"Любую грязь можно отмыть"

      Рина шла быстро, но спокойно, будто ничего экстраординарного не происходило. Её руки крепко, но бережно держали маленькое тело Сокакку, прижимая девочку к груди. Юбка, в которую была завернута Они, скрывала кандалы и рожки, но девочка не переставала дёргаться.       Сокакку извивалась в её хватке, царапая руки через ткань блузки. Её маленькие когти оставляли тонкие красные полосы на коже Рины, но горничная не ослабляла хватку. Девочка попыталась укусить, её острые зубы скользнули по ткани на плече, едва не прокусив материал. Рина инстинктивно отклонилась, прижимая Сокакку ближе к груди, одновременно пытаясь не причинить ей боль.       — Тише, пожалуйста, — прошептала она, но Сокакку не слушала.       Девочка издала низкий рык, похожий на рычание загнанного зверя, и попыталась упереться ногами в живот Рины, чтобы оттолкнуться. Её движения были хаотичными и отчаянными, но Рина чувствовала, что в них почти не было силы. Настоящей угрозы эти слабые удары не представляли, хотя когти царапались вполне ощутимо. Видимо девочка держалась лишь на одной воле к жизни и страхе перед тем, что её заберут.       Друзилла летела впереди, её сенсоры работали на максимуме, сканируя переулки и улицы. Анастелла прижималась к Рине, её высокий голос нервно попискивал при каждом резком движении Сокакку, словно банбу тоже переживала за исход всего этого.       — Они услышат, — отчаянно прошептала Рина, наклоняясь к уху девочки. — Пожалуйста, тише.       Сокакку замерла на мгновение, её янтарные глаза расширились. В них метались страх и недоверие, но когда где-то совсем рядом раздались голоса военных — грубые, отрывистые команды, — девочка резко сжалась в комок и затихла. Её маленькое тело напряглось, как струна, но она больше не дёргалась. Инстинкт самосохранения победил.       Рина свернула за угол и прижалась к стене старого здания, чувствуя, как холодный кирпич врезается в спину сквозь тонкую ткань блузки. Перед ними выстроились ряды мусорных контейнеров — огромные, ржавые, с облупившейся зелёной краской. Идеальное укрытие, но её желудок свело от одной мысли о том, что придётся туда залезть. Она быстро оглянулась, убедилась, что никого нет, и открыла крышку ближайшего контейнера.       Запах ударил ей в нос, как пощёчина — гниющие отходы, кислый металл, что-то химическое и едкое, от чего защипало в носу. Рина сморщилась, зажав дыхание, но не остановилась. Она осторожно опустила Сокакку внутрь, на груду мусорных мешков, укрывая её сильнее юбкой, которая теперь была грязной и пропахшей отходами.       — Не двигайся и не издавай ни звука, — твёрдо прошептала она, глядя в испуганные глаза девочки. — Обещаю, я вернусь за тобой.       Сокакку не ответила, только кивнула, прижимаясь к стенке контейнера, её маленькие руки в кандалах прижались к груди. Рина на мгновение задержала взгляд на этих кандалах — металл врезался в кожу, оставляя кровавые ссадины, и что-то внутри неё болезненно сжалось. Она закрыла крышку и сама забралась в соседний контейнер, с трудом сдерживая позывы к рвоте от запаха.       — Друзилла, Анастелла, — тихо скомандовала она, её голос дрожал от напряжения. — Улетайте и сканируйте местность. Доложите, если заметите что-то.       Обе банбу издали тихое подтверждение и исчезли в темноте, их маленькие силуэты растворились среди теней. А Рина, чтобы не создавать лишнего шума, мягко опустила крышку контейнера.       Рина сидела в темноте, прижимаясь к холодному металлу, и пыталась дышать через рот, чтобы не чувствовать запах. Её форма, всегда безупречная, теперь была испачкана грязью, чем-то липким и маслянистым. Колготки порвались где-то на бегу, на руках проступили царапины от когтей Сокакку, запястья саднило. Всё это шло вразрез с теми стандартами, которым её учили с детства, и она почти слышала голос матери: «Горничная семьи Себастьян всегда должна выглядеть безупречно. Никаких пятен, никаких складок, никакого проявления эмоций».       