Вечерняя трапеза

Посвящается Эми.

      Марк снова ел мое рагу. Точнее, не ел, а размазывал куски по тарелке, выбирая и копошась. Я и сама, в общем-то, была не особо голодна. Его взгляд то и дело возвращался снова к телефону, где он усердно отвечал на сообщения. На его руке висел браслет из деревянных бусин. Я искала тему для разговора.       — А что за браслет? — я потянулась было рукой, но он спешно убрал ее под стол.       — М, что? — несмотря на то, что я всегда садилась слева, памятуя о его привычке держать в правом ухе наушник, он все равно меня не расслышал. — А, это на группе Дайен подарила.       — Смотрю, ты там первый парень нарасхват?.. — я хотела поддразнить его, но он перебил меня.       — Я пойду у себя доем, если ты не против… — не дожидаясь моего ответа, он небрежно взял несуразную кружку с чаем и пошел в свою комнату.       В его словах и выражении лица не было никакой неприязни, никакой злости. Ничего не было. Как подсесть в кофейне к человеку за большой стол, а он через пару минут с формальным извинением встает и уходит,  — так это ощущалось.       Мои руки жгло от чеснока, пальцы окрасились всеми цветами от овощей. Я сидела и думала, сколько грамм моего самоуважения растворяется в этой пустоте клацанья столовых приборов, хлопанья дверей и вибраций телефонных уведомлений.       — «А ты не хочешь чаю, Эмили? — сказала я себе интонацией Марка, тихо, чтобы он не услышал,  — Может, добавить тебе лимона? » О, спасибо, котеночек…       Я налила себе чаю. Поводила пакетиком в кружке, пока вода не окрасилась хоть в какой-то цвет. Это был последний пакетик, так что следовало пойти за новыми запасами. В квартире, куда я предложила переехать год назад, мы хранили только запасы лимонного чая, который он любил. Я ненавидела ароматизированные чаи и вообще любые, которые не нужно было заваривать. Да что уж там, больше всего я любила чаи Джонни Волкера, если вы понимаете, о чем я. Последние полгода эти запасы я хранила отдельно.       Убрала наши тарелки, сгребла в мусорку все, что только приготовила. Возможно, я недостаточно хорошая хозяйка. Но я никогда ей не была, и три года брака Марка это никак не смущало. Хотя, если дело только в кулинарных навыках, то беда сжималась до размера пенсовой монеты.       Закончив с уборкой в кухне, я полезла на антресоль за новой пачкой дурацкого чая. Колени царапались о старую стремянку, которую ни у кого не доходили руки отшлифовать. Но тут я пошатнулась, чуть не потеряв равновесие, и с соседнего угла на полке вывалилась старая обувная коробка. Содержимое разлетелось по кухне — бумаги, ручки, старые блокноты. Я давно обещала матери разгрести это, выбросить ненужное, но в старых записях копаться не хотелось. Что ж, теперь они потребовали внимания сами.       Прислушавшись, я поняла, что Марк уже засел за «кооператив», и следующие пару часов о нем можно забыть, как он забывает обо всем, что его окружает. Взобравшись на стремянку повыше, я нашла своего старого друга «Джонни» и, отпив с горла прям на ступеньках, сразу повеселела.       — Ну что, бабуль, давай посмотрим, чем ты наследников порадовала, кроме дивана с клопами…       Большая часть содержимого обувной коробки принадлежала моей бабуле Есении. Мать рассказывала, что та была то ли гадалкой, то ли сумасшедшей, то ли просто любительницей нетрадиционной медицины. Оно и было видно: на блокнотах и ежедневниках, кроме телефонных номеров и каракуль, были рецепты и какие-то «важные» записи о месторасположении стихий, зеленых треугольников, зеркал и прочего. Рецепты начинались с консервированных огурцов и заканчивались необычными названиями.       — «От кашля»… «От сглаза»… «Если пропадают вещи из дома»… О! — я хрюкнула,  — «От уходящей любви».       Ирония была слишком толстой, чтобы ее проглотить. Я листала старые бумаги, прислонившись к старой стремянке, сидя на полу. Отпила еще немного.       — Бабуль, видимо, не помогло, да? — я оценила смятость листа и зачеркнутые строчки. Ингредиенты расплылись. Но я разобрала главное.       

