Настольные игры

      После обеда они снова пошли к Николаю Кузьмичу, и он начал сыпать новыми словами. Андрейка и не знал, что хлеб бывает яровой и озимый, видал только, что весной садят пшеницу. Они уселись в учебном классе за столом, а профессор все распылялся: урожайность сам-четыре, трехпольная система земледелия… Мирка слушал с интересом, и Андрейка старался успевать. Дальше он перешел на деревья, и вовсе появились какие-то суперфосфаты и мульчирования. Видимо, этим они и будут заниматься. На практике оказалось все проще и понятнее, чтобы дереву перезимовать, его надо подкормить и укрыть землю одеялком. И с рожью-пшеницей, если так ее ласково на зиму оставить укутанной, она закалится и больше урожая даст. К концу лекции профессор уже попроще стал говорить, то ли Андрейка стал лучше понимать. Даже вопрос задал, а Николай Кузьмич только обрадовался.       — Отличный вопрос, Андрей! Во-первых, органическая: это перегной, перепревший конский навоз, щепа, кора, солома. А есть неорганическая — щебень. Нам конечно проще достать органику здесь, ей и будем мульчировать.       Ответ был интересный, Андрейке сразу захотелось и дальше спрашивать, как они какашки перепревать будут, но Мирка коснулся его бедром под столом. Мягко и медленно потерся об его ногу и Андрейкино тело перестало слушаться. А Мирка, будто и не сам это делал, тоже спросил:       — А если галькой, то как же бороновать?       Теперь уж Андрейка ногу отодвинул и уставился на Мирку во все глаза. Ему-то, барчуку, откуда такие вещи знать? А тот только рукав свой потирал пальцами. И снова обрадовался профессор:       — Так вначале прорыхлить, полить и затем уж мульчировать! Как я рад, что у меня такие любознательные студенты! Я вам все покажу! Начнем с тритикале! — он азартно потер руки. — Вилли, я хочу сказать мой немецкий коллега, как раз прислал мне мешок превосходного зерна, который мы и попробуем высадить нынче же осенью.       Тритикале оказался гибрид пшеницы и ржи, никогда такого Андрейка не видывал. Это уже профессор рассказал им в телеге, которую им троим выделил Сергий. На время посевной мальчики будут жить в сторожке парка «избушке старенькой, но крепкой», как выразился профессор. Именно он выпросил мальчиков, хотя Сергий и хотел выделить ему на подмогу из взрослой братии. Он стоял у их двери, пока они собирали нехитрые пожитки в дорожный сундучок.       — Я немного знаю Сергия, — ловко подергивал поводьями Николай Кузьмич дорогой. — Студентами знались. Помню, очень дружил с Володенькой Суворовым с технического, он со всеми приятельствовал из наших, волжских, а я, значит, в петровском учился, — ударился он в воспоминания. — Я уж не помню, где Сережа учился в Москве, но они прям не разлей вода были товарищи, всюду вместе. А потом мы выпустились и потерялись ниточки. Володеньку, знаю, папенька дальше обучаться отправил, в Европы, тоже инженерному ремеслу обучаться, с коллегами опытом обмениваться. А вот Бессмертный ваш потерялся. В миру у него фамилия такая была, мы его даже Кащеем в шутку называли, он отзывался даже. Сейчас ему фамилия ни к чему. Володенька мне писал, что Сережу родители женить хотели, а он уж сильно не хотел, вот и пошел в монастырь, лишь бы не жениться. А я помню, что не сильно он религиозный был в университете то. Крамольничал со всеми, модно так было, фрондить. Против власти, против бога. И я, каюсь, грешен.       Мирка почему-то сидел красный, хотя профессор на них даже не смотрел и дорогой просто рассказывал, следуя своей мысли. Андрейка тихонько положил свою руку рядом с миркиной и прикоснулся к пальцам. Тот взгляд не поднял, но и руку не убрал. Оставил только рукав, который весь день тер. Только теперь понял, что тем самым рукавом он стирал следы ночи с андрейкиного ослабшего тела. Уши вспыхнули.       — Не ожидал его увидеть такого, дослужился до настоятеля. Ну он всегда амбициозный был, хотя мы думали, генералом станет, — говорил и говорил Николай Кузьмич, уже явно не для слушателей, а просто проговаривая свои мысли. — Вот как жизнь поворачивается, никогда бы не подумал, что к богу его потянет. Очень живой был, не постного племени, и за дамами волочился и выпить, бывало, любил. Помню, Володенька как придет со своего английского бокса побитый весь, так давай они шампанского с коньяком… Ой, что ж я рассказываю! Нельзя вам про такое. Это давно дело было, в прошлой, мирской жизни. Сейчас, смотрю, добротно Сергий выстроил монастырь свой. Богатеет, странноприимствует, жертвователей много. А теперь и дендрарий в заповеднике откроем! Можно будет и зимостойкие культуры, и сирень попробовать гибридизировать, почвы то богатейшие! С подкормкой, да на такой базе, с толковыми помощниками! — пересел на любимого конька профессор, размечтался и слушать стало менее интересно.       Когда приехали к избушке, профессор пошел открывать замок, а мальчики, наконец, остались вдвоем.       — Это я — Суворов. Мой брат Володенька, — шепнул Мир. — Про Кащея мне рассказывал, конечно, так я и подумать не мог, — прыснул он.       И будто солнышко засветилось, невозможно было не отразить эту улыбку.       Профессор сразу же хотел пойти к своим любимым деревьям показывать, но солнце клонилось к закату и скоро уж начнет смеркаться. Гаснущие лучи заходящего солнца отражались в хитрых глазах с грустинкой, и от того они казались медовыми, ореховыми, золотыми. Андрейка замер от красоты.       — Че? — отвел свои прекрасные глаза Мирка, заметив, как на него пялятся.       Только сейчас он понял, что они уехали из монастыря и теперь будут спать в единственной кровати вдвоем. Так решил профессор, который занял диванчик в другой комнате со столом. И что у них впереди вся озимая посевная до тех пор, пока не выпадет снег.       В той сторожке раньше жил лесничий, тоже из братии. Андрейка скоро понял, что монах, скорее всего, был из сильно старых и почти скит сделал из своего жилища. Только иконы были в порядке, а все остальное в запустении. Он, на правах самого младшего, принялся было подметать и прибираться, но Николай Кузьмич его остановил.       — Да погоди, успеешь еще. Лучше самовар поставь, почаевничаем.       Ужинать с профессором было не в пример веселей, того, как происходили чинные молчаливые трапезы в монастыре. Он все рассказывал про Саратов, Москву, расспрашивал про Казань у Мирки, и он бодро рассказывал. Потом начал и у Андрейки спрашивать и прям прилип взглядом. Уточнял крестьянские слова обычные и записывал себе в книжечку, там они звались как-то по-другому, по научному.       — Продуктивно поработали, коллеги! — встал профессор из-за стола.       А потом и вовсе сделал странную вещь: взял за собой чашку, тарелку с приборами и понес в сени. Андрейка с Миром переглянулись. Быстро засунули остатки солонины с хлебом в рот и побежали тоже со своей посудой к профессору. А он там вообще, налил уже воды в таз и собирался за собой посуду мыть!       — Я вот что думаю, коллеги, — сказал профессор, протирая мокрой ветошью с золой свою тарелку. — Вы тут прибирайтесь, а мне нужно некоторые записи сделать. Очень уж интересный разговор получился. Буду писать статью в журнал. Это редкая удача, что мне именно вас выделили!       Ни разу не видал Андрейка, чтобы профессор сам белыми рученьками свою посуду намывал. Спросил потом тихонько Мирку, когда профессор положил свою посуду и ушел за стол писать:       — А че он нас кличет так?       — Коллеги то? — улыбнулся Мир, принеся остатки посуды с комнаты. — Это когда вместе работают, товарищи вроде, одно дело делают.       — Это мы то? — еще больше поразился Андрейка, споласкивая ее. — Я думал, мы просто так едим, разговариваем.       — Я знаю таких, никогда отдыхать не умеют, даже в обед чем-то полезным хотят быть заняты.       И вдруг обнял Андрейку и уткнулся в его в затылок лицом. Потерся немного.       — И нам с ним повезло, — сказал он все про то же, но совсем другим голосом.       