Но сейчас Рина сидела в мусорном контейнере, прячась от военного патруля, спасая ребёнка, которого по всем законам должна была бы сдать властям. Она не понимала, почему делает это. Логика подсказывала, что это безумие — рисковать собственной репутацией, карьерой, возможно, свободой ради одного чужого ребёнка. Она не хотела создавать себе проблемы, не хотела портить жизнь из-за чужих бед.       Но когда она вспоминала ту вечеринку — как смеясь швырнули на пол лобстера, которого шеф-повар готовил три часа, как гости расточительно выбрасывали еду, не думая ни о чём, — и когда она видела, как Сокакку ела гнилое яблоко, прижимая его к груди, словно величайшее сокровище, что-то внутри неё протестовало. Она не могла смотреть, как дети голодают и прячутся в страхе от взрослых. Просто не могла, и дело было не в логике, не в правилах, не в безупречности — дело было в чём-то другом, чего она сама не понимала до конца. Может, это из-за наставлений семьи, или само по себе случилось, она не знала. Но знала одно: отступать уже поздно.       Голоса приближались. Рина замерла, её сердце забилось так громко, что казалось, его слышно снаружи. Пот выступил на лбу, несмотря на холод, и она прижала ладонь ко рту, боясь выдать себя дыханием.       — Чёрт возьми, куда она могла деться? — раздался мужской голос, усталый и раздражённый. — Мы уже весь район обшарили.       — Не знаю, — ответил второй, помладше и нервознее. — Но скоро придётся отчитываться. Уже две недели не можем её найти.       Два солдата остановились прямо рядом с контейнерами. Рина слышала их шаги, скрип ботинок по асфальту, даже звук зажигалки, когда один из них закурил. Запах табака смешался с вонью мусора, и её желудок снова свело.       — Нам остаётся только писать об этом в «КУЛАК» к офицеру Цукисиро Янаги, — отчаянно сказал первый.       Цукисиро Янаги. Это имя что-то шевельнуло в памяти Рины — она где-то слышала его, может, в новостях, может, от клиентов на одной из вечеринок, — но она была слишком занята тем, чтобы не выдать себя, чтобы придать этому значение.       — Это же кончится плохо, — проворчал второй солдат. — Хоть Цукисиро и ответственная по делам с народом Они, но она не отвечает за содержание «военнопленных». Этим занимаются Вооружённые силы. Если это всплывёт, то так и всю нашу дивизию можно под трибунал отправить.       — Твою мать, да знаю я! — Он бросил чем-то, похоже окурком, в сторону мусорок, попав в тот контейнер в котором и сидела Сокакку, но оттуда ничего не было слышно. — Тогда лучше поспешить, пока время есть и найти эту девчонку. Тихо, без лишнего шума.       Шаги начали удаляться, но Рина не пошевелилась. Она ждала, считая секунды, пока звуки окончательно не стихли, пока даже отдалённый топот ботинок не растворился в ночной тишине. Только тогда она выдохнула, не сразу осознав, что задерживала дыхание всё это время. Руки дрожали, когда она подняла их, чтобы вытереть пот со лба. Она осторожно подняла крышку, чтобы всё осмотреть и убедиться в том, что сейчас они случайно не столкнуться с ещё одним патрулём.       Друзилла вернулась первой, её мягкий писк сообщил, что путь свободен. Анастелла появилась следом, радостно попискивая, словно ничего страшного и не было.       Рина осторожно открыла крышку контейнера и выбралась наружу. Её ноги подкашивались, когда она подошла к соседнему контейнеру и открыла его.       Сокакку лежала внутри, свернувшись клубком на мусорных мешках. Её глаза были закрыты, дыхание ровное и тихое. Она спала. Во сне её лицо казалось совсем детским, беззащитным — не было того настороженного взгляда, той готовности бежать или драться. Только маленькая истощённая девочка, которая выбилась из последних сил, заснув вероятно от отчаяния, что её сейчас заберут.       Рина долго смотрела на неё, пытаясь ещё раз переварить всё что происходит. Две недели этот ребёнок не спал нормально, постоянно бежал, прятался и боялся. Она так стремилась к тому, чтобы остаться на свободе, но всё равно смерилась с тем, что её заберут.       