Часть 1

Воздух в саду был густым и сладким от аромата цветущего вишнёвого дерева. В обширном внутреннем дворе усадьбы семьи Гым царило оживление. Знатные семьи со всего уезда собрались по случаю дня рождения главы клана. Мужчины в строгих тёмных баджи-чогори и широких паджи, а женщины в изящных чхима-чогори ярких цветов — все они были частью тщательно выстроенного социального балета.  В самом центре этого водоворота, словно притягивая к себе все взгляды, стоял Гым Сонджэ. Его ханбок из тончайшего красного шёлка был расшит золотыми нитями, а с высокой шапки-гат ниспадала лента. Он лениво помахивал веером, снисходительно отвечая на поклоны и льстивые речи. Сонджэ был тем, кого называют «кконмин» — красавчик, и он знал себе цену. Его самомнение было таким же широким, как рукава его одеяния. «Какая скука» — думал он, обводя взглядом толпу. И вдруг его внимание зацепилось за фигуру у дальнего входа в сад. Незнакомый юноша стоял в тени развесистой сосны, словно пытаясь слиться с деревом. Его одежда была богата, но скромна — качественный тёмно-синий ханбок без лишних украшений. В руках он задумчиво перебирал чётки, а взгляд его был устремлён куда-то вдаль, на заснеженные вершины гор, виднеющиеся за стеной усадьбы.  Он был неземно красив. Черты лица — утончённые и ясные, будто выточенные из фарфора искусным мастером. Прямой нос, пухлые, но изящно очерченные губы, длинные ресницы, отбрасывающие тени на скулы. Сонджэ замер. Он слышал о втором сыне семьи Ён — о том, которого никогда не видно на публике. В своих кругах они шептались, что парня, наверное, скрывают из-за какого-то уродства, болезни или недостатка ума. «Так вот он какой, этот Ён Шиын» — пронеслось в голове Сонджэ. Все его предубеждения в одно мгновение рухнули, словно карточный домик. Это был не нелюдимый урод. Это было прекрасное видение. Он видел, как несколько молодых людей из знатных семей попытались подойти к Шиыну обменяться парой слов. Тот вежливо кланялся в ответ, его губы тронула легкая, учтивая улыбка, но в его больших, глубоких глазах читалась тихая отстранённость. Он не был застенчив. Он был просто... не от мира сего. Как будто его душа витала где-то среди древних свитков и поэм, а не здесь, среди суеты и разговоров. И эта отстраненность, эта тихая аура недосягаемости обожгла Сонджэ сильнее, чем любое кокетство местных красавиц. Ему, которому всегда доставалось все и всё, вдруг страстно захотелось того, кто, казалось, вообще не желал быть частью этого места. Не думая, Сонджэ направился через толпу. Он отстранил веером загораживавшего ему путь молодого аристократа и остановился прямо перед Шиыном. – Молодой господин Ён, — произнёс Сонджэ, и его голос, обычно полный насмешки, теперь звучал непривычно серьёзно. Он сделал вежливый поклон, но его взгляд был пристальным, изучающим каждую черту изящного лица юноши. Шиын медленно перевёл на него свой взгляд. Его глаза были глубокими и спокойными, как вода в горном озере. – Молодой господин Гым? — ответил он неуверенно поклоном, его голос был тихим и мелодичным. – Я слышал, вы редко покидаете свой родной дом, — начал Сонджэ, чувствуя, как нелепо звучат эти слова. Он, который всегда говорил первое, что придёт в голову, теперь старался подбирать выражения. – Мир за четырьмя стенами часто бывает слишком громким, — мягко ответил Шиын. Его взгляд скользнул по богатому наряду Сонджэ, но без зависти или восхищения — просто констатируя факт. – А в тишине можно услышать шёпот предков и стихи великих поэтов. – Стихи... — повторил Сонджэ, загипнотизированный. Он никогда не интересовался поэзией, но сейчас ему захотелось выучить наизусть все существующие сборники, лишь бы продолжить этот разговор. — Возможно, вы могли бы... порекомендовать что-то непросвещённому? В глазах Шиына мелькнула тень удивления, а затем — лёгкая, едва заметная заинтересованность во взгляде. – Боюсь, вы найдёте это скучным, господин Гым. Ваш мир, — он лёгким движением головы указал на шумную толпу. – Куда ярче. – Мой мир внезапно показался мне удивительно блеклым, — выпалил Сонджэ, и в его голосе прозвучала несвойственная ему искренность. Они стояли друг напротив друга — яркое, шумное солнце и тихая, загадочная луна. И в этот момент Гым Сонджэ, самовлюблённый богатый сыночек, который всегда брал то, что хотел, понял, что впервые в жизни он столкнулся с чем-то, что нельзя было просто взять и присвоить себе. Этого следовало добиваться. И он, чёрт возьми, собирался это сделать. Вся его жизнь, полная лёгких побед, внезапно обрела новый, ослепительный смысл. И имя ему было Ён Шиын. – Легко говорить о блеклости, когда сам являешься самым ярким украшением этого сада, — ответил он, и в его голосе не было лести, лишь констатация факта, холодная и точная, как удар клинка. – Но солнце, слишком долго смотрящее на луну, рискует ослепнуть. Сонджэ почувствовал, как замирает его дыхание. Это был не отказ, а