…мясо молодого барашка, не знавшего воли… …полынь, высушенная на северном ветру……три капли крови той, чье сердце ноет… …и запекай, пока печаль не превратится в нежность…

             Посидев еще немного, периодически отхлебывая свой любимый «чай», я стала чувствовать яркий привкус спирта во рту. Пить больше не хотелось. Сложив все бумаги обратно в коробку, я хотела вернуть их обратно на антресоль до лучших времен, но поняла, что если залезу на стремянку в этом состоянии, то точно сломаю себе ноги. Потому оставила коробку на кухонном столе.       Спала я так, будто Джонни прогулялся ровно по моему хребту, и проснулась в ужасном состоянии. Ночью мне снилась бабуля Есения. Мне снилась огромная очередь к ее дому, где плакали женщины и дети, и я среди них. Кривой забор у ее дома был так далеко, что, казалось, до меня черед никогда не дойдет. Но вот, постепенно я продвигалась все ближе, и когда дверь ее кухни со двора распахнулась передо мной, она даже не обернулась. Стояла спиной около плиты, помешивала что-то, и вдруг как гаркнула:       — А ты чего, Мила?!Тебе уже все сказано!       После этого я проснулась. Голова болела, а в спальне никого не было — Марк уже ушел на работу. Зайдя на кухню за аспирином, я заметила, что ничего не поменялось: дверца антресоли была раздвинута, внизу стояла стремянка, а на столе — открытая обувная коробка. Даже не заметил, наверное.       Голос бабули грохотал в голове, я поморщилась. Ну, сказано так сказано. Я достала ее записную книжку, открыла за сморщенном листке. Отчаяние — это липкое бездорожье, где ты идешь без плана. И в отчаянии важные даже сомнительные средства. Я перенесла список продуктов в телефон, получились ягнятина, эстрагон… и вермут. Полыни решила взять два варианта, чтобы наверняка.       За мясом я давно уже не ходила в магазин, там все подряд мешали со льдом или со свининой — что дешевле. Решила не портить бабушкин рецепт. На краю рынка меня встретил мясник.       — Ай, Эмили, дорогая, ты вовремя! Только привезли, — улыбнулся мне Мартин, — Клянусь, пока вез, его сердце еще билось в тазу!       Он достал из залепленного пленкой таза своей толстой короткой рукой часть ребер. Все пространство тут же забил тугой, притупляющий запах свежего мяса. Я выдохнула в рукав.       — Верю, Марти, верю. Беру.       — Я так и знал! Он как раз перед смертью «Э-э-эми» кричал, знал, кто его съест.       Я могла поверить в его гогочущий смех. В забитом ягненке действительно надо видеть что-то смешное, чтобы зарабатывать на этом столько лет.       Ягненок куплен, минус один пункт. Остальное — дело техники.       Вернувшись домой, я принялась за готовку. Работать с мясом я никогда не любила, а потому выбрала замотать лицо платком, чтобы не чувствовать этот запах. Сегодня должно было получиться каре ягненка с эстрагоном.       Работалось проще с бокалом мартини, и, когда я уже почти была готова отправить все запекаться, мне вспомнился еще один пункт, который я сначала проигнорировала. Три капли моей крови.       — Какой же дебилизм, — сказала я себе, хихикая и отпивая из бокала, — А надо что-то говорить? «Отношениус, репаро»?       Взяв нож с зеленой ручкой, который мы вместе с Марком покупали в Икее, я вздохнула. Тогда мне казалось это началом новой семейной жизни. Что все будет иначе. Но получилось как всегда.       — Эй, Марк… — обратилась я к нему в пустоте квартиры, разглядывая нож, — Ты же говорил, что любишь меня. Или ты хозяин своего слова — захотел дал, захотел — взял? Ты же говорил, что я лучшее, что есть в твоей жизни. Что я единственная, кому ты нужен. Почему ты так со мной?       Захотелось плакать, а я особо и не останавливала себя. Слезы капали на противень, понемногу пересаливая мясо. Взяв нож покрепче, я прижала его к пальцу что есть мочи.       — Ну и пожалуйста! — всхлипнула я, — Что хочешь забери! Мне ничего не жалко!       Кровь капала не сильно густо, не «по-киношному», и чтобы набрать все три капли, пришлось размазать остатки с ножа. Захлопнув духовку, я пошла за пластырем, пожелав забыть свою глупость.       