"Глупые правила по которым мы живём"

      Рина проснулась, когда первые лучи солнца едва коснулись окна её комнаты, окрашивая бежевые стены в мягкий золотистый оттенок. Её глаза открылись сами собой, без будильника — внутренние часы, отточенные годами дисциплины, никогда не подводили. Сон был коротким и беспокойным, всё же вчерашний день был совсем из ряда вон выходящим.       Она лежала на своей безупречно застеленной постели ещё несколько секунд, глядя в потолок, где играли утренние блики. Потом резко откинула одеяло и села. Её движения были чёткими, отработанными — никакой вялости, никаких лишних жестов.       Рина встала с кровати, босыми ногами ступив на прохладный деревянный пол. Она подошла к окну и распахнула занавески одним точным движением, впуская в комнату яркий утренний свет. Потом повернулась к кровати и начала заправлять её сама, хотя это могла бы сделать любая из младших горничных.       Её руки разглаживали простыни, убирая каждую складку, каждую неровность. Она взбивала подушки, укладывала их идеально ровно, накрывала покрывалом так, чтобы края свисали на одинаковом расстоянии с обеих сторон. Рина считала, что именно так она научилась всему — делая всё сама, не полагаясь на других, совершенствуя каждое движение до автоматизма. Это и сделало её профессионалом, безупречной горничной, какой её знали все.       Когда кровать была готова, она направилась к умывальнику. Налила в фарфоровый таз холодной воды из кувшина, наклонилась и плеснула водой в лицо. Холод ударил в кожу, окончательно прогоняя остатки сна. Она повторила это ещё раз, потом взяла мягкое полотенце и промокнула лицо аккуратными движениями.       Рина подошла к зеркалу и начала расчёсывать волосы. Каждое движение щёткой было размеренным, методичным. Она собрала волосы в свой фирменный хвост. Потом надела чистую форму, которую приготовила вчера вечером — идеально выглаженную, без единой складки, пахнущую свежестью и лавандой.       Она застегнула каждую пуговицу медленно и точно, разгладила юбку ладонями, поправила воротник. Её отражение в зеркале показывало безупречную горничную семьи Себастьян — безукоризненную, элегантную, не подающую виду, что прошлой ночью пряталась в мусорном контейнере.       Но Рина знала, что под этой маской скрывается нечто большее. И сегодня ей предстояло продолжить то, что она начала.              Рина спустилась на кухню раньше всех, её шаги были бесшумными на дощатых ступенях особняка. Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна, отбрасывая длинные полосы света на стены. Повара ещё не прибыли — у них рабочий день начинался через час.       Она прошла к большому деревянному столу в центре кухни и достала из ящика лист бумаги и перьевую ручку. Неважно насколько Нью-Эриду был переполнен технологиями, в особняке Себастьян существовало своё виденье, а если быть точнее, то ностальгия об уже давно ушедших временах. Рина села на высокий стул, выпрямила спину и начала составлять меню.       Её почерк был аккуратным, а по изяществу мог посоперничать с именитыми каллиграфами, каждая буква выведена с одинаковым нажимом, как учили её с детства. Перо скользило по бумаге с тихим шорохом. Завтрак: рисовая каша с овощами, жареные яйца с зеленью, булочки с мясом. Обед: куриный суп с лапшой, жареная рыба с рисом, салат из свежих овощей. Ужин: тушёное мясо с картофелем, запечённые овощи, фруктовый десерт.       Рина остановилась, глядя на список, её перо замерло над бумагой. Это было слишком много для одного человека, и повара обязательно зададут вопросы. Она на мгновение задумалась, покусывая нижнюю губу, потом решительно добавила внизу короткую приписку: "Для благотворительного мероприятия".       Ложь давалась ей нелегко — семья Себастьян всегда ценила честность превыше всего, и каждое неправдивое слово оставляло неприятный осадок. Но эта честность касалась лишь внутренних дел семьи, а вот когда это было связано с нанимателем, то такого запрета не было. В любом случае, она не могла рассказать правду. Не сейчас. Не когда на кону была безопасность Сокакку.       Когда повара прибыли — старший повар с седыми усами, его помощник и молодая кухарка, — Рина передала им список с безупречной улыбкой, протянув лист обеими руками.       — Прошу приготовить всё согласно списку, — сказала она спокойно. — И упакуйте в контейнеры, которые можно взять с собой.       Старший повар взял лист, пробежал глазами по строчкам и кивнул, не задавая вопросов. Он работал на семью Себастьян уже тридцать лет и знал, что молодая госпожа всегда имеет свои причины для любых просьб.       — Будет готово к обеду, молодая госпожа, — произнёс он, кланяясь.