Рина осторожно подняла Сокакку на руки. Девочка даже не проснулась, только тихо вздохнула и прижалась ближе к теплу, её рожки слегка задели подбородок Рины. Горничная развернулась и направилась прочь из района Парадайз. Её шаги были быстрыми и уверенными, несмотря на усталость. Друзилла и Анастелла летели рядом, освещая путь своими сенсорами.       Путь до порта Элпис занял больше часа. Рина шла через тёмные переулки, избегая главных улиц, где могли быть камеры или патрули. Сокакку спала всю дорогу, только иногда тихо вздыхала во сне, и каждый такой вздох напоминал Рине, насколько устала эта девочка.       Когда впереди показались огни порта, Рина позволила себе выдохнуть. Элпис встретил её запахом солёной воды и машинного масла, скрипом металлических конструкций и тусклым светом маяка, который мерно вращался где-то вдалеке. На горизонте, что сейчас был больше похож на размытое пятно, чем на линию, разделяющую воду и небо, протяжно загудел корабль. Это место было таким другим по сравнению с блестящим Парадайзом — забытым, серым, но именно поэтому безопасным.       Рина остановилась у общежития. Здание общежития, если это так можно назвать, было больше похоже на детский конструктор, из которого пытались состряпать башню, из грузовых контейнеров. Она увидела, что в контейнере на первом этаже горит свет, комендант не спал. Рина знала всё об арендуемых помещениях в Нью-Эриду, она выбирала место для своей будущей компании, место где можно будет работать. Это общежитие, она могла спокойно выкупить, но из-за того, что оно находилось далеко от метро, и сюда ходил один единственный автобус, Она перестала его рассматривать, как место для офиса, но в нынешней ситуации ничего лучше, найти бы не получилось. Она положила Сокакку на скамью у входа на променад. Укрыла её посильнее и попросила своих помощниц что-то сделать с фонарём, который освещал единственную скамью здесь. Рина закрыла глаза, вслушиваясь в перепискивания помощниц. Когда она услышала треск, то открыла глаза, и всё пространство под общежитием утонула во тьме. Фонарь больше не светил. Рина попросила своих подопечных проследить за Сокакку, а она пока со всем разберётся.       Через 20 минут, Рина вышла из комнаты коменданта, с парой ключей и небольшим пакетиком, выглядывающим из сумки. Хоть мужчину пожилых лет и смутил вид девушки, он закрыл на это глаза, когда она предоставила ему оплату на месяц вперёд и залог.       Она поднялась по узкой лестнице на третий этаж, стараясь не шуметь, и открыла дверь одной из комнат. Внутри было тесно, но уютно. Стены из металла, утеплённые внутри, неведомым ей образом, кожаный диван, чуть пыльный, но удобный. Письменный стол из светлого дерева с табуреткой, у которой можно менять высоту. Настенные часы в изящном стиле, с деревянным циферблатом, и зеркало в полный рост.       Рина осторожно положила Сокакку на диван. Девочка тихо застонала, но не проснулась, только свернулась клубком, прижимая руки к груди. Рина расправила юбку, которой укрывала девочку, и накрыла так, чтобы всё её тело осталось под ней.       Рина сделала пару взмахов руками, как дирижёр. Анастелла и Друзилла опустились чуть ниже, будто делая реверанс, а после принялись убирать пыль, летая то тут, то там. Рина села на стул у стены напротив дивана.       Усталость навалилась на неё всей тяжестью. Руки дрожали от напряжения, плечи ныли, в висках пульсировала тупая боль. Веки стали свинцовыми, края зрения размывались, и тело само оседало на жёсткое сиденье стула. Она знала, что должна вернуться домой, что её могут хватиться, но двигаться не было сил.       Рина думала о том, что она наделала. Она спрятала военнопленную. Если это откроется, её посадят. Или хуже. Её семья, репутация, годы обучения и будущее — всё это могло рухнуть в одночасье. Но когда она посмотрела на спящую Сокакку, на её исцарапанное лицо и окровавленные запястья, сомнения отступили. Это был правильный выбор. Она не могла поступить иначе. Просто не знала, как могла поступить.       Дыхание Рины стало размеренным, а веки сами стали опускаться. Сидя на стуле, когда усталость наконец взяла своё, она провалилась в короткий, беспокойный сон.

