Пусти переночевать

      Стоит октябрю начаться, и мой участок всегда превращается в болото. Как бы осторожен я ни был, ботинки вмешиваются в грязь, а влажный, вязкий воздух утяжеляет куртку. Я как раз счищал куски грязи в таз, намывая ботинки, и наблюдал, как огонь в камине пожирает очередное полено, когда услышал стук.              Короткий и четкий. Будто кто-то проверял, пустует ли дом. Немудрено, учитывая, на каком отшибе я живу уже некоторое время. Я поднялся с кресла, надеясь, что потенциальный вор не начнет выламывать замок прежде, чем получит свою долю грубостей за поздний визит. Подойдя к двери, я на мгновение задержался, вслушиваясь.              За дверью не было ни шагов, ни дыхания. Я уже решил, что мне показалось, но стук раздался вновь. Точно такой же, только громче, по двери прямо передо мной. Я открыл ее.              На пороге стоял мужчина, с виду ничем не примечательный: чуть длинноватые светлые волосы зализало назад проливным дождем, очки стали непригодны, забрызганные каплями. А пальто… скорее плащ, совершенно бесполезный в такую погоду, не просто промок, а стал походить скорее на призрачную кожу, на тонкую тряпку, облепившую его со всех сторон.              — Машина. — произнес он ровно, голос был похож на запись старой радиопередачи, — Сломалась в километре отсюда.              Было рискованно оставлять его на улице в такую погоду, чтобы убирать поутру околевший труп. Да и какое-то внутреннее суеверие побудило меня расступиться, чтобы не оставлять за стенами дома без присмотра это нечто.              — Ладно. — ответил я, — Проходи. Только обувь сними.              Возможно, он был вовсе новоиспеченный бомж или психически больной. Но решать это я буду уже завтра. Не спрашивая моего разрешения, он прошел в гостиную и сел на мое место у камина. Спорить я не стал, только хмыкнул, — надо же ему как-то согреться.              Заварив чаю, я вернулся из кухни и обнаружил, что вокруг кресла собралась небольшая лужица воды. Казалось, он не сох, а только погружал в воду все, что было вокруг. Лужа не росла и не уменьшалась, хотя с рукавов и пол пальто падали крупные капли, и я постарался ее обойти, протянув ему чашку с чаем, и споткнулся о таз с ботинком. Я потер щиколотку. Терпения во мне никогда не хватало.              Он молчал и продолжал пялиться на огонь, держа чашку восковыми, узловатыми пальцами. Я подумал, что молчание лучше, чем бредни, и пошел дальше заниматься тем, на чем он меня прервал. Чистка. Ботинок.              Стоило мне сесть и взять в руки щетку, как из-за плеча послышался тот же шелест «радиоприемника»:              — Ты часто помогаешь незнакомцам? Или только когда боишься, что их найдут замёрзшими у твоего порога?              — Только когда они мне не мешают. — достаточно грубо ответил я.              Гость странным образом выводил меня из себя одним присутствием. Он только появился в доме, а я уже его ненавидел. Не желая присутствовать с ним в одном помещении, я резко встал и направился в спальню, к письменному столу. Мне нужно было найти квитанцию об оплате электричества, я точно помнил, что положил ее туда утром. Я лихорадочно перебирал бумаги.              И наткнулся на старую фотографию: я и еще какой-то человек, мы смеемся. Я не помнил, кто это. Я не помнил, где это было. Хмыкнув, я бросил фотографию обратно в ящик.              — Нашел то, что искал? — раздался сзади ровный голос.              Я обернулся. Гость стоял в дверях гостиной, хотя я не слышал его шагов.              — Где находится поступок, когда он завершён? — сипло посмеялся он, обнажив ровные, словно мозаичная плитка, желтоватые зубы, — В прошлом или в том, кто его помнит?              Его глупости сводили меня демагогическую яму, и я прекратил их, внеся порядок в этот хаотичный вечер.              — Сними плащ. — сказал я, — Ты промок, ты простудишься. Я не собираюсь тут за больным ухаживать.              Гость медленно поднял на меня глаза. До этого, он, казалось, смотрел куда-то вдаль и сквозь, говоря даже не со мной, теперь я встретился с его бледным взглядом. В нем не было ни вызова, ни покорности.              — Он не снимается, — просто сказал он.              Я нетерпеливо протянул руку и схватил его за мокрый рукав. Ткань была ледяной и на удивление твердой, как влажная глина. Я дернул, но не смог сдвинуть с места. Это был не просто плащ. Он будто сросся с ним. Я отшатнулся, потирая пальцы. Они занемели от холода.              — Видишь, Элис? — сказал Гость. — Некоторые вещи становятся частью тебя. Навсегда.              — Не могу понять, что ты талдычишь… — пробурчал я.              

