"Редкие моменты надежды"

      Дни шли медленно, почти незаметно. Каждая неделя сливалась в размеренный, но напряжённый ритм, который стал для Рины второй натурой, частью её существования. Каждый вечер, когда солнце начинало своё медленное путешествие к горизонту, окрашивая небо в удивительную палитру оттенков — от нежно-розового до насыщенно-оранжевого, от лавандового до глубокого пурпурного, — она собирала свою потрёпанную холщовую сумку.       Ритуал был всегда одинаковым, успокаивающим в своей предсказуемости. Учебники с загнутыми уголками страниц, истрёпанные от постоянного использования. Тетради, заполненные кривыми буквами Сокакку и её исправлениями красной ручкой. Коробка с карандашами — простые и цветные, некоторые уже почти истёртые до огрызков. Контейнеры с едой, всё ещё тёплые, пахнущие домашней кухней — рис, мясо, овощи, иногда сладости, которые Рина специально просила приготовить. И каждый раз она отправлялась в порт Элпис, как паломник, совершающий священное путешествие.       Это стало неотъемлемой частью её жизни, такой же естественной и необходимой, как утренний ритуал заправления постели — каждый угол идеально подогнутый, каждая складка разглаженная. Или вечерняя проверка особняка — обход каждой комнаты, каждого коридора, проверка каждого замка, каждой свечи. Сокакку стала частью её жизни, точкой, к которой притягивались все её мысли в течение дня.       Учёба продолжалась, мучительная в своей медлительности, полная взлётов и падений, надежд и разочарований. Были редкие, драгоценные дни, — когда Сокакку сидела над тетрадью с таким сосредоточенным, почти свирепым выражением лица, что Рина боялась дышать слишком громко, чтобы не разрушить это хрупкое состояние концентрации. Девочка выводила буквы старательно, каждая линия была победой над собой. Её язык высовывался от усилия, розовый кончик торчал между острыми зубами. Маленькие пальцы сжимали карандаш так крепко, как будто она держала оружие в битве. Лоб покрывался мелкими капельками пота от напряжения.       В такие моменты казалось, что всё возможно. Что прогресс реален, осязаем. Что когда-нибудь — может быть, через месяцы, может быть, через годы, но когда-нибудь — эта упрямая, дикая девочка научится читать и писать. Что она сможет написать своё имя без ошибок, прочитать простую книжку, понять написанное на вывесках. Рина цеплялась за эти моменты, как утопающий за обломки корабля.       Но были и другие дни — гораздо более частые, мучительные дни, — когда Сокакку категорически отказывалась даже смотреть на учебники. Она отворачивалась к стене, обхватывая колени худыми руками, подтягивая их к подбородку, и сидела так неподвижно, словно превратилась в каменную статую. Её спина становилась жёсткой, непроницаемой, линией, которую нельзя было пересечь. Никакие уговоры не помогали, никакие увещевания не проникали сквозь эту стену молчания.       Рина пробовала всё, что приходило в голову. Мягкий, почти шепчущий голос, полный терпения и понимания: "Давай попробуем ещё раз, совсем чуть-чуть". Строгий тон, который она использовала с младшими горничными: "Сокакку, нужно заниматься". Обещания вкусной еды, которые обычно работали: "Если напишешь пять букв, я принесу тебе пирожные завтра". Даже попытки шутить, хотя юмор никогда не был её сильной стороной.       Но девочка оставалась непроницаемой, как каменная стена крепости. Она качала головой, белые волосы развевались, закрывая лицо. Или говорила одно и то же, монотонно, как заученную мантру:       — Не хочу, — повторяла Сокакку, не поворачивая головы, её голос был плоским, лишённым эмоций. Она прижималась лбом к коленям, пряча лицо. — Буквы глупые. Они не нужны. Они все одинаковые. Зачем мне это?       Рина научилась не давить в такие моменты — это был урок, который пришёл через десятки неудачных попыток. Она просто садилась рядом на пол, прислонялась спиной к стене и молчала. Иногда она доставала одну из книг, которые приносила с собой — сказки, простые истории с картинками, приключенческие рассказы — и начинала читать вслух. Её голос наполнял маленькую комнату, рисовал образы далёких стран, храбрых героев, магических существ. Она читала медленно, с выражением, надеясь зацепить интерес девочки хотя бы историей, если не буквами.       Иногда это работало — чудо происходило. Сокакку медленно поворачивалась, сантиметр за сантиметром, её белые волосы сдвигались, открывая лицо. Янтарные глаза смотрели на Рину с осторожным любопытством, в них мелькал интерес, как искра в темноте. И она спрашивала тихо, почти шёпотом, словно боялась признаться в интересе: "А что дальше? Герой победил дракона?"       Иногда нет — и это случалось чаще. Сокакку продолжала сидеть, отвернувшись, не реагируя ни на что. И тогда Рина просто оставляла еду на столе — аккуратно расставленные контейнеры, ещё тёплые, — собирала свои вещи и уходила, закрывая дверь за собой с тихим щелчком. Она спускалась по скрипучей лестнице медленно, чувствуя тяжесть поражения в груди, как камень, давящий на рёбра. Каждый такой вечер был маленькой смертью надежды.       Но однажды вечером, когда Рина уже почти смирилась с тем, что прогресс будет вечно двигаться со скоростью ледника, всё изменилось.       Она пришла к Сокакку не с привычными учебниками и тетрадями, не с очередными прописями и упражнениями, а с чем-то совершенно другим. В её руках была большая холщовая сумка, из которой торчали незнакомые предметы. Когда она вошла в комнату, Сокакку уже сидела у окна, прижав лицо к стеклу, глядя на заходящее солнце. Она даже не обернулась при звуке открывающейся двери.              — Сокакку, — позвала Рина мягко, ставя сумку на стол с глухим стуком.              Девочка не ответила, не пошевелилась.       