Часть 4

— Малфой? Драко вздрогнул. Не просто — рефлекторно дёрнулся, резко, почти выронив чашку. Он сидел в конце слизеринского стола, не замечая, что кофе его давно остыл. Голова ныла. Не физически — будто где-то внутри черепа шевелилось эхо заклинания, которое он не произносил. Он обернулся. Лавгуд стояла почти вплотную. Будто у неё не существовало понятия дистанции. Будто? — подумал он. Какое ещё нахрен «будто»? Она же абсолют но невменяемая. Сраная психопатка. И даже глаза у нее безумные. Волосы — не просто спутанные, а такие, как будто она и правда вышла из тумана; глаза — выцветшие, но не пустые, смотрящие куда-то сквозь тебя. В руках — пергамент. — Извини, — сказала она просто. — Макгонагалл просила передать график дежурств. Большой зал гудел, как улей. Звук ложек, смех, шелест газет — всё сливалось в одно ровное, вязкое гудение, от которого хотелось влезть под покров собственной кожи. — Ты могла бы… — он сжал губы, выдохнул. — Просто положить на стол, Лавгуд. — Я позвала тебя трижды, — ответила она без укора. Потом склонила голову чуть набок. — У тебя кровь. — Что? Он моргнул — и правда: на кончике носа, капля, тёплая, живая. Смахнул рукавом, коротко, раздражённо. Слишком резко. Взгляд Полумны задержался на нём на миг дольше, чем нужно. Не сочувствие, нет — будто она что-то видит. — Наверное, от недосыпа, — сказала она тихо. — Или от слишком старых чар. — Спасибо за диагноз, — сухо бросил он, отнимая у неё пергамент. Драко развернул свиток. Список строк, даты, имена. Он провёл глазами по графе «дежурства в коридорах» — и замер. Грейнджер. Грейнджер. Грейнджер. Почти все. Он выдохнул. Нечаянно усмехнулся — коротко, без звука. Почерк Полумны был аккуратный, медитативный, будто она делала это нарочно — каждую пару подбирала по тону, по вибрации. Гребанная. Полоумная. Лавгуд. Он поднял глаза, снова оборачиваясь, чтобы высказать свое недовольство, но Полумны уже не было рядом с ним. Он невольно перевел взгляд ближе к распахнутым входным дверям. И вот вплыла она. Сраная проблема. Волосы — распущенные, густые, волнистые, будто свет под ними мягче. Шея тонкая, движения — точные, уверенные, без нервного порыва. Такая довольная. Такая… Такая Грейнджер. Да, она была довольна собой. Порхала перед ним и перед всеми без толики стеснения как долбанная бабочка. Смеялась, улыбалась, хихикала с парочкой кретинов, предварительно расстегнув верхние пуговицы рубашки. Вот только он знал, и — к величайшему сожалению — знал только он, что ни отращенные волосы, ни короткие юбочки, ни расстегнутые кофточки не сделают из нее то, чем она так стремится быть. По сути Грейнджер оставалась Грейнджер. Такой же жалкой, провонявшей помоями, которыми ее на убой кормил бедолага Уизли. Как жаль, что в курсе был только Драко. Как жаль… Он допил свой кофе, проверяя расписание на первый урок. И что-то странное кольнуло под его рёбрами. Что-то очень похожее на тревогу.