предупреждение. Вызов. И он обожал вызовы. – Что плохого в том, чтобы ослепнуть? — парировал Сонджэ, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию, которую Шиын так тщательно выстраивал вокруг себя. – Возможно, лишь потеряв зрение, я смогу наконец увидеть то, что действительно важно. Он протянул руку, не для прикосновения, а как жест, приглашающий в свой мир, в свой водоворот. – Позвольте показать вам мой «блеклый мир», господин Ён. Возможно, вы найдёте в его суете некую… поэзию. Или, по крайней мере, забавное зрелище. Шиын посмотрел на протянутую руку, затем снова поднял взгляд на Сонджэ. В его тёмных глазах, казалось, боролись любопытство и привычная осторожность. Он был словно дикий лесной олень, замерший на опушке. – Забавное зрелище, — повторил он задумчиво. – Наверно, вы правы. Иногда наблюдать за яркой бабочкой, порхающей с цветка на цветок, бывает весьма познавательно. Слова были колкими, но тон — мягким, почти игривым. И это было куда опаснее. – Тогда считайте меня своей бабочкой, — без тени смущения согласился Сонджэ, его ухмылка вернулась, но на этот раз она была искренней. – И позвольте мне порхать вокруг вас, пока вы не устанете от моего присутствия. Он не ждал ответа, просто развернулся и пошёл прочь, назад, к толпе, к свету, к шуму, оставив Шиына в его тенистой прохладе. Но он шёл, чувствуя на своей спине жгучий, анализирующий взгляд, который, он знал, следил за ним. И каждый его шаг, каждый жест, каждый кивок знакомым теперь был тщательно продуманным спектаклем — спектаклем для одной-единственной пары глаз. С того дня настойчивость Гым Сонджэ стала притчей. Он, который никогда не открывал книг без крайней необходимости, стал завсегдатаем литературных павильонов, куда, как он узнал, иногда наведывался Шиын. Он цитировал наизусть отрывки из сложных поэм, которые всю ночь заучивал со своим учёным советником, лишь бы увидеть, как уголок губ Шиына дрогнет в едва уловимой улыбке. Он заказывал самые изысканные чернильные камни и лучшую бумагу из Хвасона и отправлял их в усадьбу Ён без единого слова, лишь с маленьким рисунком вишнёвого цветка — того самого, под которым они встретились. Ответа не было. Ни слова благодарности, ни отказа. Молчание Шиына было оглушительным и одновременно заводящим. И это сводило Сонджэ с ума. Он не мог ни есть, ни спать. Его собственный мир и правда поблек, стал серым и неинтересным. Единственной краской в нём был образ холодного, прекрасного юноши, чей взгляд был полон спокойной мудрости, недоступной ему, хоть и богатому, но простому Гым Сонджэ. Однажды ночью, не в силах терпеть больше, он прокрался в сад усадьбы Ён. Он знал, что это безумие, что его могут принять за вора или того хуже, но он должен был увидеть его. Хотя бы краем глаза. Он забрался на высокую стену и замер. Внутренний двор семьи Ён был аскетичным и строгим, без вычурных украшений. И в лунном свете, падающем на открытую веранду, сидел Шиын. Он не читал. Он не писал. Он просто сидел, глядя на луну, его лицо было безмятежным и печальным одновременно. В его руке он сжимал один из тех самых чернильных камней, что подарил Сонджэ. Его сердце бешено заколотилось в груди. Это была не отстранённость. Это было одиночество. Такое же глубокое и всепоглощающее, как его собственная скука. Но в то время как Сонджэ бежал от скуки в шум и толпу, Шиын обнимал своё одиночество, как старую, но ставшую родной одежду. И в этот миг Сонджэ понял. Он не просто хотел обладать этой красотой. Он хотел понять эту тишину. Он хотел разделить это одиночество. Он слез со стены и ушёл, не замеченным. На следующее утро он отослал своего учёного советника прочь. Никаких больше заученных цитат. Никаких больше попыток казаться тем, кем он никогда не был и не собирался быть. Вместо этого он сел за стол, взял кисть и, к ужасу своих слуг, начал писать. Он писал о глупой бабочке, которая видела только солнце, пока однажды не обнаружила, что живёт в тени собственной гордыни. Он писал красиво, без ошибок, как его и учили в детстве, но его каллиграфия была совершенно уродливой по сравнению с изящными штрихами Шиына. Это была не поэма. Это была исповедь. Он свернул свиток и отдал своему самому преданному слуге. – Отнеси это молодому господину Ёну. И больше ничего. Никаких подарков. Никаких цветов. Он ждал. День. Два. На третий день слуга принёс ему маленький, аккуратно сложенный листок. На нём не было ни приветствия, ни подписи. Лишь две строки, написанные тем самым аккуратным, утончённым почерком, который Сонджэ видел в своих снах: «Глупая бабочка, разбивающая крылья о стену. Зачем телу луна, когда у неё есть солнце?» Сонджэ прочитал эти строки. Потом ещё раз. И снова. И тогда он рассмеялся. Громко, искренне, впервые за последние недели. Он не был отвергнут. Ему бросили вызов. Ему указали на его место — место глупой бабочки, место яркого, но бесполезного солнца. И это было началом всего.