Рина начала доставать вещи из сумки, нарочито громко, чтобы привлечь внимание. Толстый альбом для рисования с твёрдой обложкой тёмно-синего цвета упал на стол с шелестом чистых белых страниц. Потом коробка с цветными карандашами — не маленькая, а большая, профессиональная, с двадцатью четырьмя яркими цветами, каждый карандаш был новым, с острым кончиком и неповреждённой краской. Ластик, точилка, даже линейка. Она совсем забыла о том, что принесла такой же альбом с карандашами и спрятала его. Это было её маленькое поражение, как горничной, но обыденное для человека заваленного самыми разными делами, как дома, так и здесь.       Сокакку, которая уже автоматически готовилась к очередному скучному, мучительному вечеру с ненавистными буквами, медленно повернула голову. Её отражение в стекле исчезло. Она замерла, увидев предметы на столе. Медленно встала, словно боялась, что резкое движение заставит их исчезнуть. Подошла ближе, её босые ноги беззвучно ступали по деревянному полу.       Она протянула руку дрожащими пальцами и осторожно коснулась альбома, провела ладонью по гладкой обложке, словно боялась, что он растворится в воздухе, окажется миражом.       — Это... — её голос был хриплым от неиспользования, — это... для меня? — Она подняла взгляд на Рину, и в её янтарных глазах была такая неуверенная, хрупкая надежда, смешанная с недоверием, что у Рины защемило сердце.       — Да, — улыбнулась Рина, подходя ближе и открывая альбом на первой странице, белой и девственно чистой. — Всё это для тебя. Раз тебе так нравится рисовать, то я подумала... — Она провела пальцами по бумаге. — Твои рисунки очень хорошие, Сокакку. У тебя талант. Я подумала, что тебе нужно больше места для твоих рисунков.       Сокакку взяла один из карандашей — ярко-красный, цвета заката или крови — покрутила его в пальцах, поднесла к носу, понюхала запах дерева и графита. Её глаза загорелись так ярко, как не загорались никогда при виде учебников. В них появился огонь, жизнь, которой не было раньше.       — Я могу рисовать что угодно? — спросила она, сжимая карандаш в руке, поднимая взгляд на Рину. Её голос дрожал от волнения. — Правда? Всё, что захочу? Море? Птиц? Маяк?       — Всё, что захочешь, — подтвердила Рина, садясь рядом на стул и подтягивая его ближе к столу. — Но я подумала... — она сделала паузу, создавая интригу, — может, мы сделаем это по-особенному? Не просто рисование в комнате.              Сокакку наклонила голову набок, как птица, изучающая незнакомый предмет. Её белые волосы, успевшие отрасти за последние недели, упали на плечо, обнажая шею с одной стороны.       — По-особенному? — переспросила она настороженно, но заинтересованно. — Как?       Рина достала из внутреннего кармана своей сумки небольшую фотокамеру — старую, потрёпанную, но надёжную, которую она одолжила у одной из младших горничных, придумав правдоподобную ложь о необходимости сфотографировать состояние некоторых комнат особняка для отчёта. Камера была тяжёлой, металлической, с кожаным ремешком и механическими кнопками.       — Мы будем выходить на улицу, — начала объяснять она, и её голос был полон энтузиазма, который она не пыталась скрыть. Она жестикулировала свободной рукой, рисуя картины в воздухе. — Каждый вечер, когда стемнеет и люди уйдут. Мы будем гулять по порту, исследовать его. Ты будешь показывать мне всё, что тебе нравится, всё, что ты хочешь нарисовать — всё, что привлечёт твой взгляд. А я буду фотографировать это. — Она подняла камеру, показывая её. — Потом, когда мы вернёмся сюда, в безопасность, ты сможешь рисовать по этим фотографиям. Спокойно, не торопясь, с любыми деталями, которые захочешь добавить. Сколько времени тебе понадобится — столько и будешь рисовать.       Глаза Сокакку расширились до невероятных размеров, зрачки расширились, почти полностью поглотив радужку. Она смотрела на Рину так, словно та только что предложила ей величайшее сокровище во вселенной, ключ от ворот рая. Её дыхание участилось, грудь быстро поднималась и опускалась.       — Правда? — выдохнула она, и слово прозвучало как молитва. Она схватила Рину за руки обеими ладонями, сжала так крепко, что было почти больно. — Мы будем гулять? Каждый день? Не один раз? Ты не обманываешь?       Рина достала руки из мёртвой хватки, а потом накрыла руки девочки своими, почувствовала, как они дрожат.       — Каждый день, — кивнула она твёрдо, глядя прямо в янтарные глаза. — Обещаю. Пока ты хочешь. — Она протянула свободную руку. — Пойдём прямо сейчас?       Сокакку схватила её руку так быстро и крепко, что Рина почти потеряла равновесие. Девочка тянула её к двери, не в силах ждать ни секунды дольше.

***

      Они начали выходить на прогулки каждый вечер с того самого дня, и это быстро превратилось в ритуал. Как только опускались густые сумерки и порт пустел — рабочие расходились по домам, последние корабли швартовались, фудтраки закрывались, оставляя только призрачный запах жареной рыбы в воздухе — они покидали маленькую душную комнату и бродили по пирсам, складам, узким извилистым улочкам между старыми покосившимися зданиями.       Сокакку была как ребёнок, впервые попавший в волшебную страну. Она останавливалась перед каждой деталью, которая привлекала её внимание — а привлекало его буквально всё. Тянула Рину за руку с такой силой, что та спотыкалась, указывала дрожащим от волнения пальцем, подпрыгивала на месте.       — Смотри! — восклицала она, и её голос эхом отдавался между зданиями. Она показывала на старую ржавую цепь, свисающую с края причала, её звенья были толстыми, покрытыми патиной времени. — Видишь, это мостик для муравьишек. На него светит маяк и он будто золотой!       Щёлк. Рина быстро поднимала камеру и делала снимок, стараясь поймать тот же угол, ту же игру света, которую видела Сокакку.       — А это! — Сокакку срывалась с места и бежала к старому фудтраку, закрытому на ночь, его металлические ставни были опущены, но жаровня внутри всё ещё тлела. Она прижимала лицо к щели между ставнями, вдыхая запахи. — Видишь, там воздушные змейки!       