Спать не хотелось, после яркого опьянения пришло желание действовать. Приняв душ и накрасившись, я даже постаралась накрыть на стол. Если бабуля и писала всякую чушь сдуру, то хоть ужин приличный получился. Надо отметить.       Вилки и салфетки то и дело падали на пол — руки плохо слушались. Тарелки я достала наши любимые, те, которые мы по одной собирали на каждый праздник: бело-голубые, с ручной росписью. Закончив, я села с бокалом в его комнате и стала ждать.       Ждала час. Два. Три. Надо было себя чем-то занять, но всюду вокруг были только его вещи — его книги, его фигурки, его компьютер с паролем. Своего ничего, кроме кухонной посуды, я в нашем доме не имела. Все мои дни давно превратились в рутину в попытках его развлечь, и никаких хобби у меня не было уже давно.       «И что тебе было нужно?.. — разбирала я собственные пьяные мысли, — Я же всё для тебя. И жена, и мать, и друг. Что тебе не так? Где тебя черти носят?»       Последнее я сказала вслух. Я знала, когда кончается его работа, и знала, сколько ему нужно на дорогу домой. Марк явно задерживался.       В конце концов дверь тихо отворилась. Послышался шум велосипеда, который он прислонил к стене в коридоре. Шаги в направлении комнаты. Встал передо мной, явно удивленный, что я зашла в его «покои».       — Эм…Как день? — спросил он, сделав вид, что не заметил, и стал складывать свои вещи по привычным местам, — Ты же сможешь освободить мне кресло через некоторое время, да?       — Я приготовила большой ужин. А где ты был?       — Дайен позвала покататься после работы. — ответил он нехотя.       — Я бы тоже с тобой покаталась. — вздохнула я, не желая звучать слишком обвиняюще, но зря старалась. Он и так внимания не обратил. — Пойдем поужинаем? Я, правда, не знаю, что там вышло…       В кухне вовсю пахло печеным мясом. Аромат был поначалу аппетитным, но я не могла отделаться от странного запаха тухлятины. Но Марк ничего такого не почувствовал. Меня это успокоило, хотя есть сама я все же не стала.       — Странно, мясник сказал, что мясо свежайшее, прямо клялся-божился… — бормотала я себе под нос.       Марк не слушал. Наушник снова был в ухе. И я никогда даже не знала, что там — музыка? Аудиокниги? Или, может, Дайен ему свои стоны записывает во время мастурбации?       На последней мысли я сжала вилку крепче. «Не неси чепухи, такое может прийти только в твою алкоголическую голову. — сказала я себе внутри. — Ревнивых жен никто не любит. Вот когда найду ее трусы у него в кармане, тогда и забью их насмерть табуретом, пока мозги из черепушек не вывалятся, а пока нечего об этом думать». Это меня повеселило.       Меж тем, Марк наклонился над тарелкой и отрезал первый кусок. Почему-то от одного вида этого мяса мне подурнело, и я отодвинула тарелку. Прожевав, он впервые за долгое время посмотрел на меня поверх очков и кивнул:       — Это отлично. Очень даже хорошо. — он отрезал еще и отправил в рот, — Вкус странный, но мне нравится. Что там?       — Хорошему мясу не нужны товарищи, — неловко посмеялась я.       «Кровопийца».       На этот раз свой ужин он прикончил быстро, и даже не отвлекался на телефон. После чего потянулся к моей тарелке, и я не стала ему мешать.       Я сидела и смотрела, как его челюсть работает методично, почти механически. Марк доел мою порцию, потом собрал хлебом соус с его тарелки, потом с моей. Потом он поднял на меня взгляд, и я увидела в его глазах не благодарность, а что-то другое. Голод?..       — Есть еще? — спросил он, и его голос был чуть хриплым.       — Нет… — я прошептала. — Я… я больше не готовила.       Он медленно кивнул, не отрывая от меня глаз. Потом встал, взял свою тарелку, мою тарелку, подошел к раковине. И начал мыть посуду.       Я онемела. Марк. Моет посуду. После ужина.       Это было страшнее, чем если бы он закричал.       Вечером я планировала как обычно завалиться спать, пока он допоздна играет с друзьями, но что-то пошло не так.       — Как-то ты неровно ходишь, ты себя хорошо чувствуешь? — Марк взял меня под руки, — Давай помогу. Я же говорил, что ты должна нормально питаться.       Я присела с его помощью на кровать и уставилась на него. Он ходил туда-сюда, прибирая спальню, после чего ушел в душ.              