***

      Библиотека особняка находилась на втором этаже, в дальнем крыле здания, куда редко доходил шум повседневной жизни. Рина поднялась по широкой лестнице, её рука скользила по отполированным перилам. Когда она открыла массивную дверь библиотеки, та издала тихий скрип, нарушив тишину.       Это была просторная комната с высокими потолками, украшенными лепниной, и стенами, заставленными книжными полками от пола до потолка. Запах старой бумаги и кожаных переплётов витал в воздухе, создавая особую атмосферу спокойствия и сосредоточенности. Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие готические окна, отбрасывая цветные блики от витражей на деревянный пол. Мельчайшие пылинки кружились в лучах света, словно мелкий снег.       Рина прошла вдоль полок, её пальцы скользили по корешкам книг, ощущая текстуру старой кожи и выцветшей ткани. Друзилла и Анастелла летали рядом, их сенсоры мягко подсвечивали названия на верхних полках.              — Учебники для начинающих... — пробормотала Рина, наклоняя голову, чтобы прочитать мелкий выцветший шрифт на боковинах книг. — Азбука, прописи, простая арифметика...       Она встала на цыпочки, пытаясь дотянуться до верхней полки, где стояли старые детские учебники. Её пальцы едва коснулись корешка одной из книг.       — Молодая госпожа? — раздался тихий, неуверенный голос у входа.       Рина опустилась на полную стопу и обернулась. Корин стояла на пороге, её руки были сложены перед собой, и она выглядела немного неуверенно, словно боялась помешать. На её запястьях блестели широкие металлические браслеты — утяжелители, которые она носила постоянно. Хотя вчера их не было, на что Рина не обратила должного внимания, видимо, девочка вышла из комнаты уже после отбоя, когда утяжелители снимали.       — Корин, — приветствовала её Рина с тёплой улыбкой, отходя от полки. — Проходи. Мне нужна твоя помощь.       Корин вошла, осторожно ступая по скрипучему полу, словно боялась кого-то потревожить или случайно сломать. Она подошла к Рине и посмотрела на книги, которые та уже отобрала.       — Это... учебники для детей? — спросила Корин, её голос был полон искреннего любопытства. Она протянула руку, чтобы взять одну из книг, но движение было медленным, осторожным — девочка всегда боялась использовать свою силу.       — Да, — подтвердила Рина, доставая с полки ещё одну книгу и сдувая с неё пыль. — Для того самого благотворительного мероприятия.       Она произнесла это так естественно, с такой безупречной улыбкой, что даже сама почти поверила в собственную ложь. Корин кивнула, не задавая лишних вопросов — она привыкла доверять молодой госпоже во всём.       — Помоги мне найти простые учебники, — попросила Рина, поворачиваясь к другой полке. — Для тех, кто только начинает учиться читать и писать. И тетради — чистые, с широкими линиями для прописей.       Корин кивнула и принялась за работу, медленно перебирая книги на нижних полках. Рина наблюдала за ней краем глаза, видя, как девочка осторожно берёт каждый том, словно он сделан из хрупкого стекла.       Рина вспомнила, как пару лет назад на Корин впервые надели эти утяжелители. Это было необходимо — девочка обладала невероятной физической силой после той операции, но совершенно не контролировала её. Она случайно ломала мебель, разбивала посуду, рвала ткани, просто пытаясь выполнять обычную работу. Утяжелители помогали — они замедляли её движения, заставляли быть осторожнее, давали время подумать перед действием.       