***

      Сокакку проснулась от звука собственных кандалов. Её глаза распахнулись, и она вскочила на четвереньки, готовая бежать или драться. Сердце колотилось, дыхание сбилось, руки инстинктивно сжались в кулаки. Но вместо холодного асфальта или мусорного бака под ней было что-то мягкое и тёплое.             Она огляделась, её взгляд метался по комнате, ища выход из запертой комнаты. Комната. Непонятная, но уютная. Металлические стены, деревянная мебель, часы на стене. Два маленьких существа — те самые, что были с женщиной, — кружили рядом, убирая пыль своими инструментами. Сокакку вздрогнула, когда одно из них подлетело слишком близко, и отшатнулась.       А напротив неё, на стуле у стены, сидела та самая женщина — Рина. Она спала, тихо посапывая, её голова склонилась набок. В свете, пробивающемся из окна, было видно, что её форма грязная, на руках царапины.       Сокакку пошевелилась, и кандалы на её руках ещё раз звякнули. Рина мгновенно проснулась, её глаза распахнулись, и в них мелькнула секундная паника, прежде чем она взяла себя в руки. Их взгляды встретились.       Рина не знала, что сказать. Она не знала, как правильно разговаривать с напуганным ребёнком, который две недели скитался в одиночестве. Поэтому она просто мило улыбнулась, надеясь, что это поможет.       Сокакку посмотрела вниз и заметила, что всё это время была укрыта юбкой униформы Рины. Она осторожно потянула ткань и протянула её обратно, не отрывая настороженного взгляда от женщины.       Рина поклонилась, приняла юбку и застегнула её на место. Теперь униформа снова была целой, хоть и всё ещё грязной и дурно пахнущей. Но Рина была рада хотя бы тому, что смогла прикрыть свои ноги. Всё же не подобает молодой женщине ходить у всех на виду в исподнем.       — Это... камера? — спросила Сокакку, её голос был хриплым после сна. Она готова была вскочить и бежать, её тело уже напряглось, но было ясно, по тому, как она дрожала, что сил у неё немного.       Рина всё поняла и поспешила объяснить, стараясь говорить медленно и спокойно. Благо её напряжение не было видно из-за профессионализма, отточенного годами. Она мало-помалу осваивала, как общаться с детьми, хотя это давалось ей нелегко.       — Нет, — быстро сказала Рина, слегка наклоняясь вперёд, но не приближаясь слишком близко, чтобы не напугать. — Эту комнату я сняла, чтобы спрятаться с тобой. Это не камера. Ты можешь выйти из неё в любое время.       Сокакку смотрела на неё с подозрением, её янтарные глаза сузились.       — Ты не обманываешь? — спросила она. — А если придут те люди?       Рина задумалась на мгновение. Потом медленно достала из кармана ключи и протянула их Сокакку.       — Держи, — сказала она. — Это твои ключи. От этой комнаты. Я не буду держать тебя здесь силой.       Она оставила ключи на краю дивана, встала со стула, отошла к окну и отвернулась, показывая спину. Это был рискованный жест — отвернуться от существа, которое только что царапалось и кусалось, — но Рина надеялась, что это покажет её искренность.       — Видишь? — сказала она, не оборачиваясь. — Я не собираюсь на тебя нападать. Но лучше хотя бы пару дней здесь переночевать. Ты можешь сюда возвращаться, если пойдёшь в город.       Сокакку медленно взяла ключи, не отрывая взгляда от Рины. Металл был тёплым от её руки.       — Где мы? — спросила она после паузы.       — В небольшом общежитии в порту Элпис, — ответила Рина, всё ещё стоя спиной. — Он находится далеко от станций метро, и сюда можно добраться только на машине или общественном транспорте. По единственному мосту, ведущему обратно в город.       — Как мне добраться обратно в город? — спросила Сокакку.       Рина обернулась и начала объяснять:       — По мосту ты вернёшься в город. Если захочешь вернуться сюда, то можешь спокойно пройти по указателям на улицах. Их там много.       Сокакку нахмурилась и тихо добавила, опуская взгляд:       — Я не умею читать.       Рина замерла. Она достала из сумки карту порта и развернула её перед Сокакку, подходя ближе, но всё ещё осторожно.       — Смотри, — сказала она, указывая на точки. — Вот маяк, вот мост, а вот район перед ним. Если запомнишь дорогу, то...       — Я не умею читать, — перебила её Сокакку, её голос стал тише. — И не понимаю, как и что где находится.       Рина поникла, её плечи опустились. Она молча сложила карту и убрала обратно в сумку. Несколько секунд она просто стояла, обдумывая ситуацию, потом выпрямилась и посмотрела Сокакку в глаза.       — Я могу помочь тебе, — сказала она, стараясь подобрать слова правильно. — Тебе нужно будет научиться читать. И писать тоже.       — Зачем? — спросила Сокакку, в её голос звучало подозрительность.       Рина присела на корточки перед диваном, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. Это было слишком формально, слишком по-взрослому, и она сама это понимала, но не знала, как иначе.       — Так в бегах долго ты не продержишься, — серьёзно сказала она. — Читать и писать нужно уметь. Это всегда поможет. Ты сможешь читать указатели, записки, объявления. Сможешь узнавать, где безопасно, а где нет.       Сокакку нахмурилась, обдумывая это. Рина продолжила:       — А за то, что ты будешь учиться, я обещаю приносить тебе вкусную еду.       Глаза Сокакку загорелись. Она выпрямилась на диване, её взгляд стал более заинтересованным.       — Еду? Вкусную? — переспросила она.       Рина кивнула и улыбнулась.       — Да, — подтвердила она. — Каждый день. Разную.       — Договорились, — быстро согласилась Сокакку, и в этот момент она выглядела как обычный ребёнок, которому пообещали сладкое.       Рина достала из сумки булочку с мясом и коробку молока.       — Я купила это у главного по общежитиию, он хороший, но встречаться тебе с ним не стоит, — объяснила она, протягивая еду. — Ешь.       Сокакку схватила булочку так резко, что чуть не выронила её. Её руки тряслись, когда она поднесла еду ко рту и жадно откусила. Она жевала быстро, почти давясь, её глаза при этом не отрывались от Рины, словно боялась, что та отнимет еду.       — Помедленнее, — мягко попросила Рина. — И вот молоко. Не знаю, что ты любишь, но молоко полезно для детей.       — Я не ребёнок, — буркнула Сокакку с набитым ртом, крошки посыпались на юбку. — Я Они. И у меня нет предпочтений. Любая еда очень вкусная.       Рина понимающе кивнула и улыбнулась. Она медленно выпрямилась, давая Сокакку время доесть, и сказала:       — Мне пора. Я навещу тебя завтра вечером. А сейчас отдыхай. И помни — ключи у тебя. Это твоё убежище.       Она позвала банбу, которые послушно подлетели к ней, и направилась к двери. На пороге Рина обернулась и ещё раз взглянула на Сокакку. Взгляд девочки смягчился, но осторожничать она не перестала.       Рина вышла за дверь и закрыла её своим ключом. Уже на лестнице она выдохнула, и её руки снова задрожали от осознания того, что она только что сделала. Она направилась домой, стараясь не думать о завтрашнем дне.

