже тише, будто сам себе. — Ты умер, но всё равно диктуешь правила, даже отсюда. Даже из могилы, психопат ты хренов. Он резко выдохнул и схватил стопку писем. Бумага поскользнулась, зашуршала. Пальцы дрожали, когда он начал перебирать их одно за другим — слишком быстро, слишком нервно. Обычные. Обычные. Все одинаковые. И вдруг — лёгкий щелчок, будто сухая искра. Он замер. Второе письмо под пальцами нагрелось — едва ощутимо. Драко поднял его. Поначалу оно было таким же, как остальные. Но через секунду под поверхностью проступила бледная сеть серебряных линий. Снова. Печать ожила. Та же, что и раньше. Только теперь — чуть ярче, будто чувствовала, как его гнев питает её магию. — Ещё один, — сквозь зубы прошептал он. Хорошо. Посмотрим, чем ты меня на этот раз порадуешь. Он поддел сургуч ногтем, сломал печать и развернул письмо. Чернила проявились мгновенно — вспыхнули, как пламя от вздоха воздуха, и выстроились в ровные строки. Драко опустился обратно на стул, почти рухнув. И начал читать.