"Блаженная тишина не убережёт надежду"

      Вечер того судьбоносного дня подкрался как-то особенно быстро. Рина провела весь день в состоянии нервного, почти лихорадочного ожидания. Она не могла сосредоточиться ни на чём, руки дрожали, сердце билось быстрее обычного. Она то и дело доставала устройство из потайного кармана, рассматривала его снова и снова, поворачивала в руках, словно боялась, что оно исчезнет. Она проверяла его десятки раз, сотни раз, убеждаясь, что розовое свечение всё ещё пульсирует внутри.       Когда солнце начало медленно садиться за горизонт, окрашивая небо в невероятные багровые и золотые оттенки, Рина собрала Ликаона и Корин. Пришло время. Время познакомить их всех с Сокакку. Время освободить девочку от её оков.       Они втроём отправились в порт Элпис молча, каждый погружённый в свои мысли, в свои переживания. Корин несла большую сумку с медикаментами — чистыми бинтами, несколькими бутылочками антисептика, мазями для заживления глубоких ран, даже обезболивающими таблетками. Рина несла еду, как всегда, и камеру. Ликаон нёс только драгоценное устройство, бережно завёрнутое в мягкую чистую ткань, словно младенца. Друзилла и Анастелла летели рядом, их мягкие огоньки мерцали в наступающей темноте, освещая путь.       Когда они достигли того самого общежития и поднялись на третий этаж к маленькой комнате, Рина остановилась прямо у двери. Она повернулась лицом к своим спутникам, её лицо было максимально серьёзным, почти строгим.       — Помните, — сказала она очень тихо, почти шёпотом, наклоняясь ближе, — она невероятно пугливая, как дикое животное. Не делайте никаких резких движений, которые могут её испугать. Не повышайте голос ни при каких обстоятельствах. Говорите мягко, спокойно. Дайте ей достаточно времени привыкнуть к вашему присутствию. Не подходите слишком близко сразу.       Ликаон и Корин синхронно кивнули, их лица были полны понимания.       Рина глубоко вдохнула, собираясь, и постучала в дверь — три раза, размеренно, их условный секретный знак.       — Сокакку? — позвала она нежно, прижимая ладонь к двери. — Это я, Рина. У меня с собой друзья, хорошие люди. Они хотят тебе помочь, очень хотят. Они добрые. Можно нам войти?       Молчание тяжёлое, долгое. Потом звук осторожных, медленных шагов. Цепочка со звоном снялась. Дверь медленно, скрипя, приоткрылась всего на несколько сантиметров.       Янтарные настороженные глаза выглянули из узкой тёмной щели, подозрительно оценивая двух совершенно незнакомых людей. Рина видела страх в этих глазах, готовность захлопнуть дверь и забаррикадироваться.       — Кто они? — спросила Сокакку очень недоверчиво, её голос дрожал, одна рука сжимала край двери, готовая захлопнуть её в любую секунду. — Зачем ты их привела? Ты обещала никому не рассказывать!       — Это Корин, — Рина мягко указала на девочку с утяжелителями, которая робко улыбнулась и помахала рукой, — и Ликаон, — она указала на высокого белого тирена, который поклонился уважительно. — Они мои подопечные. Они знают о тебе, да. Но они не расскажут никому, никогда. Они дали мне слово. И они всем сердцем хотят тебе помочь, Сокакку. У них есть то, что может снять твои кандалы. Навсегда.              Дверь медленно открылась чуть шире, потом ещё, и ещё. Сокакку стояла на пороге в том самом голубом платье, которое Рина подарила ей несколько недель назад. Оно было уже заметно грязным, потрёпанным, с парой маленьких дырок, но всё равно выглядело в тысячу раз лучше, чем те ужасные лохмотья, в которых она впервые появилась. Её белые длинные волосы были распущены, падали на худые плечи беспорядочными, спутанными прядями — явно нуждающимися в заботе Риной.       Но самое заметное, самое страшное — это кандалы. Массивные, чудовищные чёрные оковы на её тонких, как веточки, запястьях и лодыжках. Металл впивался в бледно-синюю кожу, оставляя тёмно-красные, почти бордовые глубокие отметины. Кожа вокруг была воспалённой, отёкшей, местами виднелась запёкшаяся кровь.       Сокакку смотрела на незнакомцев очень настороженно, недоверчиво, её худое тело было напряжено до предела, мышцы готовы были взорваться движением — к бегству или к атаке. Но потом её острый взгляд упал на руки Корин — на широкие блестящие металлические утяжелители на запястьях девочки.       