***

      В черте города, недалеко от центра, расположилось здание семейства Себастьян. Рина остановилась у ворот, глядя на знакомый силуэт особняка, и впервые за все годы службы почувствовала что-то новое — отчуждение.       Особняк возвышался перед ней в полумраке ночи, его готические очертания казались более строгими, чем обычно. Остроконечные башенки на углах здания словно тянулись к тёмному небу, а высокие узкие окна смотрели на неё, как пустые глаза. Фасад был выполнен из тёмного камня с вкраплениями светлых элементов — не вычурно, не роскошно, но с тем особым достоинством, которое копилось веками. Кованые решётки на окнах первого этажа были украшены витиеватыми узорами — работа мастеров прошлого столетия. Небольшой внутренний дворик с аккуратно подстриженными кустами и каменной дорожкой выглядел безупречно даже в темноте.       Это был её дом. Дом, где она выросла, где её учили быть безупречной, где каждый камень, каждая комната были пропитаны историей семьи Себастьян. Но сейчас, стоя у ворот с грязной формой и царапинами на руках, Рина чувствовала, будто смотрит на чуждое себе здание.       Она только что оставила ребёнка в мусорном контейнере, спасла его от военных, спрятала в порту. А теперь возвращается сюда — в мир безупречных форм, строгих правил и незыблемых традиций. Контраст был настолько разительным, что на мгновение её руки сжались в кулаки.       Рина вздохнула, разжала пальцы и провела ладонями по юбке, пытаясь хоть немного пригладить складки. Бессмысленная попытка — ткань была испачкана так, что никакие жесты не могли это скрыть. Она выпрямила спину, подняла подбородок и заставила себя пройти через ворота. Её ноги автоматически несли её по знакомому пути — мимо фонтана, который сейчас не работал, мимо каменной скамьи, на которой она читала в детстве, по трём ступеням к массивной входной двери.       Когда она толкнула дверь, та открылась бесшумно — петли были смазаны ещё вчера. Её встретила еле освещённая прихожая. Свет горел приглушённый и мягкий, от настенных бра с тканевыми абажурами — очень уютный, но тени от него казались длиннее обычного, словно тянулись к ней по полу и стенам. Высокий потолок прихожей терялся в полумраке, а зеркало в резной раме слева отражало её силуэт — грязный, потрёпанный, совершенно не подходящий этому месту.       Тишина дома давила после напряжения последних часов — бега по переулкам, голосов солдат, стука собственного сердца. Здесь всё было так спокойно, так предсказуемо, так правильно. И это спокойствие резало слух сильнее любого крика. Рина прикрыла за собой дверь, и даже тихий щелчок замка отдался эхом в пустой прихожей.              Никто не встречал её, кроме небольшой девочки у входа — Корин Уикс.              Корин сидела на низкой скамеечке возле двери, явно дожидаясь возвращения хозяйки. Когда она увидела Рину, то мгновенно вскочила на ноги, её движение было таким резким, что она чуть не опрокинула скамейку. Девочка схватилась за край, выправила её, и только потом опустилась в глубокий поклон, так низко, что её лоб почти коснулся пола.       — Добро пожаловать домой, молодая госпожа, — произнесла она, её голос дрожал от волнения и беспокойства.       Корин выпрямилась, и Рина увидела, как девочка теребит край своего фартука нервными пальцами — характерный жест, который она всегда делала, когда переживала. Её широко распахнутые глаза были прикованы к Рине, и в них читались сотни невысказанных вопросов.       — Где вы были? — спросила Корин, делая неуверенный шаг вперёд. — Я так переживала... Уже так поздно, а вы...       Она осеклась, заметив состояние формы Рины, и её руки застыли на фартуке.              — Были неотложные дела, — ответила Рина, и её голос прозвучал спокойнее, чем она чувствовала себя внутри.       