Щёлк. Ещё одна фотография, дым, поднимающийся из вентиляционного отверстия, создающий призрачные спирали в свете фонаря.       — И это! И это! И вон то дерево! И эта лужа-зеркало! И эта трещина на земле!       Рина едва успевала следовать за ней, её пальцы болели от постоянного нажатия на кнопку камеры, плёнка быстро заканчивалась, и приходилось менять её, стоя в темноте, на ощупь. Она фотографировала всё, абсолютно всё, на что указывала Сокакку. Волны, разбивающиеся о деревянные сваи пирса, создающие фонтаны брызг, сверкающих в лунном свете. Чайки, сидящие плотными рядами на ржавых перилах, их белые перья казались светящимися в темноте. Тени от высоких фонарей на мокром асфальте, длинные, искажённые, похожие на пальцы великана. Старые массивные якоря, лежащие у складов, покрытые толстым слоем зелёного мха и морскими ракушками. Верёвки, сложенные в идеальные спирали, каждый виток точно повторял предыдущий. Бочки с облупившейся краской, под которой виднелись слои других цветов — красный, синий, жёлтый, целая история в слоях.       Сокакку видела красоту в вещах, мимо которых Рина обычно проходила, не замечая, не придавая значения. Для неё каждая деталь этого обветшалого, заброшенного порта была произведением искусства, достойным внимания. Каждая тень — загадкой, которую хотелось разгадать. Каждый блик света — чудом, которое нужно запечатлеть. Она видела мир глазами художника, и это было прекрасно.              Но самым любимым, абсолютным фаворитом Сокакку стал маяк.       Высокая башня из белого камня, почерневшего от времени и морской соли, возвышалась на самом краю длинного пирса. Её вращающийся свет мерно разрезал ночную темноту. Каждые десять секунд луч проходил полный круг. Сокакку могла бы стоять и смотреть на него часами, не шевелясь, не моргая. Её голова запрокидывалась назад так сильно, что Рина боялась, что у неё заболит шея. Янтарные глаза неотрывно следили за движением луча, отражая его свет.       — Хочу забраться туда, — сказала она однажды совсем тихо, почти шёпотом, не отрывая завороженного взгляда от вершины башни. Она обняла себя руками, прижимая их к груди. — Хочу увидеть, как выглядит море с самого верха. Хочу увидеть всё — весь мир, все звёзды, всё сразу.       Рина посмотрела на маяк, оценивая его высоту — не меньше тридцати метров, может, больше. Потом на Сокакку, на её лицо, полное такого сильного, жгучего желания, что оно было почти физически ощутимо. Это было рискованно — маяк охранялся, хотя охрана была скорее символической. Старый смотритель обычно засыпал в своей будке у основания, но что, если нет? Что, если их поймают?       Но желание в глазах Сокакку было таким сильным, таким чистым и искренним, абсолютным в своей простоте, что Рина не смогла отказать. Не могла разрушить эту мечту.       — Хорошо, — сказала она, сжимая руку девочки в своей. — Но нужно быть очень тихими. Очень, очень осторожными. Ни звука. Если я скажу остановиться — ты останавливаешься сразу. Договорились?       Сокакку закивала так энергично, что волосы взметнулись вокруг головы.       — Договорились! Обещаю! Буду тише мышки!       Они дождались глубокой ночи, когда часы показывали далеко за полночь и даже последние случайные прохожие исчезли. Когда смотритель маяка заснул в своей маленькой будке у основания башни — Рина проверила дважды, заглянув через запылённое окно. Старик храпел громко, его голова откинулась назад, рот был открыт, на столе перед ним стояла пустая бутылка из-под дешёвого сакэ.       Дверь в маяк была заперта старым, простым замком — массивным, но примитивным по современным меркам. Рина достала из сумки длинную шпильку — навык, которому её когда-то давно, много лет назад, научила одна из старших горничных "на всякий случай", со словами "никогда не знаешь, когда это пригодится". Тогда Рина думала, что это глупо. Сейчас она мысленно благодарила ту женщину.       Она вставила шпильку в замочную скважину, пошевелила, почувствовала сопротивление механизма, надавила сильнее. Щёлк — замок поддался, повернулся. Дверь открылась с протяжным скрипом, который заставил обеих замереть, но смотритель не проснулся.       Они вошли внутрь, Рина тихо закрыла дверь за собой. Внутри было темно, пахло сыростью, плесенью и машинным маслом. Узкая винтовая лестница уходила вверх, теряясь в темноте.       Они начали подниматься. Это было бесконечно долго — каждый шаг эхом отдавался в каменной шахте, несмотря на все попытки двигаться бесшумно. Ступени были неровными, стёртыми от времени, скользкими от влажности. Стены были холодными, покрытыми конденсатом.       Сокакку бежала впереди, не обращая абсолютно никакого внимания на усталость, которая должна была её одолевать. Её дыхание было учащённым только от волнения. Она поднималась всё выше и выше, её босые ноги беззвучно ступали по камню. Рина следовала за ней, придерживаясь свободной рукой за холодные влажные стены, второй держа камеру. Её ноги начинали гудеть от бесконечного подъёма, дыхание сбивалось, в боку закололо, но она не остановилась.       Когда они наконец достигли смотровой площадки на самой вершине маяка — Рина потеряла счёт ступеням где-то после двухсотой — Сокакку замерла на месте. Она стояла у железной двери, ведущей наружу, одна рука застыла на холодной ручке, и не двигалась.       — Что такое? — прошептала Рина, подходя ближе, тяжело дыша. — Почему ты остановилась?       — Боюсь открывать, — призналась Сокакку тихо, и в её голосе была искренняя уязвимость. — Вдруг... вдруг это будет не так красиво, как я думаю?       Рина положила руку ей на плечо, сжала ободряюще.       — Будет ещё красивее, — пообещала она. — Открывай.       Сокакку глубоко вдохнула, собираясь с духом, и толкнула дверь.       