Рина помнила тот день, когда мастер по металлу пришёл в особняк. Корин стояла перед ним, бледная и дрожащая, её глаза были полны слёз. Она извинялась снова и снова, словно её сила была виной, а не даром. Рина сама застегнула браслеты на тонких запястьях девочки, почувствовав, как тяжёл металл.              — Это временно, — шептала она тогда, гладя Корин по голове. — Ты научишься контролировать свою силу. Ты справишься.       Но это было не единственное воспоминание. Рина помнила более ранние дни, когда Корин только прибыла в особняк после болезни — бледная, истощённая, едва способная ходить. Рина лично ухаживала за ней, помогала ей мыться, одеваться, есть. И однажды, когда она обмывала спину Корин тёплой водой, она увидела их — шрамы.       Ужасные шрамы, покрывающие тело девочки. Они шли по спине, по бокам, по животу — длинные, неровные линии, словно кто-то кромсал её кожу без разбора. Рина тогда замерла, губка застыла в её руке, и она смотрела на эти отметины, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса и жалости.       Корин почувствовала её взгляд и съёжилась, пытаясь прикрыть тело руками.       — Извините... — прошептала она тогда. — Они... они ужасные, правда?       — Нет, — быстро сказала Рина, продолжая мыть её спину, стараясь делать это как можно бережнее. — Ты прекрасна, Корин. Эти шрамы — часть твоей истории. Не более того.       Она не спрашивала тогда, откуда эти шрамы. Не спрашивала и сейчас. Но она знала, что они были связаны с той самой операцией, после которой Корин стала такой сильной. Знала, что девочка прошла через что-то страшное, что-то, о чём она не хотела говорить.       И Рина уважала это молчание. Точно так же, как она надеялась, что и Сокакку когда-нибудь расскажет ей свою историю — когда будет готова.       — Молодая госпожа? — голос Корин вырвал Рину из воспоминаний. — Эта книга подойдёт?       Рина моргнула и посмотрела на протянутую книгу — старый учебник азбуки с яркими иллюстрациями.       — Да, — кивнула она, беря книгу и добавляя её к растущей стопке. — Отлично подойдёт.       Они продолжили поиски. Друзилла помогала, подлетая к верхним полкам и сканируя названия, её мягкое попискивание сообщало, когда она находила что-то подходящее. Анастелла весело кружила вокруг, иногда случайно задевая книги и вызывая каскад пыли.       Через полчаса у них была внушительная стопка книг и тетрадей на столе в центре библиотеки. Рина перебирала их, проверяя состояние каждой, стряхивая пыль мягкой тканью. Она добавила туда карандаши — несколько штук разной твёрдости, ластики — мягкие и чистые, точилку — маленькую, металлическую, и линейку.       — Это всё? — спросила Корин, глядя на стопку с некоторым удивлением.       — Да, — ответила Рина, складывая всё в большую холщовую сумку. — Спасибо за помощь, Корин. Ты очень мне помогла.       Корин залилась краской от похвалы, опустила голову и несколько раз поклонилась, чуть не потеряв равновесие.       — Я... я всегда рада помочь, молодая госпожа, — пролепетала она.       Рина тепло улыбнулась, закрыла сумку и повесила её на плечо.

