Глава 55. Возвращение

Рассвет вползал на поляну несмело, крадучись. Серое небо низко нависало над лесом, сыпало мелким, колючим снегом, который не ложился, а сек лицо, заставляя щуриться. Купол мерцал ровным золотистым светом — накопители работали исправно, защита держала. В доме было тихо, только дрова потрескивали в очаге да где-то за стеной скреблась мышь. Хельга вышла на крыльцо, кутаясь в плащ. Она всегда вставала раньше всех — привычка, въевшаяся в кровь за те полтора года, что она растила новый сад. Теперь сад спал под снегом, но она всё равно выходила каждое утро — проверяла, дышит ли земля, не побило ли морозом молодые побеги, не пришли ли звери. Она сделала шаг, стряхивая снег с ресниц, и замерла. Что-то было не так. На границе купола, там, где защита переливалась едва уловимым маревом, стояла фигура. Человек. Один. Неподвижно. Так, как умеют стоять только те, кто привык ждать — долго, терпеливо, не надеясь и не веря. Хельга замерла. Сердце пропустило удар, потом ещё один, потом забилось где-то в горле, мешая дышать. — Годрик, — позвала она тихо, не в силах оторвать взгляд от тёмного силуэта. — Годрик! Он выбежал через минуту — босиком, в одной рубахе, с мечом наголо. Ровена выглянула из окна, сжимая свиток. Тея вышла следом, накинув плащ на плечи, с посохом в руке. — Там кто-то, — Хельга указала рукой, и палец её дрожал. — У купола. Стоит и... смотрит. Годрик всмотрелся в серую мглу. Фигура не двигалась. Просто стояла, и снег оседал на плечах, не таял. — Гоблин? — голос Ровены из окна прозвучал напряжённо. — Нет, — Годрик шагнул вперёд, и снег обжёг босые ступни. — Слишком высокий для гоблина. И... — он замер, вглядываясь. — Стойте. Я пойду один. Он пошёл к границе купола. Медленно, осторожно, но меч не опускал — привычка, въевшаяся за полтора года постоянных тренировок. Хельга двинулась за ним, не в силах ждать. Ровена и Тея остались на крыльце — на всякий случай, прикрыть магией, если что-то пойдёт не так. Чем ближе Годрик подходил, тем яснее видел. Знакомый разворот плеч — чуть сутулый, будто человек привык носить на спине груз. Тёмные волосы, отросшие длиннее, чем раньше, падали на лицо, скрывая черты. Одежда — чужая, с чужого плеча, местами порванная, в тёмных пятнах, которые могли быть грязью, а могли и кровью. Много крови. И запах. Ветер донёс до Годрика запах — костра, железной окалины и чего-то ещё, дикого, лесного, звериного. Годрик остановился в двух шагах от купола. Между ними — прозрачная стена защиты, мерцающая слабым светом. Фигура подняла голову. И Годрик увидел лицо. Острее стали скулы. Глубже тени под глазами — такие бывают у людей, которые давно не спали или видели слишком много. Губы обветрены, рассечены в углу. И глаза — они смотрели прямо на Годрика, и в них было что-то новое. Что-то холодное, спокойное, страшное. И в то же время — своё. Родное. То, что он помнил с детства. — Салазар, — выдохнул Годрик, и имя упало в тишину, как камень в воду. Фигура улыбнулась. Криво, устало, с той самой усмешкой, которой Эдмунд когда-то встречал его замечания. — Здравствуй, брат. Голос был тот же. Низкий, чуть хрипловатый. Но в нём появилась глубина, которой раньше не было — будто человек говорил, а эхо отвечало изнутри. Годрик рванул к краю купола. Тея уже снимала защиту — быстрым жестом, почти не глядя. Свет погас на мгновение, и Годрик выбежал наружу. Секунду они стояли друг напротив друга. Братья. Полтора года. Сотни дней и ночей, полных неизвестности. Годрик смотрел и не верил, что это наяву. Что он здесь. Живой. А потом Годрик шагнул вперёд и обнял брата. Коротко, крепко, по-мужски. Без лишних слов — они были не нужны. Салазар замер на мгновение — будто забыл, как это делается, будто тело отвыкло от прикосновений. Но потом рука его поднялась и легла на плечо Годрика. Сжала. Пальцы были холодные — слишком холодные для живого человека. — Живой, — прошептал Годрик куда-то