Часть 2

Ответ Шиына стал для Сонджэ тем самым камнем, брошенным в гладкую поверхность озера его самовлюблённости. Он перестал осаждать усадьбу Ён подарками и дарами: понял, что Шиыну всё это не нужно. Вместо этого он начал осаду куда более эффективную (в его понимании) — молчалинием и самоусовершенствованием. Он нанял нового учителя каллиграфии — не старого и занудного, а молодого, но уже известного мастера из столицы, славившегося своим дерзким, чуть ли не бунтарским стилем. Сонджэ проводил долгие часы, оттачивая каждый штрих, стирая и переписывая иероглифы до тех пор, пока пальцы его не немели, а чернила не казались ему собственной кровью. Он не стремился к изяществу Шиына. Он искал свой собственный голос — грубый, угловатый, полный силы, но лишённый изначальной напыщенности. Он также начал изучать боевые искусства. Не те, что для показухи, а старые, жёсткие,, где нужно не красиво двигаться, а побеждать. Его тело, изнеженное годами празднований, бунтовало, но дух, закалённый новым, всепоглощающим желанием, был сильнее. Он падал, поднимался, стискивал зубы и шёл снова. Впервые он делал что-то, чтобы измениться, стать лучше. Тем временем поползли слухи. «Молодой господин Гым Сонджэ наконец остепенился!», — шептались одни. «Он просто готовится унаследовать дело отца и хочет казаться серьёзным», — утверждали другие. «Говорят, что он по уши влюбился в младшего сына семейства Ён!», — злословили третьи, но уже без прежней уверенности. Прежний легкомысленный щёголь куда-то исчез, и появился сосредоточенный молодой человек, чей взгляд приобрёл новую, немного пугающую глубину. Шиын, со своей стороны, наблюдал. Его собственная жизнь, казалось, никак не изменилась. Он всё так же проводил дни в библиотеке, за чтением или медитацией. Но даже придворные слуги стали замечать, что их молчаливый господин стал иногда подолгу смотреть в сторону усадьбы Гым, а его знаменитое равнодушие стало не таким уж и абсолютным. В его руках всё чаще оказывался тот самый чернильный камень — подарок Сонджэ. Он использовал его для каллиграфии и живописи, всё чаще и чаще думая о том, о чём в его обществе не положено думать. Однажды весенним утром, когда дождь только закончился и воздух был свеж и прозрачен, Шиын отправился в храм, который находился на горе, где часто уединялся для молитв и размышлений. Дорога шла через бамбуковую рощу. Капли дождя ещё сверкали на изумрудных листьях, когда он услышал лязг металла и приглушённые выдохи. За поворотом тропы открылась небольшая поляна. Там, под тенью бамбука, тренировался Сонджэ. Он был один. На нём была простая, тёмная тренировочная одежда, промокшая от пота и дождя. В его руках был длинный одноручный меч-хвандо. Он отрабатывал удары, движения его были уже не неуклюжими, а отточенными и мощными, как у дикого зверя. Мускулы на его спине и плечах играли под мокрой тканью, дыхание было ровным, но глубоким. Он не заметил Шиына. Тот замер среди деревьев, затаив дыхание. Он видел не того самовлюблённого «маминого» сынка из вишнёвого сада. Перед ним был настоящий воин. Человек, переплавляющий себя в огне собственной воли. И в этом была своя красота, куда более глубокая и поразительная, чем во всех тех богатых одеждах и дорогих подарках. Это была красота усилия, преодоления самого себя ради одного только человека. Сонджэ закончил комплекс, опустил меч и, тяжело дыша, поднял голову. Его взгляд упал на стоящего в тени Шиына. Приятно удивлённый, он просто смотрел, его грудь высоко вздымалась, а в глазах горела та самая искра, которую Шиын видел в их первую встречу. Они молча смотрели друг на друга сквозь завесу влажного, пропитанного запахом бамбука. Шиын поклонился в качестве приветствия, позволяя себе подойти поближе. – Вы стали совсем другим, — наконец нарушил он тишину. Его голос прозвучал тихо, но отчётливо.  – А вы – нет, — ответил Сонджэ, вытирая рукавом пот со лба и пытаясь привести свой внешний вид в порядок. Он явно не был готов к тому, что его объект обожания так внезапно окажется рядом. – Вы всё так же прекрасны. И всё так же недосягаемы. – Недосягаемость - это иллюзия, которую создают сами люди, — сказал Шиын, делая ещё шаг вперёд. – Как и перемены. – Это философия или только личное наблюдение? — Сонджэ упёрся руками в рукоять меча, воткнутого в землю. – И то, и другое. Вы изменили форму, но не суть. Вы всё так же хотите того, чего не можете иметь. Просто теперь пытаетесь заслужить, а не овладеть.  Сонджэ лишь коротко усмехнулся. – Но заслужить – это же лучше, чем завоевать? Или вы предпочитаете тех, кто берёт силой? Шиын смотрел на него, и в его глазах впервые читалась не просто отстранённость, а настоящая, живая борьба. Он видел перемены в Сонджэ, видел его усилия, и эта настойчивость начала медленно размывать стены его одиночества. – Силой ничего не решить, — мягко ответил Шиын. Они снова замолчали, измеряя друг друга внимательными взглядами. Между ними протянулась невидимая нить понимания. Они были двумя полюсами одного мира, двумя ответами на один вопрос. – Я не хочу заставлять вас полюбить меня, — наконец сказал Сонджэ, и его голос внезапно лишился своей привычной насмешки. – Я хочу, чтобы вы сами выбрали меня. Осознанно.  – Для этого понадобится терпение. – Я научился терпению, — мгновенно ответил Сонджэ. – Я научился ждать. Он не стал говорить больше. Он поднял свой меч и, кивнув Шиыну на прощание, повернулся и ушёл вглубь рощи, оставив того одного на краю поляны. Шиын долго стоял, глядя ему вслед. Дождь снова начал накрапывать, тёплые капли падали на его разгорячённое лицо. Впервые за долгие годы его идеально выстроенный внутренний мир дал трещину. И сквозь эту трещину врылся настойчивый, шумный, невыносимо живой образ Гым Сонджэ — уже не глупой бабочки, а сокола, который учился парить, не махать крыльями, но от этого становился лишь опаснее и прекраснее. *** Ровно через неделю в доме Ён царила редкая суета. Слуги возбуждённо перешёптывались, почтительно раскланиваясь перед неожиданным гостем. В парадной зале, под сводами, расписанными журавлями и соснами, стоял никто иной, как Гым Сонджэ. На нём была неброская, но тщательно подобранная одежда — тёмно-красный ханбок, скромный, без золотого шитья и ярких узоров, будто он хотел подчеркнуть, что пришёл с серьёзными намерениями, а не просто повеселиться. В руках он держал коробку с чаем и свёрток с редкими рукописями — дары, уместные и сдержанные. Перед ним восседали родители Шиына. Отец — строгий, сдержанный мужчина с тонкой бородкой, мать — женщина с мягкими глазами, но с холодным достоинством во взгляде. – Гым Сонджэ, — произнёс отец, пристально глядя на юношу. – Какая честь видеть вас в нашем доме. Но признаюсь, мы удивлены. – Я пришёл с самым простым намерением, господин Ён, госпожа Ён, — Сонджэ склонился в глубоком поклоне. – Я хотел бы пригласить вашего сына на прогулку. Мать едва заметно вскинула брови, а отец нахмурился. В этот момент двери в зал отворились, и появился сам Шиын. Он остановился на пороге, увидев Сонджэ, и его лицо мгновенно налилось возмущением. – Что вы здесь делаете? — голос его был ровным, но в нём проскальзывало раздражение. – То, что должен, — спокойно ответил Сонджэ. – Я пришёл за вами. Шиын прошёл в зал, склонился перед родителями, а затем резко повернулся к нему. – Вы же сами говорили, что хотите, чтобы я вас сам выбрал, – слова резанули воздух, как клинок. Сонджэ выдержал его прямой взгляд, ни на мгновение не опустив глаз. – Так и есть, — кивнул он. – Но бездействие тоже плохо. Если вам не нравится моя настойчивость – я могу уйти. Тишина повисла в зале. Родители переглянулись: отец сдерживал гнев, мать, напротив, смотрела с едва заметным любопытством. Шиын стоял неподвижно, губы его сжались в тонкую линию. Он хотел развернуться, хотел оставить Сонджэ в этой нелепой ситуации, но ноги его не слушались. Внутри всё кипело от противоречий. – Вы… — он прищурился, будто ища правильное слово. – Вы слишком наглый. – Возможно.  – Ладно, — только и выдохнул Шиын, отвернувшись. – Раз уж вы уже пришли.. я согласен. Он шагнул к дверям, даже не оглянувшись. Сонджэ последовал за ним, склонившись ещё раз перед его родителями. Отец молчал, но мать на мгновение улыбнулась — тонко, почти незаметно. На крыльце усадьбы воздух был свежим, и пение птиц разрезало тягостную тишину. Шиын шёл чуть впереди, руки спрятаны в рукава, лицо нахмурено. Сонджэ не торопился, не пытался нарушить его темп. Они вышли за ворота, и только там Шиын остановился. – Если вы думаете, что этим заслужите моё расположение, вы ошибаетесь, — равнодушно сказал он. Сонджэ спокойно встретил его взгляд. – Я ничего не думаю. Я просто иду рядом и наслаждаюсь вашей компанией.  Шиын отвернулся, но шагать прочь не стал. Его упрямое молчание само по себе было признанием: он остался. Они шли молча, пока шум усадьбы не остался позади. Дорога вела к реке, где весной живо цвела сакура, а вода отражала небо так ярко, что казалась зеркалом. – Вам нравится тишина? — вдруг спросил Сонджэ, разрывая вязкую паузу. – Она лучше пустых разговоров, — отрезал Шиын, даже не обернувшись. – Тогда я помолчу, — просто ответил Сонджэ. И он действительно замолчал. Теперь слышен был только мягкий плеск воды и пение птиц в кронах. Шиын, сам того не желая, прислушался к этому молчанию. В нём не было напряжённой выжидательности, не было скрытой игры. Оно было ровным, спокойным — как будто Сонджэ и вправду был доволен тем, что просто идёт рядом. Они дошли до низкого каменного моста. Шиын остановился, глядя на быстро текущую воду. Его руки были всё так же спрятаны в рукава, но плечи чуть опустились — усталость или… расслабленность? Сонджэ встал поодаль, не вторгаясь в его пространство. – Знаете, — тихо произнёс он. – Я раньше думал, что мир вокруг существует только для того, чтобы меня развлекать. Цветы, праздники, люди… всё казалось игрушками. Но теперь я понял: это я сам был игрушкой. Шиын медленно повернулся к нему, в глазах мелькнуло лёгкое удивление. – Вы решили стать философом? — иронично заметил он. – Нет, – Сонджэ усмехнулся, но мягко. – Просто перестал быть ребёнком. Вы открыли мне глаза, молодой господин. Они встретились взглядами, и Шиын вдруг заметил: во взгляде Сонджэ больше не было того ослепительного, поверхностного блеска. Там была глубина, которую раньше он считал ему недоступной.  Чтобы скрыть замешательство, Шиын резко повернулся и пошёл дальше, к цветущим деревьям. – Не подумайте, что я рассчитываю на что-то. Просто хочу, чтобы вы знали: я хочу быть с вами не ради победы, — он отвёл взгляд куда-то в сторону, будто даже для него эти слова были слишком смущающие, чтобы говорить их глядя прямо в глаза. – Вы не трофей. Вы - человек, с которым я хочу связать свою жизнь. Шиын остановился под ветвями, усыпанными бело-розовыми цветами. Лёгкий ветер срывал лепестки, и они падали на его плечи и волосы. В этот миг он выглядел почти нереальным — как будто сам был частью этой весны, холодной, но прекрасной. Сонджэ, глядя на него, не сдержался и тихо произнёс: – Вы словно цветение, господин Ён. Недосягаемое, но оттого ещё более притягательное. Шиын резко вскинул голову, готовый возмутиться, но лепесток, упавший прямо на его губы, сбил этот порыв. Он осторожно снял его пальцами, а затем — впервые — посмотрел на Сонджэ не с холодом, а с лёгкой растерянностью. – Вы… неисправимы, — только и сказал он. Сонджэ не спорил. Он лишь чуть склонил голову, признавая эту «победу» за Шиыном. Но внутри он чувствовал, что лёд начал трескаться. Они пошли дальше вдоль реки, и Шиын уже не держался так далеко. Между ними всё ещё оставалось расстояние, но оно стало меньше. Настолько, что ветер приносил Сонджэ запах свежих чернил и трав, которым всегда пах Шиын. И этого было достаточно. *** Они шли обратно к усадьбе семьи Ён, и молчание между ними уже не было колючим и натянутым. Оно было наполненным. Наполненным шёпотом реки, пением птиц и невысказанными словами, которые витали в воздухе, словно опадающие лепестки деревьев. Когда ворота сада показались впереди, Шиын замедлил шаг. Он смотрел на мшистые камни под ногами, его длинные ресницы