Андрейка замер, давая себя обнимать, наслаждаясь горячими твердыми руками на своем теле. Словно мгновение прошло, и целая вечность сразу, когда расцепил руки Мирка и, звонко чмокнув в шею, хихикнул и убежал в дом.       Они прибирались и налаживали быт. Андрейке неожиданно понравилось, что теперь у них теперь как будто свой домик и он может решать, нужно ли чистить дорожные сапоги профессора или лучше исследовать подвал и схоронить там запасы еды, которые они с собой взяли. Не потому что приказали, а по своему разумению.       Андрейка бы еще вышел во двор, несмотря на ночь, поразведал бы много ли сена лошадке, что еще там есть. Но профессор вдруг потянулся, бросил карандаш и стал раздеваться. Андрейка встал с банкой варенья. Идти помогать раздеваться, или, если он посуду сам помыл, то не надо? Спать ложится уже, значит, и им надо свет гасить и не шуметь?       Профессор зевнул и пробормотал:       — Все, мальчики, я спать. Сплю я как убитый, только храплю, можете шуметь и свечи не гасить, все равно не проснусь до утра.       Мирка почему-то толкнул Андрейку в плечо и выглядел довольным. Что ж хорошего, когда храпун у них? Отец родной его так храпел, когда выпимши, что окна дрожали. Но это давно было, Андрейка думал, что забыл. Ночью только понял, чего Мир обрадовался. Когда они уже сами улеглись, он сразу прижался горячим телом и стал обнимать-целовать Андрейку. Залез быстрыми пальцами под рубаху и заласкал-затрогал, Андрейка только охнул. Вроде бы громко. Они оба замерли. Но тоненькие всхрапы, несравнимые с отцовским раскатистым, не прекратились. Мирка улыбнулся чисто дьяволенок в ночи. И снова прижался, горячо и сладко, словно спичка вспыхнул Андрейка от ласк. Едва сам успевал целовать в ответ, гладить горячую тонкую кожу, замечать тонкие волосинки пальцами в нежных местах миркиного тела. А он дозволял, сам тянулся навстречу, давал себя трогать, подставлялся ласкам. Горячо стало, жарко под одеялом, они сбросили его, и тогда храп не прекратился. Не было уже стыда божеского в том, что они делали, одно только желание, неистовое и страстное овладело ими обоими. Мирка задрал уже рубаху на Андрейке совсем до подбородка и обняв коленями его, ласкал губами его шею. Что-то шептал там, страстно и горячо. «Какой ты...» слышалось ему смутно, «…родинки». Андрейка таял, как снег по весне. Вдруг горячие губы прикоснулись там, внизу, где больше всего хотелось. Влажно, нежно, горячо, но слишком слабо. А потом сильнее, отчетливо ощутил Андрейка, как Миру хочется втянуть его, вобрать в себя. И снова бахнул взрыв райского блаженства, уже испытанного раньше с ним. Андрейку выгнуло от всего, а Мир, словно чертененок, еще и рукой помогал излиться себе в рот. Он еще лежал, оглушенный, когда Мирка начал притираться к его ноге горячим и влажным на кончике. Он ласкал губами ухо Андрейки и это было щекотно, но приятно. Мирка как-то придвинулся, что Андрейка вначале не понял, что он и его немного поворачивает. Теперь они лежали как два блюдечка, спинка к брюшку, и было уютно лежать с Миркой позади. Он там притирался горячо и влажно, но это уже словно и не андрейкино тело было. Словно воспарил он к небесам после того взрыва, и бренная плоть его лежала рядом с любимым и принимала все, что тот сделает. А Мирка пыхтел и терся удом о зад Андрейки, попадая прямо между, так, что пришлось подвинуться. И тогда он попал между ног, как чурка в печку. Мирка обратно вытаскивать не стал. Нажал ладонью на андрейкину ногу и выдохнул в ухо «сожми!». Андрейка послушался. Уд миркин терся между ног и от этого отчего-то тоже было приятно. Еще чуть-чуть, и был бы почти внутри, но и так — тоже было хорошо. Андрейка сжал бедра сильнее, и Мир сладко простонал ему в ухо. Между ног стало еще мокрее, чем раньше. Андрейка скорее повернулся к нему, целоваться снова. И только потом, когда они оба засыпали, умаявшись, понял он, что все это время в комнате стоял тихий тонкий мерный храп, ни разу не остановившийся.