в плечо брата. — Чтоб тебя, живой. — Живой, — эхом отозвался Салазар. И в голосе его впервые за этот разговор мелькнуло что-то человеческое. Усталость. Облегчение. Боль. Хельга подбежала следом. Она не стала ждать — бросилась к брату, обхватила руками, прижалась изо всех сил. Слезы текли по щекам, замерзая на морозе, но она не замечала холода. — Ты вернулся, — всхлипывала она, уткнувшись лицом ему в грудь. — Ты вернулся, ты вернулся, я знала, я каждый день... каждую ночь... Салазар стоял неподвижно. Руки висели вдоль тела. Потом очень осторожно, будто боялся сделать больно, он поднял одну и коснулся её волос. Жест был неуклюжим, почти забытым — но таким родным, что Хельга разрыдалась ещё сильнее. — Тише, — сказал он тихо. Голос сел, сорвался. — Я здесь. Я пришёл. Ровена подошла последней. Остановилась в двух шагах, глядя на брата. Она не плакала — всматривалась. Изучала. В её голове уже складывались вопросы, вереницей, одна за другой: где был, что делал, почему так изменился, что с ним случилось, кто он теперь. — Здравствуй, Ровена, — сказал Салазар, глядя поверх головы Хельги. — Здравствуй, — ответила она тихо. И шагнула вперёд, в его объятия. В доме было тепло и пахло хлебом. Тея хлопотала у очага, раздувала угли, ставила чайник, резала хлеб толстыми ломтями. Движения её были быстрыми, но в них чувствовалась та особенная суета, которая бывает, когда не знаешь, чем помочь, и делаешь хоть что-то. Салазар сидел за столом. Хельга устроилась рядом — ближе, чем нужно, касаясь плечом, будто боялась, что он исчезнет. Годрик стоял у окна, делая вид, что смотрит на снег, а сам нет-нет да косился на брата. Ровена села напротив и не сводила с него глаз. Они смотрели на его руки. В мозолях и мелких шрамах — такие остаются, если много работаешь ножом, если держишь палочку сутками, если спишь на голой земле. На его лицо — осунувшееся, с заострившимися скулами, с глубокими тенями под глазами. На его глаза — в них поселилась та особенная тишина, которая бывает у людей, видевших слишком много. Смерть. Боль. Предательство. И себя настоящего — без прикрас. — Ты ел? — спросила Тея, ставя перед ним тарелку с хлебом и миску горячей похлёбки. Салазар посмотрел на еду. Казалось, он не сразу понял, что это для него. — Давно, — ответил он. — Ешь. Он взял ложку. Рука чуть дрогнула — первый признак того, что он вообще волнуется. Начал есть медленно, тщательно пережёвывая. Будто забыл, как это делается. Будто еда — это нечто забытое, давно утраченное. Хельга сидела рядом, не сводя с него глаз. Смотрела, как он ест, как двигаются его руки, как он иногда замирает, прислушиваясь к чему-то, чего никто другой не слышал. Сердце её сжималось и разжималось, и она боялась дышать. Годрик нарушил молчание первым: — Где ты был? Все это время? - Салазар поднял голову. Прожевал, проглотил. — Везде, — ответил он. — Леса. Горы. Гоблинские тропы. Их лагеря. Я искал. — Кого? — Их. Рагнука. Способ остановить всё это. Он отложил ложку. Есть расхотелось. — Я убил много гоблинов, — сказал он спокойно, будто речь шла о погоде. — Сжёг два лагеря. Разогнал ещё три. Прочёл все книги, что взял с собой. И понял, что книжной магии мало. Ровена побледнела. Годрик сжал кулаки. — Ты... — начала она. — Я не хочу это обсуждать, — перебил Салазар. Голос его оставался ровным, но в нём появились стальные нотки. — Не сейчас. Может, никогда. Тишина повисла в комнате. Только дрова трещали в очаге. — Ты изменился, — тихо сказала Ровена. — Полтора года, — Салазар пожал плечами. — Все меняются. — Я не о том. Ты... другой. Он посмотрел на неё. И вдруг Ровена почувствовала — тонкое, почти невесомое прикосновение к своему разуму. Не вторжение, нет — просто проверка. Будто он коснулся двери, убедился, что она заперта, и отступил. — Легилименция, — выдохнула она. — Ты... ты научился? — Ты тоже, — кивнул Салазар. — Я чувствую твои блоки. Слабые, но есть. Ровена