Выражение её лица мгновенно, драматически изменилось. Настороженность и страх сменились чем-то похожим на неожиданное понимание и облегчение.       — У тебя тоже... — прошептала Сокакку, делая осторожный шаг вперёд из комнаты, выходя на свет коридора, и указывая дрожащим пальцем на утяжелители Корин. — Тебя тоже... заставили их носить? Ты тоже пленница?       Корин моргнула несколько раз, явно совершенно не понимая, о чём конкретно идёт речь, в чём смысл вопроса. Она растерянно посмотрела сначала на свои руки, на знакомые утяжелители, потом на Сокакку, потом на Рину, ища подсказки.       — Э-это... это совсем не то же самое, что у тебя, — начала она неуверенно, сбивчиво, смущённо теребя край своего белого фартука свободными пальцами, её щёки покраснели. — Я ношу их добровольно, чтобы научиться лучше контролировать свою огромную силу. Это не наказание за что-то. Это... это просто часть обучения. Тренировка. Я могу их снять, когда захочу.       Но Сокакку, казалось, совершенно не слушала длинных объяснений, не вникала в детали. Она быстро подошла вплотную к Корин, встала прямо перед ней лицом к лицу, буквально в нескольких сантиметрах, и протянула свои маленькие худые руки вперёд. Она поднесла их к рукам Корин, показывая свои ужасные кандалы рядом с её относительно безобидными утяжелителями, сравнивая.       — Мы совершенно одинаковые, — сказала Сокакку абсолютно серьёзно, и в её голосе была странная, почти трогательная солидарность страдающих, — подруги по несчастью.       Корин выглядела безнадёжно растерянной. Она беспомощно открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег, пытаясь найти правильные слова, но не находя их. Её большие глаза метались от Сокакку к Рине, отчаянно ища помощи, подсказки.       — Я... я правда не... это действительно не несчастье, — пробормотала она совсем слабо, почти неслышно, опуская взгляд в пол. — Мне даже нравится их носить. Они помогают мне.       Рина уже собиралась мягко вмешаться, разъяснить ситуацию, но Ликаон неожиданно сделал плавный шаг вперёд, привлекая к себе всё внимание Сокакку своим внушительным ростом.       — Приятно познакомиться, Сокакку, — сказал он максимально мягко, дружелюбно, его глубокий бархатный голос был необычайно успокаивающим. Он медленно присел на корточки, чтобы оказаться ровно на уровне глаз маленькой девочки, не возвышаться над ней угрожающе. — Меня зовут Ликаон. Очень рад встрече. Рина попросила меня помочь тебе с этими ужасными кандалами. Освободить тебя.       Он осторожно, чтобы не напугать, протянул большую руку, показывая завёрнутое в мягкую белую ткань устройство.       — Я могу снять их прямо сейчас, — продолжил он терпеливо, — если ты разрешишь мне это сделать. Если доверишь мне. Это не больно, обещаю. Совсем не больно.       Сокакку смотрела на него с глубоким, укоренившимся недоверием ко всем незнакомцам, её янтарные глаза были прищурены, изучали каждую деталь его лица. Она медленно, осторожно подошла ближе, принюхиваясь к нему, изучая его запах — инстинкт выживания. Потом её пристальный взгляд скользнул ниже, упал на его роскошный хвост — длинный, невероятно пушистый, белоснежный, который медленно, размеренно покачивался из стороны в сторону.       И что-то в её настороженном взгляде кардинально изменилось. Недоверие и страх мгновенно сменились детским любопытством, потом — нескрываемым, чистым восторгом. Её глаза загорелись.       Ликаон осторожно, бережно развернул белую ткань, показывая спрятанное внутри устройство. Оно слабо, но заметно светилось мягким розовым светом, создавая небольшое красивое сияние в тусклом коридоре.       — Дай мне свою руку, пожалуйста, — попросил он максимально мягко, протягивая свободную руку ладонью вверх. — Я обещаю, что будет совсем не больно.       Сокакку колебалась долгие несколько секунд, кусая нижнюю губу острыми зубами. Потом очень медленно, нерешительно протянула правую худую руку вперёд — ту, на которой массивный страшный круг особенно глубоко и жестоко впивался в нежную кожу. Рана под толстым металлом была ярко-красной, воспалённой до крайности, опухшей, местами всё ещё медленно кровоточила, сочилась прозрачной жидкостью.       