***

      День тянулся медленно, словно время нарочно замедлилось. Рина выполняла свои обычные обязанности с тем же безупречным профессионализмом — проверяла работу младших горничных, осматривая каждую комнату, каждый угол на предмет пыли или непорядка. Она следила за чистотой особняка, проводя пальцем по каминным полкам и оконным рамам. Принимала отчёты от поваров, которые к обеду приготовили всё из списка и аккуратно упаковали в герметичные контейнеры.       Всё было как всегда, безупречно и размеренно. Но её мысли постоянно возвращались к порту Элпис, к маленькой комнате, где сейчас, возможно, Сокакку сидела у окна и смотрела на море, голодная и боящаяся выйти наружу.       Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо в оттенки оранжевого и розового, за Риной пришла одна из младших горничных — молодая девушка с аккуратно убранными волосами.       — Молодая госпожа, — произнесла она, низко кланяясь и не поднимая глаз. — Госпожа мать просит вас пройти к ней в кабинет.       Рина почувствовала, как что-то холодное сжалось в груди, словно невидимая рука стиснула её сердце. Мать редко вызывала её так формально, через прислугу. Обычно они виделись за ужином или во время обычных домашних дел. Но такой вызов означал серьёзный разговор.       Она кивнула, разгладила ладонями юбку, поправила воротник и направилась к кабинету, её шаги эхом отдавались в длинных коридорах особняка.       Кабинет матери находился на первом этаже, его тоже можно было назвать тихим, но если у библиотеки была атмосфера спокойствия, которую все пытались сохранить, то тут люди успокаивались из-за напряжения. Массивная дубовая дверь с резными узорами выглядела внушительно. Рина остановилась перед ней, выдохнула, выпрямила спину и постучала три раза — не слишком громко, не слишком тихо.       — Войди, — донёсся спокойный, размеренный голос.       Рина открыла дверь и вошла. Кабинет был строгим и элегантным одновременно — тёмная полированная мебель, портреты предков в массивных рамах на стенах, книжные полки с кожаными томами, массивный письменный стол из красного дерева, за которым сидела её мать.       Леди Себастьян была женщиной в возрасте, но время не смогло отнять у неё ни грации, ни достоинства, ни той особой ауры власти, которая окружала её. Её седые волосы были собраны в безупречный пучок, без единой выбившейся пряди. Форма горничной сидела на ней идеально, словно была сшита по меркам, каждая складка была на своём месте. Спина была прямой, как струна, руки лежали на столе, сложенные одна на другую. Она смотрела на Рину тёмными глазами, в которых читались десятилетия опыта, мудрости и строгости.       — Садись, Александрина, — сказала мать, указывая изящным жестом на стул напротив стола.       Рина прошла к стулу, села, держа спину идеально прямой, руки аккуратно сложила на коленях. Она не ёрзала, не крутилась — её поза была безупречной, как и полагалось представительнице семьи Себастьян. Она ждала, не отводя взгляда от матери.       Леди Себастьян некоторое время молчала, её взгляд был пристальным и оценивающим, словно она пыталась прочитать мысли дочери. Потом она медленно взяла со стола перо, покрутила его в пальцах и произнесла:       — Я слышала, что ты снова думаешь о создании собственной фирмы.       Рина не удивилась. В особняке Себастьян не было секретов — мать всегда знала всё о своих дочерях, даже то, о чём они не говорили вслух.       — Да, матушка, — ответила она спокойно, не дрогнув. — Я всё ещё считаю, что это правильное решение для моего будущего.       Мать вздохнула, положила перо обратно на стол и сложила руки вместе. В этом вздохе была не раздражение и не гнев, а скорее усталость человека, который уже много раз проходил через этот разговор.       — Александрина, — начала она, и её голос был мягким, но твёрдым, как отшлифованная сталь. — Ты безупречная горничная. Твой сервис превосходен, я не видела ни одной ошибки в твоей работе за последние годы. Твои манеры — образцовы, клиенты всегда остаются довольны. Твоё чувство долга — непоколебимо, ты никогда не жаловалась, даже когда работа была тяжёлой.       