***

             Сжалиться и принять душевнобольного таким, какой он есть, казалось неплохой стратегией, раз уж выгнать я его все равно не мог. Я сидел над тазом с ботинками, вычищая их уже по второму кругу, лишь бы дать понять, что я занят и не хочу разговаривать.              — Ты впускаешь, чтобы выпустить, — словно бы констатировал Гость, глядя в огонь. — Интересная стратегия. Как если бы дверь могла решить, что внутри, а что снаружи.              — Я не собираюсь это обсуждать, — ответил я и шаркнул щеткой.              — Обсуждать? — Гость повернул голову. Его глаза не отражали света. — Я лишь думал вслух. Может ли действие быть тяжелым? Не последствие, а сам поступок. Обладает ли он весом? Говорят, камень, брошенный в воду, исчезает. Но круги... они ведь никуда не уходят. Они просто становятся шире, пока не достигнут берега.              Слова о кругах повисли в воздухе, густые и тягучие, как та лужа у его ног. Я не ответил. Вместо этого я встал и пошел проверять замки. Это вошло в привычку за годы жизни в одиночку: щеколда на черном ходе, задвижка на кухне, ригель на входной. Мои пальцы привычно потянулись к первой.              Щеколда была ледяной. Не просто холодной от осенней погоды, а обжигающе ледяной, как будто я схватился за металл на лютом морозе. Я отдёрнул руку. Взглянул на камин — огонь пылал вовсю. Я снова посмотрел на щеколду. Обычная железная скоба. Я сжал кулак и толкнул ее. Щелчок прозвучал неестественно громко.              Я двинулся дальше. Задвижка на окне была теплой, почти горячей. Я провел ладонью по дереву рамы — оно было нормальной температуры. Только латунная ручка отдавала в кожу странным, тревожным жаром. Я отшатнулся и потер ладонь о штанину.              — Что-то не так с твоими замками? — раздался голос из гостиной. Он не повышал голос, но слышалось все, будто он говорит у меня за спиной.              Я вернулся в гостиную, стараясь дышать ровно. «Галлюцинации. Переутомление. Сырость».              Гость сидел в той же позе. Но теперь я заметил, что лужа вокруг кресла… изменила форму. Она не растекалась дальше по полу. Нет. Ее края стали идеально ровными, круглыми, будто ее очертили циркулем. А в центре, у его ног, вода была настолько черной, что казалась не отражающей свет, а поглощающей его, как кусок бархатной пустоты.              Я сел в свое кресло напротив, спиной к спальне, чтобы не видеть эту геометрическую аномалию. Я взял книгу с подлокотника, первую попавшуюся, и раскрыл ее. Слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл.              — Интересная книга? — спросил он.              Я не ответил, уставившись в страницу.              — Я читал ее, — продолжил он своим ровным, вещательным голосом. — Там есть момент, где герой оставляет раненого товарища в лесу. Чтобы спасти себя. Рациональное решение. Но книга не рассказывает, что ему потом снится. Сырая земля и ржавчина. Ты не находишь, что это обидно?              Я медленно поднял на него взгляд. Он смотрел на меня, и в его бледных глазах я увидел не насмешку, а что-то худшее — понимание. Глубокое, древнее, как сама грязь за моим порогом.              — Молчи, — хрипло сказал я. Звук моего голоса был чужим.              — Я и так молчу, Элис. Это ты все время что-то говоришь. У себя в голове. Очень громко.              Я вжался в кресло. Холод, исходивший от него, стал физически ощутим. Он плыл через комнату волнами, заставляя пламя в камине колыхаться странно, будто оно горело не дровами, а сжигало зеленоватый газ. Я почувствовал, как мурашки побежали по спине. Это был не холод температуры. Это был холод глубины. Холод того, что лежало на дне и годами не видело солнца.              Гость медленно поднял руку, ту самую, в которой все еще была непочатая чашка с чаем. Он наклонил ее. Я ждал, что чай прольется на пол, вольется в его личную, идеально круглую лужу.              Но ничего не произошло. Чашка была пуста. Совершенно суха. И он поставил ее обратно на стол.              В этот момент что-то во мне сломалось. Не страх, не ярость — опора. Та самая прагматичная, циничная опора, на которой я выстроил всю свою жизнь, вдруг подала голос и рассыпалась в пыль. Я больше не мог это рационализировать. Это не было ни бомжом, ни безумием. Это было нечто иное. Древнее. Неумолимое, как эрозия.              Я не помню, как оказался в прихожей. Спиной я чувствовал его ледяное присутствие, нараставшее, как прилив. Я уперся в зеркало. В его мутной поверхности я увидел свое отражение — осунувшееся, посеревшее лицо с безумными глазами. И я был один.              Я выдохнул. Обернулся. Комната была пуста. Только лужа у кресла медленно теряла свою идеальную форму, возвращаясь к бесформенности.              И тогда я снова посмотрел в зеркало.              Он стоял за моим отражением. Плотный, мокрый, реальный. Его рука лежала на плече моего двойника в зеркале. И в тот же миг я почувствовал на своем плече ледяную тяжесть, влажную и неумолимую, как прикосновение утопленника.              Я не закричал. Не побежал. Я просто медленно обернулся. Никого. Но тяжесть на плече оставалась.              Я дошел до кресла и сел. Я не спал. Я не бодрствовал. Я просто был. Свидетель. Зритель в театре собственного краха. Я смотрел на стену, где отсветы от камина больше не колыхались, а застыли в неподвижных, черных узорах.              И тогда мой взгляд медленно пополз в сторону, миновал стену, окно с темнотой за ним и уперся прямо в тебя. Смотрящего на эти строки.              Мои губы шевельнулись беззвучно, а потом родился шепот, сорвавшийся в тишину твоей головы: «Не мой гость.             Твой.                   Ты ведь тоже кого-то не пустил?                               Или не выпустил?             Посмотри в окно.                   На твоём пороге тоже стоит кто-то мокрый.                               И он ждёт,                                     когда ты                                           признаешь его                                                                   своим.