***

             За столом сидела я и, кажется, мама. Вокруг ходила бабуля Есения, но я все никак не могла уловить ее лица. Все казалось каким-то тусклым и серым.       — Отравила. Как знала, что отравишь. Что ж еще делать-то? Дура! — слышался голос бабули то далеко, у самой стены, то близко к уху.       Мама не смотрела на меня, только качала какого-то младенца на руках. Я подошла посмотреть на него. Но стоило мне заглянуть матери за плечо, как сверток с ребенком зашевелился, и оттуда выскочила… собака.       Она бросилась удирать и почти преодолела порог кухни, ведущий куда в темноту, но бабуля кинула в нее топор и зашибла одним ударом. Собака истошно заверещала, и я снова проснулась.       Пот лился по спине и намочил все волосы на затылке. Марк лежал рядом, крепко меня обнимая, оттого и было жарко. Я попыталась от него отодвинуться, но он не собирался меня отпускать. Улыбнувшись, я развернулась к нему поближе и прижала его голову к груди, запустив пальцы в волосы.       — Ты ж мой зайчик… — прошептала я.       Утром Марк не ушел на работу сразу. Я поняла это по звукам из кухни: какое-то копошение, что-то двигалось и переставлялось. Я вышла на шум, запахнувшись в халат.       — Ты еще здесь? — спросила я, продирая глаза.       Марк складывал стремянку и уже собирался уносить ее. Проходя мимо, он остановился и поцеловал меня в макушку, внюхиваясь в волосы.       — Ты обязана сегодня приготовить еще. У тебя отлично получается, — прошептал он, и тут же продолжил целоваться, спускаясь к лицу и шее, как надоедливый пес.       — Хорошо-хорошо! Не опаздывай только! — я сначала похихикала, но вскоре его внимание показалось каким-то неловким.       «Явно уже успела отвыкнуть от человеческого внимания, — сказала себе я, — Это то, что должна получать любая женщина».       Но то, как он вынюхивал меня и как не желал отставать до последнего, показалось странным.       Я пошла в душ, пытаясь убрать похмелье и боль в голове. В доме было непривычно тихо, даже соседский ребенок не плакал, как обычно. Только звук льющейся воды. Закончив, я отодвинула штору и чуть не вскрикнула.       Все это время Марк стоял в ванной. Не издавая ни звука. Он стоял и таращился на меня, не поднимая глаз. Я уже было скорчила ироничную мину и хотела притянуть его за футболку, но он перехватил мою руку.       — От тебя так хорошо пахнет, — сказал он мне, казалось, совершенно серьезно, без намека на флирт, — Что это?       Он всмотрелся в порез на пальце.       — Порезалась, пока готовила… — ответила я, пытаясь убрать руку, но он удерживал ее крепко, почти болезненно.       — Осторожнее надо быть. — Марк склонился над порезом и взял палец в рот, облизав, — Вкусненькая.       — Дебил, изыди! — все-таки оттолкнула я его, засмущавшись.       Но он не смеялся. Просто тихо, практически бесшумно вышел из ванной. Со вчерашнего вечера он постоянно наблюдал за мной, не прятался больше в своей комнате, но я не видела его глаз. Взглядом он со мной предпочитал не встречаться.       Когда Марк все же ушел на работу, и дверь за ним закрылась — что я зачем-то проконтролировала, — я вздохнула с облегчением. Похоже, я с подачи бабки какой-то приворот «нашаманила». Или Марку опять что-то в голову ударило, аниме насмотрелся… Второе было ближе к правде, так что я хмыкнула и пошла в кухню. В холодильнике оставалась ягнятина, так что вечер можно было повторить.       Достав ягнятину, я начала было разделывать, по привычке закрыв лицо платком, и мне показалось, что с одной из сторон я увидела следы зубов. Решив, что мозг от похмелья подплывает, я пошла за остатками мартини, «выбить клин клином». Но бутылки нигде не было.       Я проверила в комнате Марка, на столах, под столами, у диванов. Залезла в мусорную корзину. Пропала, словно и не существовала.       — Он пытается мою жизнь контролировать, что ли? — прошипела я. Внимание было приятным, а вот отсутствие бутылки не очень, — Ладно…       Я пошла в кладовку за стремянкой, чтобы снова показать свет братцу «Джонни». Но и его на антресоли не оказалось. От негодования пнув стремянку, я решила сначала доготовить мясо, а потом порадовать себя, сходив в магазин.       