Она сделала паузу, её пальцы медленно постукивали по столешнице.       — Но у тебя есть один серьёзный недостаток, — продолжила мать, и в её взгляде появилось что-то похожее на сожаление.       Рина знала, что она скажет дальше. Её пальцы непроизвольно сжались на коленях, костяшки побелели.       — Ты не умеешь готовить, — произнесла мать, и эти слова повисли в воздухе. — А кулинария — это одна из самых важных частей работы горничной, особенно для тех, кто обслуживает высшие круги общества. Как ты собираешься руководить фирмой, если не можешь обеспечить клиентам полный спектр услуг? Как ты будешь учить других тому, чего не умеешь сама?       — Я могу нанять поваров, — возразила Рина, стараясь говорить уважительно, но твёрдо. — Или научиться... у меня ещё есть время...       — Научиться? — мать подняла бровь, и на её лице появилось выражение, которое было почти насмешливым, но без злости. — Александрина, ты пыталась готовить. Много раз. Я помню каждую попытку. И каждый раз результат был... крайне неудовлетворительным.       Рина опустила взгляд, чувствуя, как в груди поднимается горькое чувство поражения. Это была правда, жестокая и неоспоримая. Она помнила те попытки — как она старалась следовать рецептам, тщательно отмеряя каждый ингредиент, как всё шло не так, несмотря на её усилия. Блюда получались несъедобными — пересоленными или безвкусными, подгорелыми или сырыми. Даже Друзилла, которая обычно поддерживала её во всём, отказывалась пробовать её еду, а это о многом говорило.       — Я понимаю твоё желание, — мать продолжала, и в её голосе послышались нотки искреннего сочувствия. Она встала из-за стола и подошла к окну, глядя на закатное небо. — Ты хочешь быть независимой, создать что-то своё, доказать, что ты больше, чем просто дочь семьи Себастьян. Это похвально. Это правильное стремление.       Она повернулась к Рине, и в её глазах было что-то тёплое, почти нежное.       — Но семья Себастьян строила свою репутацию веками, поколение за поколением. И мы не можем позволить себе половинчатую работу, компромиссы или недоделанные услуги. Клиенты ожидают от нас совершенства во всём. Во всём, Александрина. Без исключений.       Рина подняла голову, встречая взгляд матери. Она не была бунтаркой, не была из тех, кто идёт против воли старших или бросает вызов традициям. Она уважала мать, уважала традиции семьи, уважала всё, чему её учили. И она знала, что мать права. Абсолютно права. Но было что-то странное в этой всей жизни, которую представляло семейство Себастьян. Рина лишь после спасения Сокакку поняла почему так хотела отойти от всего этого подальше, как бы она не любила мать. Горничные, дворецкие, лакеи, всё это было анахронизмом. Глупостью. Игрой в стародавние времена, зачем нужна уборщица, если есть поломоечные машины, зачем швейцар, если большая часть дверей в городе автоматические, это всё было для того, чтобы показывать статус. А самое забавное так это то, что у четы Себастьян есть своя прислуга. Шутка или нет, но весь знатный статус был построен на потакании другим знатным семьям. При этом, в голову вбивается с детства одна вещь, что нужно гордиться своими корнями. На портрете предков, написано не только их имя, но имя их господина или госпожи.       Рина же видела, что у её работы другой фундамент, помогать тем, кто не может помочь себе сам. Но этого она никогда не скажет.       — Я понимаю, матушка, — сказала она тихо, но твёрдо. — Вы правы. Я не готова ещё. И было бы неуважительно к имени нашей семьи начинать то, что я не могу довести до совершенства.       Мать кивнула с одобрением.       — Но это не значит, что ты не сможешь быть готова когда-нибудь, — добавила она, и на её лице появилась едва заметная улыбка, смягчившая строгие черты. — Продолжай учиться. Продолжай совершенствоваться во всех аспектах нашего ремесла. И когда ты преодолеешь этот недостаток, когда ты будешь действительно готова, я первая поддержу твоё начинание. Я помогу тебе, дам рекомендации, открою двери. Обещаю.       Рина кивнула, чувствуя, как напряжение в плечах немного ослабло, как тяжесть на груди стала чуть легче.       — Спасибо, матушка, — сказала она, вкладывая в эти слова всю свою благодарность.       — Можешь идти, — мать махнула рукой, возвращаясь к столу. — И, Александрина?       Рина остановилась у двери, положив руку на холодную ручку.       — Да, матушка?       — Я горжусь тобой, — сказала мать просто, не отрывая взгляда от бумаг на столе. — Несмотря на этот недостаток, несмотря на всё. Ты — достойная представительница нашей семьи.       Рина вышла из кабинета, и только когда тяжёлая дверь закрылась за ней с глухим стуком, она позволила себе выдохнуть. Её руки дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы остановить дрожь, прижав к юбке.       Она не умеет готовить. Это было её слабостью, её недостатком, той единственной вещью, которая стояла между ней и её мечтой. И это было так нелепо, так смешно по сравнению с тем, через что прошла Сокакку. Для неё любая еда была величайшим сокровищем, даром, чудом. А Рина переживала из-за того, что не может приготовить изысканное блюдо для требовательных клиентов.       Этот контраст заставил её ещё больше захотеть помочь Сокакку. Потому что, если она не могла создать свою фирму сейчас, если она не могла изменить правила своей семьи или преодолеть свой недостаток за один день, то хотя бы могла изменить жизнь одного ребёнка. Хотя бы это было в её силах.              Рина нашла Корин в прачечной, где та старательно гладила скатерти, её движения были медленными и осторожными из-за утяжелителей. Пар поднимался от утюга, наполняя комнату влажным теплом.       — Корин, — позвала она, и девочка вздрогнула, чуть не уронив утюг.       — М-молодая госпожа! — Корин быстро поставила утюг на подставку и обернулась, её лицо раскраснелось от пара.       — Собирайся, — сказала Рина мягко. — Мы едем в порт Элпис.              Корин подняла голову, её глаза расширились от удивления.       — Сейчас? Но уже вечер, и скоро стемнеет...              — Именно поэтому нам нужно поторопиться, — ответила Рина, уже направляясь к выходу. — Нам нужно успеть до темноты.       Они собрались быстро. Рина взяла большую холщовую сумку с учебниками и тетрадями, перекинула её через плечо, почувствовав приятную тяжесть. Потом добавила три больших термоконтейнера с едой, которые приготовили повара — они были тяжёлыми, пахли восхитительно, и Рина крепко держала их обеими руками. Друзилла и Анастелла летели рядом. Корин же помогала нести мелкие вещи — коробку с канцелярией, дополнительные тетради.       Они вышли из особняка через заднюю дверь, чтобы не привлекать внимания. Вечерний воздух был прохладным, с лёгким ветерком, который приносил запах цветов из сада. Они прошли через ворота и направились к остановке общественного транспорта.       Автобус прибыл через несколько минут — небольшой, потрёпанный, с рекламой местного магазина на боку. Внутри сидело несколько рабочих в грязной одежде, усталых после долгого дня. Рина и Корин заняли места в конце салона.       Путь занял около часа. Рина сидела у окна, глядя на проносящиеся мимо здания, которые постепенно становились ниже и старее по мере того, как они удалялись от центра города. Она думала о том, что скажет Сокакку, как начнёт урок, какие слова использует. Корин сидела рядом молча, иногда поглядывая на молодую госпожу с любопытством, но не решаясь задавать вопросы.       Когда они прибыли в порт Элпис, солнце уже почти село, окрасив небо в глубокие оттенки фиолетового и синего. Тусклый свет маяка становился всё более и более отчётливым, его луч разрезал сумерки через равные промежутки времени. Запах солёной воды и машинного масла был сильнее, чем ночью, смешиваясь с ароматом жареной рыбы из ближайшего фудтрака. Где-то вдали раздавался лязг металла и крики портовых рабочих, заканчивающих смену.       