Вернутся к фанфику

Два месяца

4 октября 2025, 09:14
Прошло два месяца. Два месяца с того дня, когда Кацуки Бакуго, самый упрямый и взрывной герой Японии, научился не просто целовать Изуку Мидория, а держать его за руку на людях. Два месяца, за которые Изуку научился принимать заботу, а Кацуку — проявлять ее, пусть и своим, грубоватым способом. Их жизнь наладилась. Изуку все так же усердно работал в поддержке, но теперь его лицо чаще озаряла спокойная улыбка, а не нервная суета. Кошмары посещали все реже. А когда приходили, его будили не собственные крики, а твердые, теплые объятия и низкий голос, ворчащий сквозь сон: «Все в порядке, Изуку. Я здесь». Изуку периодами ночевал у Кацуки. Они много говорили. О будущем. О работе. О том, что чувствуют. И в один из таких вечеров, лежа на диване у Кацуки глядя на звезды за огромным окном, Изуку, краснея, прошептал: «Каччан... я... я думаю, я готов. На большее». Кацуки, который в тот момент играл с его кудрями, замер. Его пальцы на секунду сжались. «Ты уверен?» — его голос прозвучал неожиданно хрипло. «Не надо себя заставлять». «Я не заставляю, — Изуку повернулся к нему, его зеленые глаза были чистыми и решительными. — Я хочу. С тобой. Только с тобой». Кацуки смотрел на него, и в его алых глазах бушевала буря — желание, трепет, бесконечная нежность, которую он позволял видеть только этому человеку. Он молча кивнул. --- Вечер настал. Кацуки, к удивлению Изуку, подошел к делу с той же методичностью и страстью, с какой готовился к битвам. Обычно строгой квартире пахло дорогим стейком, который он сам приготовил, и сладкими нотами клубничного торта — любимого десерта Изуку. На столе стояли свечи, отбрасывая танцующие тени на стены. «Ты... ты все это сделал?» — Изуку стоял на пороге, не в силах скрыть потрясение. «А кто, по-твоему? Всемогущий?» — буркнул Кацуки, отводя взгляд, но по его шее разливался румянец. «Проходи, не стой там, как идиот». Ужин прошел в удивительно легкой атмосфере. Они смеялись, вспоминали нелепые моменты с недавних совместных тренировок с классом 1-А и поддержкой. Но под смехом и разговорами витало напряжение — сладкое, трепетное, полное предвкушения. Когда они закончили, Кацуки встал и протянул Изуку руку. «Пошли», — сказал он просто. Его спальня была такой же аскетичной, как и гостиная, но сегодня на кровать был постелен темно-серый шелковый комплект, а из колонок тихо лилась медленная, чувственная мелодия. Кацуки остановился посреди комнаты и повернулся к Изуку. Свечи из гостиной отбрасывали золотистый свет на его лицо, делая черты резче и в то же время мягче. «В последний раз спрашиваю, Изуку, — его голос был низким, почти шепотом, но слышным в тишине комнаты. — Ты точно хочешь этого?» Вместо ответа Изуку шагнул вперед, закрыл между ними расстояние и приподнялся на цыпочках, чтобы прикоснуться губами к его губам. Это был не нежный, исследовательский поцелуй, а полный всей страсти и уверенности, что копились в нем все эти недели. «Я никогда не был так уверен ни в чем, кроме своего желания стать героем», — выдохнул он, разрывая поцелуй. Этого было достаточно. Кацуки ответил на его поцелуй с такой же яростью, но теперь в ней не было отчаяния, как в их первом поцелуе, а была лишь концентрация — концентрация на человеке в его объятиях. Он целовал его, как будто пытался запомнить вкус, форму, каждое движение. Его руки скользнули под свитер Изуку, касаясь горячей кожи, и почувствовали, как тот вздрагивает. «Холодные?» — прошептал Кацуки о его губы. «Нет... никогда, — задыхаясь, ответил Изуку. — Твои руки... они всегда такие теплые». Они медленно двинулись к кровати, сбрасывая с себя одежду в порыве страсти, которая долго тлела под спудом страхов и нерешительности. Каждый прикосновение был вопросом и ответом, каждое движение — клятвой. Когда они оказались на шелковых простынях, кожей к коже, Кацуки остановился, глядя в широко распахнутые, доверчивые глаза Изуку. Он провел большим пальцем по шраму на его плече — старой боевой отметине. «Ты... ты такой красивый», — хрипло вырвалось у Кацуки, и он сам, казалось, был шокирован этой искренностью. Изуку, чье лицо пылало, улыбнулся такой сияющей, счастливой улыбкой, что у Кацуки перехватило дыхание. «Я... я всегда боялся, что ты увидишь все мои шрамы... и передумаешь». Кацуки нахмурился, его брови сошлись в суровой линии. Он наклонился и прикоснулся губами к шраму на плече, затем к едва заметному шраму на ребре. «Каждый шрам — это часть тебя, — проговорил он, перемещаясь к следующей отметине. Его голос гремел, как отдаленный гром, полный обещания. — А я... я люблю каждую часть тебя. Понимаешь? Каждую. Даже те, что достались тебе из-за меня». Слезы благодарности и переполняющей любви выступили на глазах у Изуку. Он обвил руками шею Кацуки и притянул его к себе. «Тогда покажи мне, — прошептал он, его голос дрожал от волнения и желания. — Покажи мне, что значит... принадлежать тебе». И Кацуки показал. Он любил его той ночью — страстно, неистово, но с ошеломляющей нежностью, на какую только был способен. Это был не просто секс. Это было таинство. Исцеление. Падение всех последних барьеров. А когда за окном начало светать, и они, измученные и потные, лежали в сплетении конечностей и шелковых простыней, Изуку прижался лбом к его плечу. «Я люблю тебя, Каччан», — прошептал он в темноту, вкладывая в эти слова всю силу своего сердца. Кацуки замер на секунду, затем его рука крепче сжала его за талию. «Я тоже тебя люблю, Изуку, — он выдохнул, и это прозвучало как самое трудное и самое простое признание в его жизни. — Чертовски сильно». И в тишине утра, под звук их синхронного дыхания, два бывших мальчика, нашедших друг в друге спасение и любовь, наконец-то стали одним целым.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!