Ликаон максимально с невероятной нежностью поднёс странное устройство к электронному замку кандалов. Розовое мягкое свечение мгновенно, резко усилилось, стало почти ослепительным. Два металлических контакта мягко коснулись чёрного металла оков. Раздался негромкий, но чёткий механический щелчок. Слабый электрический разряд, видимый как голубая искра, пробежал по всей поверхности кандалов. Красные постоянно мигающие индикаторы на замке несколько раз судорожно мигнули, потом разом погасли — навсегда.       Замок открылся с глухим, окончательным металлическим звуком освобождения.       Ликаон невероятно осторожно, бережно, словно прикасался к чему-то священному, снял тяжёлый массивный наруч с тонкого израненного запястья Сокакку. Металл упал на деревянный пол коридора с оглушительным тяжёлым стуком, который эхом прокатился по всему зданию. Поднялось небольшое облако пыли.       Сокакку медленно, не веря, смотрела на своё внезапно свободное запястье, на кожу, изъязвлённую до невозможности, красную, покрытую толстыми корками засохшей крови и гноя, но главное — свободную. Первый раз за... она даже не могла точно вспомнить, сколько времени прошло. Годы? Может быть.       И тут она совершенно неожиданно для всех, импульсивно сделала что-то абсолютно непредсказуемое.       С громким радостным визгом, который оглушительно эхом отдался в маленькой комнате и коридоре, заставив всех вздрогнуть, Сокакку резко прыгнула вперёд — но не к Рине с благодарностью, или Ликаону, а прямо на его роскошный пушистый хвост. Она обхватила его крепко обеими худенькими руками, вцепилась мертвой хваткой, и повисла на нём всем своим небольшим весом, её тонкие ноги беспомощно болтались в воздухе.       — Такой невероятно мягкий! — восклицала она восторженно, счастливо, зарываясь всем лицом глубоко в густую белую шерсть, вдыхая запах. — Такой тёплый! Как облако! Я никогда ничего такого не трогала!       Ликаон полностью замер. Его единственный видимый ярко-алый глаз расширился до невероятных размеров от чистого шока и ужаса. Всё его мускулистое тело мгновенно напряглось до предела, каждая мышца стала каменной. Хвост инстинктивно попытался резко дёрнуться, вырваться, но Сокакку держалась с удивительной для её комплекции хваткой. Выражение его волчьей морды было невероятной, комичной смесью абсолютного ужаса, глубокого смущения и полнейшей растерянности.       — Это... э-это... — его обычно уверенный голос дрожал, ломался, — крайне некомфортно... — он попытался осторожно пошевелить хвостом, освободиться, — пожалуйста, отпусти...       Рина мгновенно среагировала, быстро подошла к Сокакку сзади, взяла её за худые плечи и аккуратно, но решительно сняла с многострадального хвоста Ликаона.       — Сокакку, так делать категорически нельзя, — сказала она максимально строго, насколько могла, но её губы предательски дрожали от сдерживаемой улыбки, уголки рта приподнимались. — Хвост для тиренов — это очень, очень чувствительная часть тела, как для тебя рожки. Трогать чужой хвост без разрешения — это крайне неприлично. Понимаешь?       Сокакку надула губы, скрестила руки на груди, явно страшно недовольная запретом.       — Но он же такой пушистый и мягкий... — жалобно протянула она, глядя на хвост с неприкрытой тоской. — Я просто хотела потрогать ещё разочек.       — Нет, — твёрдо отрезала Рина, усаживая упирающуюся девочку на старый деревянный стул в комнате. — Нельзя значит нельзя. И точка.       Она начала быстро обрабатывать кровоточащие раны на освобождённом запястье, открывая стеклянные флаконы с антисептиком. Резкий химический запах наполнил маленькую комнату. Она работала быстро, но максимально осторожно, чтобы не причинить лишней боли, промывая глубокие язвы прозрачной жидкостью, аккуратно удаляя запёкшуюся кровь и гной ватными тампонами, нанося толстым слоем заживляющую мазь с антибиотиком, накладывая чистый белоснежный бинт ровными витками. Сокакку сильно морщилась от жгучей боли, прикусывала губу до крови, но храбро не плакала, не издавала ни звука, только её тело мелко дрожало.       