смешалась. Она не ожидала, что он заметит. Не ожидала, что он сам войдёт в её разум так легко. — Не бойся, — добавил он тише. — Я не враг. — Тогда кто ты? — спросил Годрик. Вопрос прозвучал резче, чем он хотел. Салазар посмотрел на брата. Долго. Очень долго. — Я тот, кто шёл к вам полтора года, — сказал он. — Каждую ночь. Каждую минуту. Думал о вас. Боялся, что не застану. Что приду, а здесь будет пепелище. Он перевёл взгляд на Хельгу, на Ровену, снова на Годрика. — Я не знаю, кем стал. Но знаю, что вы — моя семья. Это не изменилось. Никогда. Тея вышла на крыльцо покурить — старая привычка, от которой она не могла отказаться. Салазар вышел следом. Остановился рядом, глядя на лес. — Ты убивал, — сказала она не вопросом. — Да. — Много? — Достаточно. Она повернулась к нему. В её глазах не было осуждения. Только понимание — то, что приходит с годами, с опытом, с потерями. — Арлен говорил, что ты сильнее всех. Я тогда не поняла. Теперь понимаю. — Сила не в этом, — Салазар покачал головой. — Сила в том, чтобы не сломаться. А я... я не знаю, сломался или нет. Тея молчала долго. Затянулась, выпустила дым в серое небо. — Я знала одного мага, — сказала она наконец. — Он прошёл через такое же. Убивал, жег, мстил. А потом не смог остановиться. Пришлось его убить. — Ты? — Я. — Она посмотрела ему в глаза. — Ты хочешь, чтобы я следила за тобой? Ждала, когда сорвёшься? — Я хочу, чтобы вы были в безопасности, — ответил Салазар. — Даже от меня. - Тея кивнула. Затушила трубку о перила. — Тогда рассказывай. Всё. - и он рассказал. О том, как бродил по лесам в поисках гоблинских троп. Как прятался днём в пещерах, а ночью шёл по следам. О первых стычках — неуклюжих, почти самоубийственных, когда он ещё не умел воевать по-настоящему. О том, как змеи помогали ему находить врагов и избегать засад — они стали его глазами и ушами, его верными союзниками в лесу. О книге, которую читал ночами при свете палочки. Старая, в потрепанном кожаном переплёте — та самая, из комнаты Арлена. О древних ритуалах, о тёмных искусствах, о цене силы. — Я долго не мог, — сказал он, глядя в лес. — Всё помнил его слова. «Сила без сердца сломает». Думал, что если переступлю черту, то не вернусь. — А потом? — А потом нашёл лагерь Рагнука. Понял, что в одиночку не справлюсь. Что нужна сила. Любая. Он замолчал. Тея ждала. — Ритуал требовал крови, — сказал он тихо. — Не вражеской. Своей. И... чужой. Добровольной или взятой силой. — Ты взял силой? — Нет. — Он поднял голову. — Я нашёл умирающего гоблина. Раненого, брошенного своими. Он лежал в овраге, истекал кровью. Я мог пройти мимо. Должен был. — Но не прошёл. — Не прошёл. Он согласился. Сказал, что всё равно умрёт. Что ему плевать, кто использует его смерть. Главное, чтобы не зря. Тея смотрела на него. В её глазах что-то мелькнуло — облегчение? Гордость? — Ты не переступил черту, — тихо сказала она. — Я убил его после ритуала, — глухо ответил Салазар. — Не сразу. Он просил. Сказал, что не хочет мучиться. Что боль невыносима. Я... я сделал это. Быстро. Как смог. Он отвернулся. — С тех пор я чувствую холод. Всегда. Даже когда тепло. И когда убиваю, ничего не чувствую вообще. Ничего. Тея положила руку ему на плечо. Ладонь у неё была тёплая, живая. — Это защита, — сказала она. — Душа не выдерживает — прячется. Но она есть. Я вижу. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты вернулся, — просто ответила она. — Те, кто сломался совсем, не возвращаются. Они остаются там, во тьме. А ты пришёл домой. Вечером Хельга вышла во двор. Салазар сидел на том месте, где когда-то был погребальный костёр Арлена. Снег давно замел все следы, сровнял землю, спрятал память. Но он сидел именно здесь — будто знал. Она подошла, села рядом. Молча. Просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза. — Я приходил сюда в мыслях, — сказал он вдруг. — Каждую ночь. Представлял, как захожу в дом, как вы