Они остановились возле общежития. Рина повернулась к Корин, положив руку ей на плечо.       — Корин, — сказала она серьёзно, глядя девочке в глаза. — Мне нужно, чтобы ты походила по округе и предложила помощь местным жителям. Убери что-нибудь, помоги с тяжестями, принеси воду — всё, что тебе придётся по силам и что попросят. Я буду занята примерно два часа.       Корин кивнула, хотя в её глазах читалось искреннее любопытство и множество невысказанных вопросов.       — Я всё сделаю, молодая госпожа, — сказала она и, поклонившись, направилась к ближайшему складу, где виднелись рабочие.       Рина проводила её взглядом, убедилась, что Корин отошла достаточно далеко, потом развернулась и поднялась по узкой, скрипучей лестнице на третий этаж. Её сердце билось быстрее с каждым шагом, контейнеры с едой тяжело оттягивали руки. Она остановилась у знакомой двери и постучала три раза — не слишком громко, чтобы не напугать.       Тишина.       Рина постучала снова, чуть настойчивее.       — Сокакку? — позвала она тихо, наклоняясь к двери. — Это я, Рина. Я обещала вернуться.       За дверью послышался осторожный шорох, потом звук лёгких шагов. Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, цепочка натянулась, и в узкой щели появился один янтарный глаз, настороженный и полный недоверия.       — Рина? — прохрипела Сокакку, её голос был осторожным.       — Да, — подтвердила Рина с теплой улыбкой, приподнимая контейнеры, чтобы девочка видела. — Я принесла еду. Много еды. Можно войти?       Дверь медленно закрылась, послышался звук снимающейся цепочки, потом она открылась шире. Сокакку стояла на пороге, держась за дверной косяк. Она всё ещё была в той же грязной одежде, её волосы всё ещё были спутанными и грязными, но взгляд был чуть менее настороженным, чем вчера. В нём появилось что-то похожее на ожидание.       Рина вошла в комнату, и Сокакку сразу же отступила, сохраняя безопасную дистанцию, её тело было готово к бегству. Друзилла и Анастелла последовали за хозяйкой, мягко попискивая в приветствии.       — Я принесла еду, — сказала Рина, ставя тяжёлые контейнеры на стол с глухим стуком. — И учебники, как и обещала.       Глаза Сокакку загорелись при слове "еда", и она непроизвольно сделала шаг вперёд. Рина открыла первый контейнер, и запах свежеприготовленной еды мгновенно наполнил комнату — рисовая каша с овощами, от которой поднимался лёгкий пар, жареные яйца с зеленью, золотистые булочки с мясом.       — Это всё... для меня? — спросила Сокакку, и в её голосе было недоверие, смешанное с надеждой. Её руки дёрнулись вперёд, но она удержалась.       — Да, — ответила Рина, отступая от стола, чтобы дать девочке пространство. — Ешь, сколько хочешь. Всё это для тебя.       Сокакку не нужно было повторять дважды. Она метнулась к столу, схватила булочку обеими руками и начала жадно есть, крошки сыпались на пол. Рина смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое и болезненно-сладкое разливается в груди. Это было правильно. Это того стоило.       Когда Сокакку немного утолила первый голод, перестала есть так отчаянно, Рина достала из сумки учебники и тетради, аккуратно выкладывая их на край стола.       — А теперь, — сказала она мягко, садясь за стол и похлопывая по стулу рядом с собой, — давай начнём твоё обучение.       Сокакку посмотрела на книги с подозрением, всё ещё держа в руке наполовину съеденную булочку.       — Это сложно? — спросила она настороженно.       — Нет, — заверила её Рина, открывая первую страницу азбуки. — Сначала будет немного трудно, это нормально. Но потом станет легче. Обещаю.       Сокакку медленно подошла ближе, села на стул, но держалась на самом краю, готовая вскочить в любой момент.              