Старый порез уже не кровоточил толком, поэтому пришлось сделать новый, на другом пальце. Психологи говорят, что отношения — это труд. Что ж, мои, как оказалось, поддерживать нетрудно.       На первое перед этим я решила сварить суп, для разнообразия, и чтобы было что самой поесть — уж как-то претило мне есть ягнятину по бабулиному рецепту.       В этот раз Марк пришел без опозданий, даже рановато — я только собиралась выйти в магазин за аперитивом. Он поймал меня на входе, бросив вещи там же и принявшись целовать мои руки. Его губы были сухими и шершавыми, как наждачная бумага. Он не целовал, а обнюхивал кожу, ведя кончиком носа от запястья до локтя, задерживаясь на внутренней стороне, где синели тонкие вены.       — Ты готовишь, — прошептал он, не глядя на меня. Его голос был глухим, будто доносился из пустого желудка. — Я чувствую. Запах твоих рук… и крови. Сладковатый.       Я попыталась мягко высвободить руку, но его пальцы сомкнулись на ней, как стальные тиски. Боль была острой и неожиданной.       — Марк, ты делаешь мне больно.       Он тут же разжал хватку, но не отпустил. Его большой палец принялся водить по тому месту, которое он только что сжимал.       — Прости. Я не хочу причинять тебе боль. — Он поднял на меня глаза, и в них не было ни капли раскаяния. Только та же плоская, бездонная интонация. — Я просто… не могу иначе. Ты так сильно пахнешь сегодня.       Марк потянул меня за собой на кухню, как на веревке. Его движения были сильными и неоспоримыми, как поезд. На плите стоял суп. Обычный куриный суп с лапшой.       — А это что? — он подошел к кастрюле и понюхал. Его лицо исказилось гримасой легкого отвращения, как от запаха протухшей рыбы. — Это не то.       — Это суп. На ужин.       — Мне не нужно это. — он отстранился от кастрюли и повернулся ко мне. Его взгляд уперся в противень с ягнятиной, который я только что достала из духовки. Тот самый, особенный. — Мне нужно вот это.       Марк даже не спросил. Он сел за стол и уставился на противень с таким видом, будто это был не кусок мяса, а ответ на все вопросы мироздания. Я, словно загипнотизированная, накрыла ему, отрезала лучший кусок. Он ел. Тот же странный, методичный, почти механический ритуал. Ни крошки не упало. Он выскреб весь соус. Потом поднял на меня взгляд. В его глазах было удовлетворение, но не сытость. Разница была колоссальной.       — Где остальное? — спросил он.       — В духовке. Остывает.       — Принеси.       Я принесла. Марк доел все. До последней волокнинки. Сидел, тяжело дыша, и смотрел на мои пустые руки.       — Завтра, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ, — сделай больше.       Потом он встал и ушел в свою комнату. Дверь не закрыл. Я стояла на кухне и смотрела на опустошенный противень. От запаха меня начало мутить.       Ночью я снова проснулась. На этот раз не от кошмара, а от ощущения, что я не одна. Из окна от уличного фонаря на меня падал тусклый свет. И на этом свету лежала тень. Чья-то тень перекрывала свет. Я лежала с закрытыми глазами и не дышала, слушая. Ни звука. Ни шагов, ни дыхания. Просто… присутствие.       Я знала, что это он. Он стоял прямо надо мной и слушал. Или нюхал. Или просто… ждал.       Утром, когда я вышла из комнаты, Марк сидел на кухне с чашкой лимонного чая. На нем была та же одежда, что и вчера. Казалось, он не ложился.       — Сегодня я поеду с тобой за продуктами, — объявил он. Больше не «Может, сходим?» или «Давай съездим». Констатация факта. — Тот мясник… Мартин. У него самое свежее.       В его голосе, когда он произнес «свежее», прозвучала та же нота, что и вчера, когда он говорил о запахе моей крови. Сладковатая. Голодная.       Я поняла, что это уже не игра. Это не приворот и не каприз. Это что-то другое. Что-то, что я впустила в наш дом, в нашу жизнь, в него. И оно уже не уйдет.       