встречаете. Боялся, что не узнаете. — Мы узнали, — тихо ответила Хельга. — Я убивал, Хельга. Много. — Знаю. — Ты не боишься? Она повернулась к нему. Взяла его руку в свои. Рука была холодной — слишком холодной для живого человека. Она сжала её, пытаясь согреть. — Я помню, как ты учил меня стрелять из лука в Нарнии, — сказала она. — У тебя ничего не получалось, ты злился, а я смеялась. Помню, как ты проиграл Годрику в шахматы и три дня дулся — даже разговаривать не хотел. Помню, как ночью приносил мне одеяло, когда думал, что я сплю. Просто подходил и укрывал. Она сжала его пальцы. — Тот Эдмунд никуда не делся. Он просто спрятался глубоко, чтобы выжить. Но я его вижу. Каждый раз, когда ты смотришь на нас. Когда говоришь со мной. Когда пытаешься улыбнуться, хотя получается плохо. Салазар смотрел на неё долго. Очень долго. Потом его лицо дрогнуло — впервые за этот день. Глаза защипало, но он не позволил слезам выйти. Только сглотнул и отвернулся. — Я не знаю, как вернуться, — прошептал он. — А ты не возвращайся, — Хельга улыбнулась сквозь слезы. — Ты уже здесь. Остальное придёт. Мы поможем. Они сидели так до глубокой ночи. Снег падал на них, укрывая белым, и Хельга не уходила, и Салазар не прогонял. Где-то в доме Годрик точил меч, прислушиваясь к тишине. Ровена делала заметки, но рука дрожала. Тея сидела в кресле Арлена и смотрела на свечу. В какой-то момент Салазар заговорил снова: — Я видел Рагнука. - Хельга вздрогнула, подняла голову. — Когда? Где? — Два месяца назад. Выследил его лагерь. Думал убить. — И? — Не смог. — Он усмехнулся горько. — Не потому что слаб. Потому что понял. — Что понял? Салазар помолчал, собираясь с мыслями. — Он такой же, как я. Потерял сына в войне с людьми. Много лет назад. Сын был молодой, глупый, полез в драку — и не вернулся. Рагнук носит это в себе до сих пор. Меч Годрика стал для него символом всего, что он ненавидит. Не месть — боль. Многолетняя, гниющая боль, которая не проходит. — Ты говорил с ним? — Да. Он удивился, что я не напал. Думал, я пришёл убивать. А я просто... заговорил. Спросил, зачем ему это всё. Он рассказал. Хельга молчала, боясь спугнуть. — Я сказал, что хочу мира, — продолжил Салазар. — Он рассмеялся. Сказал, что мира не будет. Что мы будем убивать друг друга, пока один из нас не исчезнет. Что таков закон крови. — И что ты ответил? — Ничего. Ушёл. — Он посмотрел на небо. — Потому что понял: убив его, я не остановлю войну. Придёт другой. И другой. Пока мы все не истечём кровью. Это не решение. — Тогда что? — Не знаю. — Он вздохнул. — Но думаю, нам придётся говорить. Не убивать — говорить. Даже если это кажется невозможным. Хельга прижалась к его плечу. — Ты изменился, — прошептала она. — Но в хорошую сторону. Арлен бы гордился. Салазар ничего не ответил. Только сильнее сжал её руку. Утром его нашли спящим на лавке в общей комнате. Впервые за полтора года он позволил себе уснуть в тепле, под крышей, зная, что рядом — свои. Хельга сидела рядом на полу, положив голову на край лавки. Рука её сжимала его ладонь — во сне он не отпускал. Лицо у неё было спокойное, умиротворённое — такого не видели давно. Годрик остановился в дверях, глядя на них. Ровена подошла и встала рядом. — Он вернулся, — тихо сказала она. — Да. — Но... — Знаю. — Годрик кивнул. — Он изменился. Сильно. Ровена посмотрела на брата. На его лицо, во сне казавшееся почти прежним — моложе, спокойнее, без той ледяной маски, что он носил днём. — Посмотри на него, — сказала она. — Это наш Эдмунд. Усталый, сломанный, но наш. Ты видел, как он на Хельгу смотрит? Как руку её держит? — Видел. — Значит, не всё потеряно. - Годрик долго молчал. Потом кивнул. — Не всё. За окном вставало солнце. Снег искрился, купол переливался тёплым светом. В саду под сугробами спали ростки, готовые проснуться весной. Салазар спал. И впервые за полтора года ему ничего не снилось. Только тепло. Только тишина. Только дом.