Рина открыла первую страницу учебника. На ней была нарисована большая красная буква "А" и яркая картинка с яблоком.       — Это буква "А", — начала Рина спокойно, указывая на неё указательным пальцем. — Она звучит как "а". Попробуй повторить за мной.       — А, — прохрипела Сокакку, наклоняясь к странице.              — Очень хорошо, — искренне улыбнулась Рина. — У тебя отлично получается. А теперь давай научимся её писать.       Она достала чистую тетрадь с широкими линиями и новый карандаш. Протянула их Сокакку. Девочка взяла карандаш, сжимая его в кулаке, как оружие или палку.       — Нет, не так, — мягко поправила Рина, осторожно беря руку Сокакку в свою. Девочка вздрогнула от прикосновения, но не отдернула руку. — Смотри. Вот так нужно держать.       Она терпеливо направила пальцы Сокакку, показывая правильный захват. Несколько раз девочка сжимала карандаш обратно в кулак, и Рине приходилось поправлять снова и снова.       — Вот так, — повторяла она терпеливо. — Смотри, как я пишу.       Она взяла свой карандаш и вывела на бумаге большую, аккуратную букву "А". Её движение было плавным, уверенным. Сокакку смотрела внимательно, её янтарные глаза были прикованы к движениям карандаша, не отрываясь ни на секунду.       — Теперь ты, — предложила Рина, указывая на пустую строку.       Сокакку взяла карандаш, высунула кончик языка от усердия и попыталась повторить. Её линия была кривой, дрожащей и неровной, буква получилась перекошенной, но это была попытка.       — Молодец, — похвалила Рина, и в её голосе была искренняя гордость. — Очень хорошо для первого раза. Попробуй ещё раз, и на этот раз веди линию медленнее.       Они работали медленно, терпеливо, буква за буквой. Рина объясняла каждую, показывала, как её писать, мягко исправляла ошибки, направляя руку Сокакку своей. Сокакку старалась изо всех сил, её лицо было напряжённо сосредоточенным, брови сведены, язык высунут. Иногда она рычала от фрустрации, когда буква получалась совсем кривой, но не сдавалась.       Друзилла и Анастелла помогали, подсвечивая страницы своими мягкими огоньками и подбадривая Сокакку радостными писками каждый раз, когда у неё что-то получалось.       Время летело незаметно в этой маленькой комнате, освещённой лишь тусклой лампой и огоньками банбу. За окном окончательно стемнело, маяк продолжал свой монотонный путь. Когда Рина взглянула на настенные часы, прошло уже полтора часа. Сокакку выучила первые пять букв и могла написать их, хоть и неровно, с ошибками, но узнаваемо.       — Достаточно на сегодня, — сказала Рина мягко, закрывая учебник. — Ты очень хорошо поработала. Я горжусь тобой.       Сокакку посмотрела на свою тетрадь, где кривые, дрожащие буквы заполняли несколько страниц. На её лице появилось что-то похожее на гордость и удивление одновременно.       — Я... я написала буквы, — сказала она тихо, почти шёпотом, словно не веря в это.       — Да, — подтвердила Рина с тёплой улыбкой, слегка коснувшись плеча девочки. — Ты написала буквы. И завтра напишешь ещё больше. Каждый день ты будешь учиться новому.       Она встала, собирая учебники и аккуратно складывая их в стопку.       — Я оставлю всю еду здесь, — сказала она, указывая на контейнеры. — Ешь, когда захочешь. И не забывай пить воду. И помни — завтра вечером я вернусь с новой едой и продолжим уроки.       Сокакку кивнула, и впервые с момента их встречи на её лице появилось что-то похожее на настоящую улыбку — робкую, неуверенную, показывающую острые зубы, но искреннюю.       Рина вышла из комнаты, позвав за собой банбу, чувствуя, как усталость смешивается с глубоким удовлетворением. Она сделала первый шаг. Небольшой, но такой важный.       И завтра она вернётся снова. И послезавтра. Столько раз, сколько потребуется, чтобы Сокакку научилась читать и писать, чтобы у этой девочки появился шанс на нормальную жизнь, на будущее без страха и голода.       Потому что это было правильно. И Рина всегда поступала правильно, даже когда это было трудно