***

      …На третий день он вернулся с работы и, даже не поздоровавшись, прошел на кухню. Он открыл духовку, где томилось новая ягнятина, и глубоко вдохнул. Потом резко обернулся ко мне. Его лицо было бледным, почти серым.       — Здесь чего-то не хватает.       — Что? — я испугалась. — Все как всегда. Та же ягнятина, те же травы…       — Не хватает! — он не закричал, но его голос прозвучал как удар хлыста. Он подошел вплотную и схватил мою руку. Тот самый палец, с пластырем. — Здесь. Оно стало слабее. Бледнее.       Он сорвал пластырь. Старые ранки почти затянулись, новая была свежей.       — Оно заживает, — сказал я, и голос мой дрогнул.       — Оно не должно заживать, — его взгляд был пуст и неумолим. — Оно должно быть… свежим.       Марк потянул меня к столу, к тому самому ножу с зеленой ручкой. Он не требовал, не угрожал. Он просто смотрел на меня с голодным, почти детским недоумением, будто я отказываю ему в стакане воды.       И я сделала это. Не три капли. Я провела лезвием глубже, вдоль по ладони, и темная, алая капля набухла и упала в соус. Потом вторая. Третья. Он наблюдал, не дыша.       — Еще, — прошептал он, когда кровь начала замедлять ход.       — Марк, нет…       — ЕЩЕ!       Я провела еще раз. Плакала от боли и унижения, а он смотрел на струйку крови, бегущую по моей ладони, с благоговением голодающего, нашедшего родник.       В тот вечер Марк съел все до последней крошки и впервые за долгое время уснул спокойно, прижавшись к моей спине, как раньше, положив мою голову на свою руку. А я лежала и смотрела на заклеенные порезы. И не могла перестать плакать.

***

      Через неделю я уже не ждала его приказа. Я сама готовила нож и небольшую фарфоровую пиалу. «Чаша для подношения», — с горькой иронией думала я.       Он сидел за кухонным столом и наблюдал. Это был наш новый ритуал. Я не пряталась. Я делала это при нем, как актриса на сцене.       — Сегодня на левой, — говорил он иногда. — На правой вчерашний вкус еще чувствуется.       Я резала. Сначала только ладони. Потом, когда старые порезы не успевали заживать, я стала вести лезвием по внутренней стороне предплечья. Там кожа нежнее, и кровь выступает обильнее, ярче.       Однажды я, задумавшись, порезалась не очень глубоко. Кровь выступила всего парой капель.       Он тут же вскочил, его лицо исказилось яростью.       — Ты жалеешь! — просипел он. — Ты для меня жалеешь эту дрянь?!       Марк схватил мою руку и сам провел по ней лезвием, глубже, чем я когда-либо решалась. Боль была ослепительной. Я вскрикнула. А он подставил пиалу, ловя алые струйки, и в его глазах был не ужас, а восторг.       — Вот, — он дышал тяжело. — Вот оно. Настоящее.       С тех пор Марк присутствовал всегда. Иногда он сам выбирал место для нового надреза. Его пальцы на моей коже были холодными, а взгляд — горячим. Я почему-то вспоминала Мартина и его мясницкую лавку. Интересно, когда он перерезает овцам горло, у него такой же взгляд? Вряд ли.

Это же взгляд любви, не так ли?