отбрасывали тени на щёки. – Ваша компания.. — он начал так тихо, что Сонджэ едва расслышал. – Она не всегда была для меня в тягость. Сонджэ замер, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Он не ответил, лишь смотрел на профиль Шиына, освещённый закатным солнцем. – Иногда, — Шиын поднял на него взгляд, и в его глубоких, спокойных глазах не было привычной высокой стены. – Мне было даже приятно. И всё. Никаких пылких признаний, никаких длинных, откровенных речей. Но для Сонджэ эти простые слова значили больше, чем все поэмы мира. Они были каплей воды в пустыне его надежды. Он почувствовал, как что-то горячее и огромное распирает ему грудь. Они дошли до самых ворот. Шиын остановился, повернувшись к нему лицом. Его пальцы снова нервно перебирали складки ханбока. – Благодарю за прогулку, молодой господин Гым, — произнёс он с формальной вежливостью, но в его голосе звучала неуверенная, тёплая нота. – Спасибо, что позволили себя сопровождать, — так же тихо ответил Сонджэ, не сводя с него глаз. Они ещё несколько секунд стояли так, словно ни один не решался сделать первый шаг к расставанию. И тогда Шиын, к своему огромному собственному удивлению, сделал его. Не шаг, а движение. Он медленно, почти нерешительно, коснулся пальцами тыльной стороны ладони Сонджэ. Это было мимолётное, пугливое прикосновение, за которым последовало нечто, от чего у Сонджэ перехватило всё дыхание. Шиын встал на носочки. Быстро, словно боялся, что сможет передумать. Его губы, мягкие и прохладные, на мгновение коснулись губ Сонджэ. Поцелуй был таким лёгким, почти воздушным, неумелым и стыдливым. Исполненным такой чистой, невинной нежностью, что у Сонджэ закружилась голова. И тут же Шиын отпрянул, его лицо залила алая краска, а в глазах читался чистый, животный ужас от содеянного. Он сделал шаг назад, к воротам. Но Сонджэ не дал ему уйти. Его рука, быстрая, как лезвие клинка, метнулась вперёд и обхватила запястье Шиына. Его хватка была несокрушимой, полной той самой силы, которую он так долго в себе оттачивал. – Нет, — выдохнул Сонджэ, и его голос звучал хрипло и приглушенно от нахлынувших чувств. – Не убегай. Он рывком притянул Шиына обратно к себе, сокрушая то хрупкое расстояние, что тот пытался установить. И этот второй поцелуй не имел ничего общего с первым. В нём не было ни скромности, ни неуверенности. Это был поцелуй-шторм, поцелуй-исповедь. В нём была вся тоска долгих месяцев ожидания, всё отчаяние бессонных ночей, вся ярость к самому себе и вся надежда, которую он лелеял в глубине души. Сонджэ целовал его жадно, глубоко, его руки впились в приятный шёлк ханбока на спине Шиына, прижимая его так близко, будто хотел стереть границы между их телами. Шиын сначала застыл в шоке, его губы оставались неподвижными под этим шквалом. Но затем что-то в нём дрогнуло, совсем сломалось. Тихий, сдавленный стон вырвался из его горла, и его собственные руки поднялись, чтобы вцепиться в широкие рукава Сонджэ. Он не отвечал с такой же яростью, но его губы робко начали двигаться в ответ. Это было признание. Ответ на все те немые вопросы, что витали между ними с самой первой встречи. Когда губы наконец разомкнулись, чтобы перевести дух, они стояли, прижавшись лбами друг к другу, их дыхание спуталось в единый прерывивый ритм. – Больше не прячься от меня, — прошептал Сонджэ, его голос дрожал. – Пожалуйста. Шиын не сказал ничего. Он лишь кивнул, его глаза были закрыты, а ресницы мелко подрагивали от переполняющих его чувств. Но в этом молчаливом кивке было больше правды, чем в тысяче клятв. Он медленно высвободился из его объятий, не встречаясь с ним взглядом, и, не оборачиваясь, скрылся за резными створками ворот. Сонджэ остался стоять один в сгущающихся сумерках, прикасаясь пальцами к своим всё ещё пылающим губам. На них остался вкус Шиына – вкус тишины, одиночества и неожиданной, дарованной им нежности. И он понял, что его осада, наконец, увенчалась успехом. Но победа оказалась не в том, чтобы взять крепость, а в том, чтобы её защитник сам открыл ворота.