Вид был невероятно захватывающим дух. Море раскинулось перед ними до самого горизонта, бесконечное и непостижимое, тёмное, как жидкая ночь, усыпанное миллионами отражений звёзд, словно кто-то рассыпал бриллианты по чёрному бархату. Волны медленно катились к берегу, их движение было гипнотическим, вечным. Их пенные гребни блестели в свете полной луны, походя на серебряные кружева.       Город за их спинами сверкал тысячами огней — уличные фонари, окна домов, неоновые вывески магазинов, фары редких автомобилей — всё сливалось в яркую световую мозаику, создающую потрясающий контраст с тёмной, первобытной мощью моря. Ветер был сильным здесь, на такой высоте, он трепал волосы и одежду с настойчивостью живого существа, приносил чистый запах соли, водорослей и той особой свежести, которая существует только над большой водой. Запах свободы.       — Это... — Сокакку не могла найти слов, её голос сорвался. Она медленно прошла к железным перилам, обхватила их обеими руками и просто смотрела, не моргая, боясь пропустить хоть секунду этого зрелища. Слёзы блестели в её глазах, скатывались по щекам, но она не вытирала их. — Это так красиво, — прошептала она, и слова прозвучали как благоговейная молитва. — Я никогда... я не знала, что мир может быть таким.              Рина встала рядом, тоже положила руки на перила, почувствовала под пальцами холодный металл, и они стояли так молча, бок о бок, просто наслаждаясь моментом, впитывая его. Ветер трепал их волосы — белые Сокакку смешивались с серыми Рины. Время остановилось, замерло, перестало иметь значение.       — Можешь сфотографировать это? — спросила наконец Сокакку, не отрывая взгляда от горизонта, где небо встречалось с морем в неразличимой линии. — Всё это? Я хочу нарисовать. Хочу, чтобы это осталось навсегда. Чтобы даже когда я стану старой, когда забуду всё остальное, я помнила этот момент.       Рина достала камеру, и её руки задрожали от важности момента. Она начала фотографировать методично — море с его бесконечным простором, небо, усыпанное звёздами так густо, что казалось, будто можно протянуть руку и коснуться их, город с его искусственным светом, сам маяк с его вращающимся лучом, который проходил над их головами каждые десять секунд. Она делала снимок за снимком, стараясь запечатлеть каждый угол, каждую перспективу, всё, что могло бы понадобиться Сокакку для рисунка. Плёнка закончилась, она вставила новую, продолжила.       Когда они спускались обратно — гораздо медленнее, чем поднимались, Сокакку периодически останавливалась, оглядывалась назад, словно не могла поверить, что это было реально — девочка была необычно тихой, задумчивой. Рина заметила, как она время от времени смотрела на неё странным взглядом — изучающим, оценивающим, задумчивым, словно пыталась понять что-то важное.       — Что-то не так? — спросила Рина, когда они вернулись в комнату и она начала раскладывать контейнеры с едой на столе. — Ты так странно на меня смотришь.       Сокакку не ответила сразу. Она подошла ближе, встала совсем рядом, забравшись на табуретку, — их тела почти касались — и вдруг наклонилась вперёд. Её нос оказался в нескольких миллиметрах от шеи Рины. Девочка глубоко вдохнула, принюхиваясь, её дыхание было тёплым на коже.       — Эм... — Рина замерла, как статуя, её рука застыла над контейнером, она не знала, как реагировать на это. — Что ты делаешь, Сокакку?       — У тебя интересный запах, — сказала Сокакку серьёзно, отступая на шаг и наклоняя голову, изучая Рину. Её голос был задумчивым, почти мечтательным. — Он очень похож на запах Сестры. Почти одинаковый. Лаванда и что-то ещё... мягкое.       Рина почувствовала, как что-то холодное коснулось её сердца, сжало его ледяной хваткой. "Сестра" — прозвучало так, словно значило весь мир для Сокакку, словно было священным. В нём была любовь, тоска и боль.       — Что за Сестра? — спросила она как можно мягче, чуть наклоняясь, чтобы оказаться на одном уровне с девочкой, глаза в глаза. — Расскажешь мне о ней?              Лицо Сокакку мгновенно закрылось, как захлопнувшаяся дверь. Вся открытость, вся радость от вечера исчезли в одно мгновение. Она спрыгнула с табуретки и резко отвернулась, её плечи напряглись, поднялись к ушам. Руки обхватили себя, защитным жестом.       — Никто, — буркнула она грубо, и в её голосе была боль, которую она пыталась спрятать за агрессией. — Просто... никто. Забудь. Не спрашивай больше.       — Сокакку, если ты хочешь поговорить...       — Не хочу говорить! — перебила её девочка, и её голос повысился, стал резким, почти крикливым. Она развернулась, и в её янтарных глазах были непролитые слёзы, ярость и отчаяние. — Не буду! Никогда!       Рина не стала настаивать, не стала давить. Она понимала — понимала глубоко, интуитивно — что у каждого есть истории, о которых слишком больно говорить вслух. Есть раны, которые не хочется открывать, потому что боишься, что они никогда не заживут. Она медленно встала, подошла к Сокакку и просто обняла её — нежно, без слов, давая понять, что она здесь, что она не уйдёт.       Девочка напряглась сначала, всё её тело было жёстким, как камень, готовым оттолкнуть. Но потом, постепенно, мышца за мышцей, она начала расслабляться. Она прижалась к Рине, её маленькие худые руки обхватили талию горничной, вцепились в ткань её платья. Лицо уткнулось в живот Рины, и девочка задрожала — всем телом, мелко и судорожно.       — Когда будешь готова, — прошептала Рина в белые волосы, пахнущие морем и свободой, гладя её по голове медленными, успокаивающими движениями, — ты расскажешь мне. Когда сама захочешь. Я буду ждать. Сколько понадобится — столько и буду ждать. И я никогда, слышишь, никогда не заставлю тебя говорить о том, о чём ты не хочешь.       Сокакку не ответила словами. Она просто сильнее прижалась к Рине, и её дрожь медленно утихла.       