…

Аудитория заклинаний пахла пылью, магнолией и чем-то острым — новым. В окна проникал холодный свет, который делал лица чуть бледнее, чем они есть. Слизерин и Гриффиндор сидели вперемешку — странно, неуютно. Драко это раздражало: все эти чужие цвета рядом, чужие запахи, дыхание. Он сел ближе к стене, спиной к окну, чтобы видеть всех. Привычка. У доски стояла женщина — молодая, смуглая, с собранными русыми волосами и ясными глазами. — Как вы уже знаете, моё имя Кларисса Флетчер, — сказала она. Голос мягкий, ровный, но незыблемый. — Я — ваш новый преподаватель по предмету Заклинаний. На этом уроке и в этом семестре мы приступим к изучению одного из самых… скользких разделов чар — те, что касаются восприятия. Себя, других, границ между личностью и влиянием. Она сделала паузу. — Простыми словами: мы будем говорить о чарах, которые трогают не тело, а сознание. О том, как магия меняет образ человека — и что в нас поддаётся изменению. Ведь в наше время, новое время, когда границы между светом и тьмой стали зыбкими, первое чему мы должны научиться — это понимать где кончается воздействие чар — и где начинается наша собственная искажённость. Все молчали. Гермиона сидела на первом ряду — прямо, собранно, с тем новым спокойствием, которое у неё появилось за лето. Флетчер продолжала: — Мы начнём с простого. Кто может привести пример заклинания, влияющего на образ человека в глазах других? Гермиона подняла руку автоматически. — Confundus, Obliviate, Specularis Mutatio… — она заговорила быстро, будто в ритме дыхания. — Но есть и более тонкие: чары, которые меняют не память и не видимость, а восприятие сути — например, Fides Inversio. Флетчер кивнула, улыбнулась уголком губ. — Прекрасно, мисс Грейнджер. Именно о Fides Inversio мы поговорим позже. Это заклинание заставляет видеть человека таким, каким вы уже его решили воспринимать. Магия убеждения. Самая старая из известных манипуляций. Малфой не сводил с преподавательницы глаз, но слушал не её. Внутри было ощущение, будто кто-то натянул струну, и она звенела от малейшего звука. Ему хотелось тишины. А вместо неё — бесконечное жужжание голосов. Как назло, слева раздалось ленивое, но острое фырканье. Тео Нотт откинулся на спинку стула, перекатил перо между пальцами. — Смешно, — прошептал он в ухо Малфою, — Потому что, похоже, на Грейнджер уже кто-то это наложил. И сильно. Она теперь выглядит… иначе. Или это просто война всех нас перекроила? Тон был не насмешливый — хищный. Нотт всегда говорил так, будто проверял, кто моргнёт первым. А Малфой… Малфой ощутил, как под кожей дернулась жилка — будто что-то тонкое, до боли личное, тронули грязными пальцами. Он медленно поднял глаза на Нотта. — Следи за языком, — сказал он тихо. — Когда говоришь о грязной крови. Без эмоций, но в этом спокойствии было что-то гораздо опаснее раздражения. Нотт ухмыльнулся. — Расслабься, Малфой. Я всего лишь сделал наблюдение. Не все на это способны. Его раздражало. Нет. Бесило. Да, его бесило то, что на высратую из забытого учебника о фантастических тварях Грейнджер вообще кто-то смотрел. Она так этого не заслуживала. Она должна была оставаться Грейнджер. Особенно для Нотта. Особенно для всех, для кого она всегда была и будет просто грязью под ногтем. Его ногтем. Флетчер бросила на них быстрый взгляд. — Господа, прошу вас. Именно ради таких моментов мы здесь. Чтобы научиться понимать, что мы видим в других — и что в себе. Голос её был холодный, стальной, без осуждения — но оба замолчали. Гермиона смотрела на них и не понимала, что именно только что произошло. Как будто разговор был о ней, но не для неё. Как будто кто-то незримый провёл линию — между «смотреть» и «замечать». Она поймала взгляд Малфоя — на секунду, случайно. В нём не было прежнего отвращения. Было что-то другое — тугое, непроизвольное, сдержанное. Более напоминающее сухую ненависть. Флетчер писала на доске руны, не глядя на класс. — Магия восприятия, — сказала она, — всегда двусторонняя. Пока вы смотрите на другого, он уже меняет вас.