Она стянула с себя перчатки — медленно, методично, пальцы цеплялись за влажную ткань — и положила их на столик у входа. Её движения были отточенными, профессиональными, но руки всё ещё дрожали от усталости.       Корин шагнула ближе, и её глаза расширились так, что стали похожи на блюдца. Она подняла руку ко рту, прикрывая ладонью вырвавшийся вздох.       — Ваша форма! — воскликнула она, и в её голосе прорезались слёзы.       Корин опустила руку, сжав пальцы в кулачки перед грудью. Её взгляд метался от грязных пятен на блузке к разорванным колготкам, от царапин на руках к потрёпанной юбке.       — Что случилось? — её голос стал тише, почти шёпотом. — Вы... вы не ранены? Молодая госпожа, пожалуйста...       Она сделала ещё шаг, протягивая руки, словно хотела помочь, но не смела прикоснуться без разрешения.       — Пожалуйста, быстрее снимите её, чтобы я могла немедля постирать вашу форму! — выпалила Корин, её пальцы судорожно сжимались и разжимались в воздухе. — Я всё сделаю, я...       Рина начала расстёгивать пуговицы на блузке — каждая застёжка давалась с трудом, пальцы не слушались после всего напряжения. Она сняла с себя блузку, потом юбку, стягивая их медленно и аккуратно, несмотря на состояние ткани. Привычка держать всё под контролем была сильнее усталости. Она сложила одежду в аккуратную стопку на полу, разглаживая каждую вещь перед тем, как положить следующую.       Корин тут же опустилась на колени рядом со стопкой, её руки уже тянулись к вещам. Но в этот момент одна из банбу — Друзилла — метнулась вниз и встала между Корин и одеждой, преграждая путь своим маленьким телом.              — Эн-эн! — пропищала Друзилла, покачиваясь из стороны в сторону. — Корин опять всё испортит! Опять добавит слишком много порошка! Опять усадит ткань!       Корин замерла, её руки повисли в воздухе. Цвет стал стремительно уходить с её лица, и девочка побледнела так, что веснушки на носу стали казаться ещё ярче. Её нижняя губа задрожала.       — Я... — начала она, но голос предательски сорвался.       Рина мгновенно наклонилась и щёлкнула Друзиллу по голове — не сильно, но достаточно ощутимо. Банбу издала обиженный писк и отлетела в сторону, её сенсоры мигали возмущённо.       — Не говори такие плохие слова в сторону Корин, — строго сказала Рина, выпрямляясь.       Она посмотрела на Друзиллу с тем выражением лица, которое не терпело возражений — брови слегка сдвинуты, губы сжаты в тонкую линию, взгляд холодный и непреклонный.       — Но я и правда много порчу, — тихо пролепетала Корин, опуская голову так низко, что подбородок почти коснулся груди.       Её плечи поникли, спина ссутулилась. Она сжала ткань фартука в кулаках так сильно, что могла его разорвать.       — Я всегда всё делаю не так, и... и мне так жаль, молодая госпожа, я...       Первая слеза скатилась по её щеке, и Корин торопливо вытерла её тыльной стороной ладони, размазав влагу по коже.              Рина присела на корточки рядом с ней, опускаясь так, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой. Её движение было плавным, почти грациозным, несмотря на усталость. Она продолжала укладывать вещи в стопку, разглаживая складки на юбке, поправляя воротник блузки — её руки двигались автоматически, выполняя привычные действия.       — Ты ещё учишься, — сказала Рина, и её голос стал мягким, заботливым — тем тоном, которым отец когда-то успокаивал саму Рину после неудач.       Она закончила укладывать вещи и повернулась к Корин. Медленно, чтобы не напугать, она протянула руку и нежно погладила девочку по голове. Её пальцы мягко перебирали пряди волос, убирая их за ухо. Потом Рина провела ладонью по щеке Корин, стирая остатки слёз.       — И в этом нет ничего такого, — продолжила она, её большой палец нежно коснулся скулы девочки. — Все совершают ошибки, когда учатся. Я тоже совершала. Много раз.       Корин подняла голову, её глаза были полны слёз, но в них появилась робкая надежда.       — Да и ты уже проявила себя как истинная горничная, — добавила Рина, и её губы изогнулись в тёплую улыбку — ту самую, которая предназначалась не для клиентов, а для близких людей. — Прождав меня до такой поздней ночи, пока все остальные спят. Это говорит о твоём чувстве долга. О твоей преданности.       Корин не знала, что ответить. Её губы беззвучно шевелились, подбирая слова, но не находя их. Румянец разлился по её щекам, окрашивая бледную кожу в розовый цвет. Она резко отпрянула назад, её движение было таким неловким, что она чуть не упала, но сумела удержать равновесие в последний момент.       Корин отошла на пару метров, пятясь спиной, и начала кланяться — раз, два, три. Её движения были порывистыми, почти паническими. Она кланялась снова и снова — четыре, пять, шесть раз, — не в силах остановиться, словно только так могла выразить переполнявшие её эмоции. Седьмой, восьмой, девятый поклон следовали один за другим. Наконец, после десятого, она замерла, согнувшись пополам, её дыхание было частым и сбивчивым.       Рина смотрела на неё, и на её лице появилось выражение нежности, смешанной с лёгким весельем. Она поднялась с пола, взяла стопку грязных вещей в руки и направилась к прачечной. Её шаги были бесшумными на каменном полу, спина прямой, голова высоко поднята — профессиональная выправка, которую не могла сломить никакая усталость.       — Вещи могут подождать и до завтра всё равно, — сказала она через плечо, не оборачиваясь. — Я никуда не собираюсь до вечера.       Корин выпрямилась и побежала за удаляющейся Риной. Её шаги были быстрыми и неуклюжими — левая нога зацепилась за правую, и она спотыкнулась, но сумела устоять. Ещё пара шагов, и она снова едва не упала на ровном месте, взмахнув руками, чтобы удержать равновесие.       — А что вы собираетесь делать весь день, молодая госпожа? — спросила она, догоняя Рину.       Рина остановилась у двери прачечной и обернулась. В тусклом свете коридора её лицо казалось задумчивым.       — Нужно будет порыскать по библиотеке и выбрать пару учебников, тетради и канцелярию, — ответила она, стараясь говорить обыденно.       Она повернула ручку двери, толкнула её плечом — дерево слегка скрипнуло — и шагнула внутрь.       — Завтра ты будешь моей личной горничной, — добавила она уже из прачечной, — поэтому ступай отдыхать, чтобы завтра быть на высоте. А я пока оставлю вещи и помоюсь.       Корин кивнула, хотя Рина уже не видела этого. Девочка постояла ещё мгновение у двери, потом развернулась и направилась к своей комнате. На ходу она несколько раз споткнулась, один раз задела плечом угол стены, и чуть не уронила бюст предка семьи Себастьян, который ещё в древние века прислуживал знати.       Рина смотрела ей вслед через приоткрытую дверь и улыбалась, глядя на эту милую неуклюжесть — такую безобидную, такую невинную. Корин переживает из-за стирки, из-за того, что может что-то испортить — такие мелочи по сравнению с тем, что она только что пережила. А где-то в порту Элпис Сокакку переживает о том, хватит ли ей еды, не найдут ли её военные, сможет ли она дожить до завтра.       Обе маленькие, обе беспокоятся, но какая пропасть между их жизнями. Одна боится испортить ткань, другая — умереть от голода. И это было так несправедливо, что Рина почувствовала, как что-то болезненно сжалось в груди, перехватывая дыхание.       Она закрыла дверь прачечной, оставила вещи в корзине и направилась в ванную. Когда горячая вода коснулась её кожи, Рина закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Вода смывала грязь, кровь, запах мусора, но не могла смыть то странное, тёплое чувство, что она поступила правильно. Что, несмотря на все риски, несмотря на возможные последствия, она не могла поступить иначе.       И завтра она вернётся в порт Элпис. С учебниками, тетрадями и едой. Потому что она пообещала. Горничная семьи Себастьян всегда держит своё слово.