      Теперь наш дом пахнет не только полынью и мясом. Он пахнет йодом, железом и сладковатым, едва уловимым запахом испорченного мяса — исходящим от бинтов на моих руках.       Я стала носить кофты с длинными рукавами. Не чтобы скрыть шрамы — Марку все равно, он их видит и, кажется, гордится ими, как коллекционер. А потому, что меня постоянно трясет от холода. Тело не успевает восстанавливаться.       Иногда, глядя на его спящее лицо, я ловлю себя на мысли: а ведь он счастлив. По-настоящему, глубоко и утробно счастлив. Он обрел смысл. А я? Я обрела его внимание. Тот самый всепоглощающий вид внимания, о котором так мечтала.       И теперь, когда я запекаю нашу вечернюю жертву, я уже не плачу. Я смотрю, как алая струйка вливается в темный соус, и чувствую не боль, а странное, леденящее удовлетворение. Он прав. Это «настоящее». Это единственная правда, что у нас осталась. Я — его жизнь. А он — моя вечная, ненасытная рана.       …Мои руки больше не болели. Они были просто холодными мясными блоками, испещренными картой наших отношений — багровыми реками на бледной земле кожи. Я готовила. Без платка, без отвращения. Запах сырого мяса и крови пах теперь как дом. Как наша общая плоть.       Марк сидел за столом и смотрел. Он не просто наблюдал — он впитывал процесс. Его глаза, казалось, стали больше, влажнее, и в их глубине плавало что-то неправильное, не фокусирующееся на мне, а видящее сквозь меня — саму суть вещества.       — Сегодня, — его голос был шелестом сухих листьев, — положи всю себя. Не капли. Всю боль. Всю тоску. Я почувствую разницу.       Я кивнула. Это было логично. Трех капель ему давно уже не хватало. Теперь я сливала в соус кровь из надрезов на предплечьях. Он пил ее из пиалы, пока я готовила, как вино. Говорил, что так вкус становится «глубоким, объемным».       Но сегодня он хотел всего. Я поняла. Я посмотрела на нож с зеленой ручкой. Он казался игрушечным, беспомощным. Этого было мало.       Я повернулась и открыли старый кухонный шкаф. Там, в глубине, лежала моя тайна — топор для рубки костей. Тяжелый, туповатый, с пятнами ржавчины, похожими на старую кровь. Бабуля Есения во сне подсказала мне ответ.       Марк не шелохнулся. Он смотрел на топор с тем же благоговейным голодом, с каким смотрел на меня.       Я приставила лезвие к внутренней стороне своей левой руки, чуть выше запястья. Не для пореза. Для жертвы.       — Ты уверен? — спросила я, и голос мой звучал чужим и спокойным.       — Я голоден, Эмили, — ответил он, и в его голосе не было ничего, кроме чистой, нечеловеческой правды. — Я так давно голоден.       Я взмахнула топором.       Это была не боль. Это было освобождение. Огненный взрыв, а затем странная пустота. Что-то алое, невероятно живое хлынуло в миску с маринадом. Я наблюдала, как моя плоть смешивается с вином и травами. Это было красиво.       Я почувствовала слабость и облокотилась о стол. Марк встал. Он подошел не ко мне. Он подошел к миске. Он зачерпнул ладонью жидкость, смешанную с моей кровью, и поднес ко рту. Он пил. Жадно, с хлюпающими звуками.       Потом его тело затряслось. Это была не дрожь — это было превращение. Он выпрямился, и его позвоночник издал треск, будто ломались старые, ненужные ему кости. Его кожа на лице и руках стала двигаться, как живая, независимая субстанция, покрываясь бледным, восковым налетом. Он повернулся ко мне.       Его глаза были как у утопленника — молочно-мутными, без зрачков. Но они видели. О, да, они видели.       — Мама… — просипел он. Это был не голос Марка. Это был скрип открывающейся могильной плиты. — Я дома.       Он шагнул ко мне. Не как муж к жене. Как дитя к матери. К источнику. Он припал к окровавленному обрубку моей руки и начал лакать, как животное, издавая глухие, булькающие звуки удовлетворения.       Я упала на колени, прижимая его голову к своей груди. Слезы текли по моему лицу, но это были слезы не боли, а странной, утробной радости. Он был прав. Он был дома. Во мне.       Из гостиной донесся звук — вибрация телефона. Сообщение от Дайен, наверное. Мир за стенами нашей кухни все еще существовал. Там были работа, друзья, лимонный чай.       Но здесь, на липком от крови кафельном полу, была Истина. Я обняла его — это бледное, дрожащее, вечно голодное дитя моей тоски — и заглянула в его мутные глаза.       — Никогда не уходи, — прошептала я, запуская пальцы в его волосы. — Никогда.       И из глубины его существа, из той бездны, куда провалилась душа моего мужа, донесся тихий, влажный, согласный звук. Он был похож на всплеск в болоте. И на младенческий лепет.       Он наконец-то стал тем, кем я хотела его видеть — полностью, безраздельно моим. А я стала для него всем. И едой, и матерью, и миром. Мы обрели совершенные, ужасающие отношения. И в этом аду я наконец-то обрела покой.