…

Сириус затянулся, дым жжёг горло. Приятно. Щекотал внутри, как вызов. Каменные ступени холодные, под задницей сырость, но ему всё равно — это место стало привычным укрытием от всего правильного. От всего, что пахло Малфоями. Ремус листает книгу, как будто мир вокруг — просто шум. Петтигрю шмыгает носом, дергает мантию, и Сириусу хочется сказать ему: успокойся уже, червяк. Но вместо этого он снова смотрит туда — к ней. — Он точно залезет к ней под юбку на Осеннем балу. — фыркнул Петтигрю, обхватив книгу по Трансфигурации обеими руками, пусть и небольшими. Сириус медленно перевел взгляд на Питера почти что в недоумении, скривил лицо и, не отводя глаз от лица друга, выбил учебник из его рук одним движением. Тот с грохотом ударился о землю, Питер закатил глаза, а Сириус вернулся к наблюдению. Сахара стояла, прислонившись спиной к колонне, и неохотно что-то бормотала в ответ Люциусу Малфою, который уже который час крутился вокруг нее как юла. Люциус, вечно чистый, блестящий, будто ему даже пыль под ноги ложится по приказу. Она же перебирала свои длинные темные локоны изящными худыми пальцами, увенчанными мерцающими золотыми кольцами. Ее пухлые губы были легко увлажнены алым блеском. — Это вряд ли, — лениво обронил Ремус. — Её уже пригласил Рабастан Лейстрейндж. Сириус поморщился снова. — Поганым змеям там как медом намазано, — прошипел Петтигрю, и его глаза блеснули чем-то неприятным. У Сириуса свело челюсть. — Заткнись, Пит. — Голос низкий, хриплый, как от слишком долгого курения. Он снова смотрел туда — на Сахару. Люциус стоял близко, слишком близко. Его белокурые волосы сверкали, будто вылизаны до блеска. Сириус сжал зубы. Сраный павлин. Гребаный ублюдок. Вечно при галстуке, вечно с лицом, будто весь мир ему должен. Она что-то сказала, тонко, обрывисто. Малфой чуть наклонился, коснулся пальцами её руки — и Сириус почувствовал, как у него внутри всё закипает. Люциус ей что-то говорит. Тихо, почти нежно. Толдонит свой сраный бред. Не верь ему. Не слушай, чёрт тебя дери. Но она слушает. Или делает вид. — Он это серьёзно делает? — пробормотал он. Ремус даже не поднял глаз. — Делает, как видишь. Сахара что-то говорит — не слышно, но видно, как у неё напрягается линия плеч. А потом — резкий жест. Оттолкнула его. Так, будто просто смахнула с себя чужую грязь. Жест короткий, чистый, как разряд. Её пальцы касаются его груди — и всё. Малфой застывает, а она уже разворачивается, лёгкая, как песчинка в ветре. У Сириуса внутри что-то щёлкает. Он быстро тушит сигарету. Мгновение — и она уже идёт прочь. Золото на руках дрожит, волосы бьют по спине. — Пошёл ты, — шепчет он, не совсем понятно кому — Малфою, себе или этой тянущей пустоте между ними. Он встаёт. Ремус что-то говорит — не слышит. Петтигрю что-то спрашивает — всё равно. Мир сжимается до одной линии: она уходит. Петтигрю вздыхает: — Он опять. — Конечно, — говорит Ремус. — У Сириуса нет тормозов. А он уже идёт. Плащ бьёт по ногам, ветер дёргает волосы, и всё, что он чувствует, — злость. На