***

      Это случилось через несколько дней после той памятной ночи на маяке. Рина, как обычно — ритуал был ритуалом, неизменным и священным — отправилась в порт Элпис вечером. Теперь она ходила одна, без Корин, которая снова осталась в особняке, чтобы наконец закончить долгую, мучительную штопку одежды Сокакку. Девочка провела над ней уже больше недели, сломала бесчисленное количество иголок, исколола все пальцы, но упрямо продолжала.       Сумерки почти окутали город мягкой, едва осязаемой серо-голубой дымкой. Уличные фонари начали зажигаться один за другим, создавая цепочки света вдоль дорог. Рина шла по знакомому маршруту, который уже выучила наизусть — каждый поворот, каждая трещина в асфальте, каждый фонарный столб. Её сумка была тяжёлой от контейнеров с свежеприготовленной едой и пачки новых фотографий, которые она специально проявила для Сокакку в небольшой фотомастерской в центре города.       Когда она свернула на узкую улочку, ведущую непосредственно к мосту в порт — между двумя старыми складами с облупившимися стенами — то резко остановилась, замерла на месте. Её сердце пропустило удар.              Впереди, примерно в двадцати метрах, прислонившись к кирпичной стене старого склада в тени, стоял Ликаон. Его белоснежная шерсть почти светилась в наступающих сумерках, призрачное свечение в полутьме. Его единственный видимый ярко-алый глаз смотрел прямо на неё, не мигая. Руки были скрещены на груди, поза казалась расслабленной, непринуждённой, но Рина видела напряжение в каждой линии его мускулистого тела, в том, как его протезы были слегка согнуты, готовые к движению.       Рина почувствовала, как адреналин мгновенно ударил в кровь, как её мышцы напряглись до предела, готовые бежать или драться. Сердце забилось быстрее, громко, она слышала каждый удар в ушах. Её пальцы сжали ручку сумки так крепко, что кожа побелела, костяшки выступили острыми бугорками. Дыхание сбилось, стало прерывистым.       За время, проведённое вместе с Ликаоном в особняке, за эти недели совместного обучения и работы, она поняла очень многое о нём. Он был невероятно, почти сверхъестественно наблюдательным — замечал детали, которые ускользали от всех остальных, видел паттерны там, где другие видели хаос. Его опыт, его прошлое, о котором он молчал, сделали его мастером чтения людей, их привычек и секретов. Его присутствие здесь, в это время, в этом месте, не могло быть простым совпадением.       Скорее всего, он здесь именно из-за Сокакку. Каким-то образом он понял, разгадал её тайну.       Рина заставила себя медленно, спокойно подойти ближе, хотя каждая клетка её тела кричала "беги!". Она остановилась в паре метров от него, держа сумку перед собой почти как щит. Её лицо оставалось безупречно спокойным, профессиональным, ни единая мышца не дрогнула, но внутри бушевала настоящая буря паники и страха.       — Ликаон, — поздоровалась она максимально ровным голосом, стараясь не выдать волнение, останавливаясь на безопасном расстоянии. — Какая... неожиданная встреча. — Она сделала паузу, изучая его лицо. — Что вы здесь делаете? Так поздно?       Ликаон выпрямился, оттолкнулся от стены плавным движением, его протезы тихо щёлкнули, металл скользнул по металлу. Хвост медленно покачивался из стороны в сторону — не нервно, не агрессивно, а задумчиво. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один, сокращая дистанцию между ними.       — Мисс Рина, — его голос был спокойным, мягким даже, но в нём была непоколебимая серьёзность, которая не оставляла места для игр. Он остановился, глядя на неё прямо, не отводя взгляда. — Думаю, нам с вами необходимо серьёзно поговорить. Здесь и сейчас.       — О чём именно? — спросила она настороженно, напрягаясь ещё сильнее, готовясь защищать свою тайну любой ценой. — Если это о моём обучении, то...       — Я видел вас, — перебил он прямо, без обиняков, без попыток смягчить удар. Его единственный глаз буквально пронзал её насквозь. — Вас и маленькую девочку с белыми волосами. Три дня назад, поздним вечером, когда вы гуляли около западного пирса. Вы показывали ей что-то, фотографировали.       Рина замерла полностью, словно превратилась в ледяную статую. Её дыхание остановилось, сердце пропустило удар, потом забилось с удвоенной силой. Кровь прилила к лицу, потом резко отхлынула, оставив его бледным. Тысячи мыслей пронеслись в голове одновременно — отрицать? бежать прямо сейчас? умолять молчать? предложить что-то взамен?              Но Ликаон продолжил, подняв руку, останавливая её до того, как она успела открыть рот и что-то сказать:       — Я вывел это гораздо раньше, чем увидел вас воочию, — его голос стал мягче, в нём появились понимающие нотки. Он потёр переносицу свободной рукой, закрывая единственный глаз на мгновение. — По тому, с какой невероятной частотой и пунктуальностью вы покидаете особняк. Каждый вечер, абсолютно каждый, ровно в семь часов тридцать минут, вы уходите с тяжёлой сумкой. Возвращаетесь поздно ночью, после полуночи, иногда ближе к рассвету. Сумка пустая, вы выглядите уставшей.       Он сделал паузу, наклонив голову набок, изучая её реакцию.       — Ваше поведение показалось странным с самого начала, — продолжил он методично, словно представлял доклад. — Вы часто были задумчивы, рассеяны. Иногда смотрели в окно с таким выражением лица, словно думали о чём-то очень важном. Вы брали больше еды с кухни, чем могли бы съесть сами. Вы одолжили камеру, но не воспользовались ей в особняке. Все эти детали не складывались в картину вашей личности.       Рина стояла молча, не зная, что сказать, как защититься. Каждое его слово было точным попаданием в цель.       — Я решил проследить за вами несколько дней назад, — признался Ликаон, и в его голосе не было ни капли извинения, только констатация факта. — Не из любопытства и не для того, чтобы шпионить. Я беспокоился о своей наставнице. Вдруг что-то случилось. Вдруг вам нужна помощь, а вы не можете попросить по каким-то причинам. — Его хвост дёрнулся. — И я увидел вас с этой девочкой. Она явно не из особняка. Она выглядит... дикой. Напуганной. Но с вами она смеялась.       Рина смотрела на него долгим взглядом, пытаясь понять, что он чувствует, что он думает делать с этой информацией. Её горло пересохло настолько, что было больно глотать.       — И что теперь? — спросила она наконец тихо, её голос дрожал несмотря на все её титанические попытки контролировать себя. Она сжала сумку ещё сильнее. — Вы собираетесь рассказать кому-то? Донести на меня матери? Властям? Потребовать объяснений? Шантажировать меня?       Ликаон покачал головой медленно, решительно. Его выражение стало ещё мягче, почти нежным. Он положил руку на сердце, явно показывая древний жест клятвы.       — Нет, — сказал он твёрдо, с абсолютной уверенностью в голосе. — Я не буду раскрывать ничего и никому. Никогда. И просить ничего взамен за моё молчание я тоже не буду.       Он выпрямился во весь свой внушительный рост, его силуэт вырос, стал почти монументальным в сумерках.       — Таким правилам я следую всю свою жизнь, с тех пор, как себя помню, — его голос был полон достоинства и чести. — Тайны тех, кого я уважаю, должны оставаться тайнами. Навсегда. Это священно для меня. И мне кажется, что именно так правильно. — Он посмотрел на неё с такой искренностью, что невозможно было не поверить. — У каждого из нас есть свои причины делать то, что мы делаем. У вас, без всяких сомнений, есть веские причины помогать этой девочке тайно. И этого мне более чем достаточно. Я не буду копаться в вашей душе, требовать исповеди.       Рина почувствовала, как напряжение постепенно уходит из её тела, как мышцы начинают расслабляться одна за другой. Слёзы облегчения и благодарности навернулись на глаза, сделали зрение размытым, но она быстро моргнула несколько раз, сдерживая их изо всех сил. Нельзя плакать. Не здесь. Не сейчас.       — Благодарю вас, Ликаон, — выдохнула она, и в её голосе была такая глубокая, искренняя благодарность, что слова звучали почти как молитва. Она сделала шаг вперёд, потянулась и взяла его большую руку в свои обе, сжала крепко. — Вы даже не представляете, насколько много это для меня значит. Как это важно. Вы спасли... — она осеклась, не зная, как закончить.       — Представляю, — улыбнулся Ликаон, его морда смягчилась. — Поверьте, я очень хорошо представляю.       Рина попросила его подождать здесь, сегодня она закончит пораньше. И в её голове была мысль о том, что сегодня удачный день, чтобы Сокакку поучилась. Возможно, кто-то услышал все молитвы Рины за последние время, либо Сокакку что-то поняла, но сегодня она и вправду старательно училась.       Рина вернулась к Ликаону через пару часов. Они начали медленно идти вместе по направлению обратно к городу, прочь от порта, молча первые минуты, каждый погружённый в свои мысли, переваривающий произошедший разговор. Запах солёной воды постепенно смешивался с городскими ароматами — машинным маслом, выхлопными газами, едой из уличных киосков. Где-то вдали слышался протяжный плеск волн о деревянные причалы, крики чаек, устраивающихся на ночлег. Протезы Ликаона тихо, ритмично поскрипывали при каждом его шаге, создавая монотонный, почти успокаивающий звук.       — Мисс Рина, — нарушил тишину Ликаон, когда они уже отошли достаточно далеко от порта и свернули на главную улицу, — могу ли я чем-то помочь своей наставнице в этой непростой ситуации? — Его голос был полон искреннего желания помочь. — Любыми моими скромными способностями?              Рина посмотрела на него, её взгляд был долгим, оценивающим, взвешивающим. За время обучения она действительно узнала Ликаона довольно хорошо — он был надёжным как скала, рассудительным, мудрым не по годам. Невероятно умелым во множестве самых разных вещей — от сервировки стола до... она подозревала, гораздо более тёмных умений. Его навыки были поразительно разносторонними, его опыт — обширным и таинственным.       Но помочь с Сокакку? С её проблемой? Она глубоко сомневалась.       — Вы элегантны, разносторонни и невероятно способны к обучению, Ликаон, — начала она медленно, тщательно подбирая каждое слово, взвешивая их. Она смотрела прямо перед собой, на освещённую улицу. — Вы — без преувеличения образцовый дворецкий в процессе становления, лучший ученик, которого я видела. Ваши манеры безупречны, ваша работа — идеальна. Но в данной конкретной ситуации... — она вздохнула тяжело, её плечи опустились, — я честно не думаю, что вы можете чем-то помочь. Проблема слишком специфична.       — Попробуйте всё же рассказать мне о проблеме, — мягко, но настойчиво попросил он, замедляя шаг. — Иногда решение приходит из самых неожиданных источников. Из мест, где мы его совсем не ждём.       Рина колебалась ещё несколько секунд, кусая губу, потом кивнула, приняв решение. Какой смысл скрывать теперь, когда он уже знает главное?       Она рассказала ему о кандалах подробно, в деталях. И о том, как они впиваются в тонкие, хрупкие запястья и лодыжки Сокакку, оставляя глубокие, кровавые, воспалённые раны, которые не заживают. О том, как они становятся всё тяжелее с каждым днём по мере того, как девочка набирает вес и силу от нормального питания, как кожа стирается до мяса. О том, что снять их кажется абсолютно невозможным без специального устройства, которое есть только у военных.       Ликаон слушал внимательно, не перебивая ни разу, его единственный видимый глаз был полностью сосредоточен на её лице, ловил каждое слово, каждую интонацию. Когда она закончила, замолчала, он задумчиво потёр подбородок покрытой шерстью рукой, его когти тихо поскрипывали по шерсти.       — Кандалы с электронными замками, — пробормотал он себе под нос, его взгляд стал отстранённым, словно он смотрел сквозь неё, вспоминая что-то. — Военная технология последнего поколения. Для удержания особо опасных заключённых или военнопленных.       — Да, — кивнула Рина устало, её голос был полон отчаяния. — Именно так. Я не знаю, как их снять без ключа. Понятия не имею, где взять нужное устройство. Пробовала искать информацию — ничего. И каждый проклятый день эта бедная девочка страдает всё больше и больше. Раны воспаляются, гноятся. Я боюсь, что начнётся гангрена.       Ликаон внезапно остановился посреди улицы, так резко, что Рина прошла ещё два шага, прежде чем заметила. Она обернулась. Он стоял неподвижно, его силуэт был чётким против света уличных фонарей. В его взгляде появилось какая-то идея.       — Хоть я и не особо знаком с военными технологиями последних лет, — сказал он медленно, тщательно выбирая слова, — но достаточно обширные, можно сказать экспертные навыки по вскрытию самых разных замков — от простейших до самых сложных — у меня определённо имеются.       Рина резко обернулась полностью, её глаза расширились от внезапного удивления и надежды.       — Вскрытию замков? — переспросила она, не веря своим ушам, думая, что ослышалась. — У вас есть такие навыки? Откуда... — она осеклась, понимая, что, возможно, задаёт крайне неудобный, болезненный вопрос. — Извините, это слишком личное.       