***

      Утром профессор уже был на ногах, да еще и завтрак оставил мальчикам, а сам ушел. В доме было тихо и прохладно. Мальчики быстро перекусили оставленным. Андрейка домыл посуду, подмел, вышел на двор, вроде как мусор вытряхнуть, а на самом деле посмотреть, чем там Мирка занимается, да и профессор куда делся.       И чуть не выронил веник. Мир уже снял подрясник и даже нательную рубаху, примерялся как ударить по чурбачку. Блеснуло на рассветном солнце лезвие топора, чурбан разлетелся на чурочки. Мирка положил другой и снова стукнул. Он размахивался и обрушивал топор на дрова, отчаянно и резко. Скоро заблестел пот на белой коже и насмотревшись на ладное поджарое тело, Андрейка ощутил, что начинают бесенята шептать ему на оба уха. Даже не заметил, что с навеса вышел профессор с мешком.       — Понравился как тритикале нашему Гнедку. Всех лошадок будем сытно откармливать! Пойдемте скорее на поля, сеять разумное, доброе, вечное! — сказал и радостно улыбнулся.       Прикипел душой Андрейка не только к Мирке, но и к своему учителю. Всего-то месяц или два они провели в том заповеднике, но уже понял Андрейка, что стал другим. Он теперь не просто ронял зерна в землю, а понимал для чего, что будет. Николай Кузьмич и за дело не бранил. Увидал однажды, что пашет один Андрейка, а Мирка в тетрадке черкает, подошел, посмотрел. Попросил его нарисовать дерево. Потом веточку, корешок откуда-то выкопал. Мирка дивился, но зарисовывал. Профессор сказал, что и это настоящая работа — веточки рисовать. Ботаническая иллюстрация зовется, только надо ему теперь бумаги хорошей, красок выписать с города, не должен талант пропадать. Мирка порозовел, но теперь рисунки свои на растопку в печь не стал кидать.       Они уже собирались обратно, когда похолодало, выпал и сошел первый снег, когда пришел оборванный мужик к ним в избушку. Смурной и злой пришел. А как отогрели его чаем и покормили и вовсе разревелся. Впервые видел Андрейка, как плачет здоровый взрослый мужик. Принес он дурные вести. В монастырь пришли солдаты с приказом «закрыть в связи с ненадобностью». Унесли мешки с хлебом. Дальше — хуже. Разграбили монастырь и хотели монахов разогнать. Сергия сильно побили, потому что порывался защищаться. Сам Митрий паломничество совершал, жил тогда трудником при монастыре. А как и его побили, ушел. Поймал его малец и попросил передать профессору новости, он пошел. Николай Кузьмич хватался за голову и охал. Тут же побежал за стол, что-то писать.       Мужик сразу же ушел дальше с письмами, не стал ночевать. А потом весь вечер еще Николай Кузьмич с Миркой объясняли Андрейке, что такое революция и почему так все вышло. Каждый вставлял свои кусочки пузеля в общую картинку и отрастающие волосы шевелились на голове у Андрейки от того, что их ждет впереди.