Малфоя, на себя, на эту школу, на всё это серое болото. Злость и — черт возьми — какая-то дикая решимость. Здесь каждый шаг — как удар сердца. Сахара идёт быстро, и всё внутри Сириуса гудит, будто молнии под кожей. Он не знает, что скажет. Не знает, зачем вообще идёт. Просто не может не идти. Он следует за ней вперед. Дальше и дальше. И он точно знает, что она это знает. Коридор жил — люди говорили, смеялись, кто-то пронёсся мимо с пергаментами, кто-то ругался. Но всё это уходило в гул, как под водой. Коридор лжи. Сириус слышал только шаги. Её шаги. Он пошёл за ней. Не бежал — просто шёл, почти не думая. Мир стал узким, вытянутым тоннелем. Всё остальное — ненужное. К черту классы, Люпина, Поттера, зеленых ублюдков и их матерей-шлюх. Главное — идти. Сириус чувствовал себя так, будто лезет в собственную голову — туда, где всё вязнет. Шум растворялся, лица людей проходили мимо, как расплывшиеся мазки. Он ловил только мелькание её волос, вспышки света на запястьях, чуть приподнятые плечи. Она не твоя. Даже не знаешь, зачем за ней идёшь. Внутри отозвалось: Знаю. Врёшь. Молчи! Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. Гул в ушах, как будто кровь стала громче. Сердце билось неравно, будто спотыкалось в ожидании. Она свернула в боковой проход, где воздух пах мокрой каменной пылью и чернилами. Сириус следом. Люди вокруг — всё ещё есть, где-то рядом, но как будто за стеклом. Они говорят, двигаются, а он — не здесь. Вот она. И всё, что до неё — блеклое, никчёмное. Зачем, к чёрту, она так действует. Он идёт и не может остановиться. Каждый шаг будто сильнее затягивает в узкий круг — как в спираль. Сахара. Имя, как сухая жара под кожей. Она идёт дальше. Он почти не чувствует пола под ногами. Только тяжесть дыхания, тепло где-то в груди. Мать-ее-Сахара. Что со мной не так? Её силуэт исчезает за поворотом. Сириус делает шаг. Второй. Сахара провела ладонью по гладкой стене — и камень дрогнул. Тонкая линия света прорезала поверхность, и стена медленно отодвинулась, открывая узкий проход. Сириус замер на мгновение. Тесный коридор, запах сырого камня и старой пыли, тёплый полумрак, и только она впереди, уверенная, спокойная. Он сделал шаг, и дверь сомкнулась за ними, звук глухо отозвался по замкнутому пространству. Внутри было темно, но не полностью — слабый свет пробивался через трещины в стенах, играя на её запястьях, на браслетах, на их лицах. Сириус шагнул ещё ближе, ощущая, как мир сужается, как всё, что было вне неё, растворяется в густой тишине и шуме его собственного дыхания. Напряжение наконец достигло своего апогея, стало почти физическим, сжимая грудную клетку, заставляя дрожать пальцы. — Ты чертовски плохо следишь, — сказала она. Тихо, но твёрдо. Щёки обожгло — не стыдом, а раздражением. — Хватит делать мне замечания! — Он почти рявкнул. Сириус чувствовал, как внутри всё скрипит. Как будто в груди застряло что-то острое. Чуть попятившись назад, она приподняла бровь, будто бы пытается удержать смех. — Ты псих, Блэк.