Ликаон предпочёл помолчать несколько долгих, тяжёлых секунд, глядя куда-то вдаль, поверх её головы. Его хвост перестал двигаться полностью, замер, словно мёртвый. Потом он тихо, очень тихо добавил, всё ещё глядя вдаль, в прошлое, которое видел только он:       — У каждого из нас есть прошлое, о котором не хочется, я бы даже сказал больно говорить вслух, мисс Рина, — его голос был полон старой, незаживающей боли, потерь, о которых он не хотел вспоминать. — Прошлое, которое мы хотели бы стереть из памяти. Когда-нибудь, может быть, в далёком будущем, если мы оба доживём, я расскажу вам всю свою историю. От начала до конца. Всю правду. Но не сегодня. Сейчас важно только одно — я действительно могу помочь этой девочке. И я очень хочу это сделать, если вы позволите.       Рина кивнула с глубоким пониманием, с уважением к его боли. Она не стала настаивать, не стала копаться. Она и сама хранила секрет.       — Если вы действительно можете это сделать, — сказала она, и в её голосе вспыхнула яркая, почти ослепительная надежда, — то было бы идеально сделать это как можно быстрее. Буквально в ближайшие дни. Раны на её руках и ногах нужно срочно обработать, наложить правильные повязки с антисептиком. Но сделать это качественно с этими проклятыми кандалами практически невозможно. Металл мешает, натирает бинты.       — Сокакку, — произнёс Ликаон задумчиво, пробуя имя на языке. — Это её имя, верно?       — Да, — подтвердила Рина, её голос смягчился при упоминании имени. — Сокакку.       — Красивое имя, — искренне улыбнулся он. — Мне нужно лично увидеть эти кандалы вблизи. Детально изучить их конструкцию, механизм замков, систему питания. Только тогда я смогу понять, как их открыть. Вы можете как-то показать мне их?       Рина задумалась глубоко, нахмурилась. Привести его прямо сейчас к Сокакку? Абсолютно невозможно. Девочка и так с огромным трудом, через боль и страх доверяла только ей одной. Внезапное появление незнакомого высокого мужчины-тирена может напугать её до смерти, заставить спрятаться, сбежать. Она может никогда больше не открыть дверь.       — Я могу нарисовать их для вас, — предложила она после паузы. — Максимально точно и подробно, с размерами и деталями. У меня хорошая память на такие вещи. Сегодня ночью, когда вернёмся в особняк, я всё изображу.       — Это определённо очень поможет, — кивнул Ликаон с одобрением. — Хороший рисунок иногда лучше, чем сам предмет.       Они вернулись в особняк глубокой ночью, когда все давно спали. Коридоры были пусты и тихи, только тиканье больших напольных часов нарушало абсолютную тишину. Рина провела Ликаона в свою комнату — это был огромный риск, невероятный. Если их кто-то увидит вместе так поздно, наедине в её личной комнате, репутация обоих будет испорчена навсегда, безвозвратно. Скандал будет чудовищным. Но Рина твёрдо решила, что жизнь и здоровье Сокакку неизмеримо важнее каких-то там общественных условностей и сплетен.       Она бесшумно закрыла дверь, повернула ключ в замке дважды. Зажгла несколько толстых свечей, расставив их по комнате — на письменном столе, на подоконнике, на тумбочке. Мягкий тёплый свет наполнил пространство, отбрасывая танцующие тени на стены. Достала из ящика стола большой лист чистейшей белой бумаги, перьевую ручку с новым пером и флакон с густой чёрной тушью. Села за стол, идеально выпрямила спину по привычке, глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, закрыла на мгновение глаза, вызывая в памяти каждую деталь.       Ликаон встал позади неё, положив руки на спинку стула, наблюдая через её плечо, его дыхание было тихим.              Рина окунула перо в тушь и начала рисовать. Её рука двигалась уверенно, точно, без колебаний — каждая линия имела цель. Она помнила абсолютно каждую деталь кандалов, словно они были перед её глазами — каждый изгиб металла, каждую микроскопическую царапину, каждый маленький индикатор, каждый винтик. Её линии были идеально чёткими, безукоризненно прямыми там, где нужно, плавными там, где требуется. Пропорции были математически правильными.       Она рисовала вид спереди с точными размерами, вид сбоку с деталями крепления, вид изнутри, показывая внутреннее устройство по её предположениям, детальный чертёж того, как кандалы застёгиваются и как замки взаимодействуют с механизмом. Она показывала, где именно находятся замки — маленькие чёрные коробочки с мигающими красными огоньками. Где проходят провода — тонкие линии под металлической оболочкой. Где располагаются датчики, реагирующие на попытки взлома.       Прошло больше полутора часов непрерывной, сосредоточенной работы, когда она наконец медленно отложила перо в сторону. Её пальцы онемели от долгого напряжения, запястье ныло. На бумаге перед ней лежал детальный, почти фотографически точный технический чертёж кандалов, выполненный с такой невероятной точностью и профессионализмом, что по нему можно было бы создать идеальную копию.       Ликаон наклонился ещё ближе, его морда оказалась буквально над бумагой. Его единственный алый глаз методично изучал каждую линию, каждую деталь. Он водил пальцем по рисунку, не касаясь бумаги, чтобы не размазать ещё не высохшую тушь, бормоча что-то себе под нос. Потом выпрямился, скрестил руки на груди, его взгляд стал отстранённым, погружённым в размышления.       — С очень высокой вероятностью, замки работают за счёт эфира, — произнёс он задумчиво после долгой паузы, и в его голосе появились профессиональные, почти научные нотки. — Это единственное логичное объяснение. Это объясняет наличие электронных индикаторов и удивительную способность этих кандалов одновременно мощно подавлять внутреннюю силу носителя, не давая ему использовать способности, но при этом каким-то образом не вызывать у него эфирную коррозию, которая обычно возникает при длительном контакте.              Рина повернулась к нему на стуле, её лицо было полно вопросов и непонимания.       — Эфир? — переспросила она медленно. — Я толком не понимаю тогда, как эти кандалы именно это работает.       — Эфир — это особая, уникальная форма энергии, — начал объяснять Ликаон, указывая когтистым пальцем на часть чертежа, где были изображены индикаторы. — Она используется в самых современных, передовых технологиях. Эти конкретные кандалы, судя по вашему, невероятно подробному и точному рисунку, настроены специально на то, чтобы постоянно подавлять внутреннюю энергию носителя — его силу, — одновременно удерживая замок в закрытом состоянии. — Он постучал когтем по столу, обдумывая. — Очень сложная, изощрённая схема, требующая глубоких знаний. Очень, очень дорогая в производстве. Но справиться с ней можно, если знать слабое место.       Он постучал пальцем по рисунку, по месту, где замок соединялся с основным корпусом кандалов.       — Нужно только найти или создать специальный инструмент, в котором полярность эфира будет строго обратной полярности замка, — продолжил он, и в его голосе появилась растущая уверенность специалиста, знающего своё дело. — Если подать на замок точно выверенный обратный поток энергии нужной частоты, он откроется автоматически, без сопротивления, не причинив абсолютно никакого вреда носителю. Система безопасности среагирует на "правильный" сигнал. Снять кандалы после этого будет не сложнее, чем отпереть самую обычную дверь ключом.       