…

Гостиная Гриффиндора гудела, как улья. За окнами медленно гас свет — октябрьский, вязкий, пропитанный дождём. В камине потрескивал огонь, пахло шерстью, старым пергаментом и терпким яблочным сидром, который кто-то тайком принёс из кухни. Гарри сидел на диване, скинув ботинки и растянувшись, как кот после погони. На коленях — раскрытая тетрадь по Заклинаниям. Под ним, на ковре, скрестив ноги в позе лотоса, сидела Гермиона. Её волосы были собраны в небрежный пучок, на коленях — охапка исписанных листков, половина которых уже пестрела пометками и стрелками. — Я не понимаю, — сказала она, морща лоб. — Слизнорт считает нас всех зельеварами по призванию? Это эссенция Лунного зелья — оно должно впитывать эмоции того, кто его варит. А он сказал: «понаблюдайте за реакцией». Как будто это просто пар. Гарри лениво потянулся. — Может, реакция в том, что ты хочешь выбросить котёл в окно? Она подняла взгляд и чуть прищурилась. — Если бы можно было выбросить профессора вместе с котлом — я бы задумалась. Он усмехнулся. — Неужели Гермиона Грейнджер готова нарушить школьное правило? — Ради науки — да. Она опустила глаза в бумаги, поводила кончиком пера по краю листа. — А ещё — эссе по Истории Магии. Нужно написать сравнительный анализ послевоенных реформ без указания имён и конкретных событий. Как будто моральное влияние можно оторвать от людей, которые его создавали. Гарри усмехнулся. — Возможно, они просто не хотят, чтобы я снова упомянул себя в третьем лице. — Возможно, — отозвалась она. — Хотя ты и в первом не слишком скромен. Тишина между ними была привычной — не неловкой, а живой. Редкие звуки дождя за стеклом, шелест страниц. Потом Гермиона отложила перо и тихо сказала: — И Флетчер. Она не даёт мне покоя. Гарри приподнял бровь. — Сложно? — Непонятно. — Она поджала губы. — Она хочет, чтобы мы определили свою «личную структуру восприятия». А потом применили Fides Minor на ком-то из однокурсников. — Fides Minor… — Гарри нахмурился. — Это ведь то, что меняет восприятие человека, да? — Да. — Гермиона кивнула. — В мягкой форме. Но это всё равно вмешательство. Как будто ты открываешь чью-то голову и смотришь, что там внутри. — Звучит отвратительно, — сказал Гарри. — Но если кто-то справится — то ты. Только попробуй не использовать меня, ладно? Она не улыбнулась. Просто чуть отвела взгляд. Свет от камина золотил её щёку, и было видно, как в глазах отражается огонь — как будто там тоже что-то тлеет. Шум в комнате вдруг изменился. Не стих, но в нём появилось что-то не то — тонкий, дрожащий звук. Плач. Гермиона вздрогнула и повернула голову к портрету. Тот отъехал в сторону рывком, и в проёме показалась группа первокурсников. Пятеро. Мокрые, с красными лицами, как будто бежали от самой грозы. Двое — девочки — держали за плечи мальчика с заляпанным кровью носом. У него дрожали губы. За ними — ещё один, худой, с растрёпанными волосами, почти рыжими, — оглядывался назад, будто боялся, что за ним кто-то идёт. Они стояли в проходе, не решаясь войти. Гарри уже поднялся. — Эй, спокойно. Всё в порядке. Заходите. Первокурсники переступили порог, неловко, сбившись в кучку. Кто-то всхлипнул. Гермиона поднялась следом, быстрым движением собирая волосы, как будто это могло помочь собраться мыслям. — Что случилось? — спросила она. Голос твёрдый, старостинский. Мальчик с разбитым носом всхлипнул, прижал к лицу рукав. — Подрался. Гарри прищурился. — Как тебя зовут? — Саймон. Саймон Вуд. — Хорошо, Саймон. — Гермиона достала салфетку из кармана джинсов и помогла ему прижать материал к носу. — Где? — На лестнице, — отозвалась девочка с тёмными косами, испуганно. — Мы просто шли с Библиотеки. Он стоял у перил и… — Кто стоял? — тревожно перехватил Гарри. — Один парень. Мальчик с разбитым носом всхлипнул, прижал к лицу рукав. — Ты его знаешь? — спросила Гермиона. Саймон покачал головой. — Нет. То есть да. – Теперь он кивал. — Но мы только познакомились. То есть он тоже первокурсник. — А как его зовут ты знаешь? — Это не важно. Я почти победил. Гарри почти ухмыльнулся, но Гермиона бросила на него грозный взгляд. — Саймон. — Она сказала твердо. — Как его зовут? — Орион. У нее была мысль. Возможно, она даже этого ожидала. — Саймон, — она присела на корточки. — С какого он факультета? Девочка рядом выпалила: — Слизерин.