Рина посмотрела на него с такой надеждой, такой яркой и отчаянной, что она горела почти физически, обжигала. Она вскочила со стула, подошла к нему вплотную, схватила его руки в свои.       — Вы действительно можете это сделать? — спросила она, и её голос дрожал от эмоций, которые она больше не могла сдерживать. — Вы не просто говорите это, чтобы успокоить меня?       — Да, — кивнул Ликаон твёрдо, без тени сомнения, сжимая её руки в ответ. — Абсолютно точно могу. Но мне понадобится время, чтобы достать это устройство или собрать его. Это не то, что продаётся в обычных магазинах. Мне придётся... обратиться к определённым людям. Использовать старые связи, о которых я предпочёл бы забыть.       Рина отпустила его руки, отступила на шаг, выпрямилась, её лицо стало решительным.       — Ликаон, — сказала она максимально серьёзно, глядя ему прямо в единственный глаз, не моргая, — прошу вас всем сердцем, умоляю вас, раздобудьте его как можно быстрее. Сделайте это приоритетом. Каждый день, каждый час для неё — настоящее мучение, пытка. Я не могу смотреть, как эта маленькая девочка страдает. Это разрывает меня изнутри.       Он сжал её руку в своей большой, его хватка была уверенной и обнадёживающей.       — Завтра, — пообещал он, и это прозвучало как священная клятва. — Я раздобуду его к завтрашнему вечеру. Даю вам моё слово чести.       Он поклонился по-старомодному, глубоко и уважительно, развернулся и направился к двери. У порога остановился, положил руку на ручку, обернулся через плечо.       — Мисс Рина, — его голос был тихим, почти шёпотом, но полным искренности, — вы делаете абсолютно правильную, благородную вещь, помогая этой девочке. Не многие способны на такое самопожертвование. Большинство просто прошли бы мимо. Вы — исключительный человек.       — Спасибо, — прошептала Рина, чувствуя, как слёзы снова подступают.       Когда дверь бесшумно закрылась за ним, Рина ещё раз отметила про себя глубокую истину: у каждого действительно есть тёмная история, о которой не хочется рассказывать. Прошлое, которое причиняет боль. Но иногда именно такой болезненный опыт, каким бы ужасным он ни был, может оказаться невероятно полезен. Может спасти чью-то жизнь. И в этом, возможно, есть какое-то искупление. Второй шанс использовать тёмное прошлое для светлого будущего.

***

      Рина проснулась от настойчивого стука в дверь. Она резко села на кровати, её сердце забилось от неожиданности и страха. Голова кружилась от недостатка сна. Солнце едва-едва поднялось над горизонтом, его первые слабые лучи только начинали робко проникать через тяжёлые занавески. Она спала максимум три часа. Что могло случиться в такой неурочный час?       — Мисс Рина! — голос Ликаона донёсся из-за двери, приглушённый толстым деревом, но полный энергии и едва сдерживаемого возбуждения. — Можно мне войти?       Рина быстро, на автомате накинула халат поверх ночной сорочки, кое-как попыталась пригладить растрёпанные волосы пальцами и открыла дверь, всё ещё зевая.       Ликаон стоял на пороге, и он выглядел... откровенно ужасно, но одновременно торжествующе. Его обычно безупречная белоснежная шерсть была растрёпана в разные стороны, торчала клоками. Под единственным видимым глазом залегли глубокие тёмные круги, почти фиолетовые. Одежда была измята, на рукаве виднелось подозрительное пятно, похожее на масло. Он выглядел так, словно не спал ни минуты, провёл всю ночь в каких-то сомнительных местах. Но в его ярко-красном глазу горел огонь триумфа победителя.       — Я достал, — сказал он без всяких предисловий, протягивая ей небольшое устройство обеими руками, словно священную реликвию.       Рина взяла его осторожно, рассматривая с удивлением и надеждой. Оно отдалённо напоминало электрошокер по форме — небольшое, компактное, умещалось в ладони, металлическое, холодное на ощупь. Весило граммов четыреста, не больше. С двумя проводящими контактами на конце, между которыми иногда проскакивали мини-искры. Но было что-то ещё, что-то чуждое — странные непонятные символы были выгравированы по всему корпусу, тусклое розовое свечение пульсировало внутри прозрачной вставки, создавая гипнотический эффект.       — Вы... вы не спали всю ночь? — спросила она, поднимая взгляд на его измождённое лицо. — Ликаон, вы выглядите так, словно вас переехал поезд.       Ликаон пожал широкими плечами, его хвост лениво, устало махнул из стороны в сторону. Он опёрся рукой о дверной косяк, явно нуждаясь в поддержке.       — Тирены по своей биологии сами по себе физически выносливее и сильнее обычных людей в среднем в три-четыре раза, — объяснил он, прикрывая пасть рукой, зевая так широко, что были видны все острые клыки. — А так как я конкретно тирен-волк, а не коала или кто-то ещё, то одна бессонная ночь — это совершенно ничего для меня, лёгкая прогулка. Я даже не почувствовал особой усталости до последнего часа. Всё же волки — ночные животные по своей истинной природе, мы созданы охотиться в темноте. Я просто использовал своё естественное преимущество по максимуму.       Он зевнул снова, на этот раз ещё шире, его глаз на мгновение закрылся.       — Хотя, если честно, сейчас немного, совсем чуть-чуть вздремнуть было бы очень, очень неплохо, — признался он с лёгкой, усталой улыбкой. — Пару часиков. Может, три.       Рина смотрела на устройство в своих руках, ощущая его вес, его силу, потом на Ликаона, на его истощённое, но счастливое лицо. Благодарность переполняла её настолько сильно, что она не знала, как выразить это словами, как передать глубину этого чувства. Он сделал это. За одну ночь. Он сдержал обещание.       — Благодарю вас от всего сердца, Ликаон, — сказала она тихо, но с такой искренностью, глубиной и теплотой. — Вы не представляете, абсолютно не можете представить, что это значит для меня. Для неё. Вы... вы спасли её.       — Представляю, — повторил Ликаон те же самые слова, что и накануне, его голос был мягким. — Поверьте мне, я очень хорошо представляю цену свободы. — Он выпрямился, собираясь уходить. — А теперь, с вашего любезного позволения, мисс Рина, я пойду и попытаюсь совсем чуть-чуть поспать. — Он сделал пару шагов, потом остановился. — Разбудите меня вечером, когда будете собираться идти к девочке. Я пойду с вами. Мне нужно лично убедиться, что устройство работает правильно, что я ничего не перепутал с настройками.       Рина кивнула энергично, прижимая устройство к груди.       — Конечно, — сказала она. — Обязательно разбужу. Отдыхайте. Вы действительно заслужили хороший сон.