Ликаон тем временем стоял поодаль, у стены, держась подальше от Сокакку, явно всё ещё глубоко ошарашенный неожиданным нападением на его хвост. Его роскошный хвост судорожно дёргался, он осторожно гладил его своей рукой, словно проверяя, цел ли он, не повреждён ли, не вырвана ли шерсть.       — Не переживайте так сильно, Ликаон, — сказала Рина успокаивающе, не отрываясь от кропотливой работы с бинтами, её голос был полон едва сдерживаемого смеха. — Она ведь всего лишь маленький ребёнок, который многого не знает. Дети постоянно делают странные вещи, не думая о последствиях. Это нормально для их возраста. К тому же она, вполне вероятно, никогда раньше в своей жизни не видела тиренов вблизи, не общалась с ними. Для неё вы сейчас — настоящая живая диковинка, сказочное существо.       — Я... я понимаю логику, — пробормотал Ликаон, но выглядел он всё равно смущённо и неуютно. Его уши прижались к голове. — Но предупреждать заранее о таких... странностях всё же стоило бы...       Рина методично закончила обрабатывать первую освобождённую руку и перешла ко второй. Ликаон снял оставшиеся три тяжёлых кандала, один за другим — второй с левого запястья, два массивных с худых лодыжек. Каждый раз устройство издавало тот же самый удовлетворительный тихий щелчок освобождения, розовое свечение вспыхивало ярко, и ненавистный тяжёлый металл с глухим стуком падал на пол, создавая всё новые вмятины на старых досках. Рина терпеливо обрабатывала каждую новую кровоточащую рану, её руки двигались уверенно, без колебаний.       Когда она полностью закончила свою работу, Сокакку осторожно встала со стула. Она смотрела на свои забинтованные белоснежными бинтами руки и ноги с выражением изумления, граничащего с откровением. Она не верила.       — Их... больше нет, — прошептала она дрожащим голосом, и крупные слёзы облегчения, счастья медленно навернулись на её глаза, скатились по бледным щекам горячими дорожками. — Их правда, правда больше нет. Я свободна.              Она осторожно попробовала пошевелить руками, согнуть и разогнуть пальцы — свободно, легко, плавно, без мучительной боли от постоянно впивающегося тяжёлого металла. Потом ногами — шаг вперёд, шаг назад, прыжок на месте. Всё было так легко, так невероятно легко! Она засмеялась — звонко, радостно, истерично, и это был самый счастливый, искренний звук, который Рина когда-либо слышала от неё за все недели.       — Спасибо! — воскликнула Сокакку, резко поворачиваясь к Ликаону, её лицо сияло, — спасибо, спасибо тебе, большой пушистый дядя! Ты самый лучший!              И она снова, опять попыталась стремительно прыгнуть на его несчастный хвост, который так манил её.       Корин, молниеносно предугадав намерение, быстро шагнула вперёд и решительно схватила Сокакку за плечи обеими руками, крепко удерживая извивающуюся девочку на месте.       — Н-нельзя так! — воскликнула она, её лицо вспыхнуло ярко-красным от смущения за чужое поведение. — Это же очень неприлично! Разве ты не слышала, что сказала молодая госпожа?! Нельзя трогать хвост!       Сокакку отчаянно извивалась в железной хватке Корин, пытаясь вырваться, тянула руки к хвосту.       — Но он же такой пушистый и красивый! — жалобно протестовала она, дёргаясь. — Самый пушистый, что я видела! Я только разочек! Один маленький разочек!       — Это совершенно не важно! — твёрдо настаивала Корин, крепче сжимая плечи, — правила есть правила!       Рина и Ликаон переглянулись, Рина радостно улыбнулась. От чего Ликаону стало некомфортно, но он тоже не смог сдержать улыбки, из-за того, что Сокакку радовалась своей свободе, но всё равно отошёл подальше и взял хвост в свои руки.

***

      Когда первоначальное возбуждение и напряжение немного спало, все успокоились и отдышались, Рина мягко предложила:       — Сокакку, хочешь пойти с нами всеми на маяк? — Она улыбнулась. — Порисовать немного? Ты ведь давно хотела нарисовать вид сверху по памяти.       Янтарные глаза девочки мгновенно загорелись невероятным восторгом.       — Да! Да! Конечно да! — Она подпрыгнула на месте несколько раз, забыв про боль.       Они все вместе — Рина, освобождённая Сокакку, смущённая Корин и измученный Ликаон — отправились к высокому белому маяку, когда ночь окончательно, плотно опустилась на порт тяжёлым тёмным покрывалом. Небо над ними было прекрасным — усыпано миллионами ярких звёзд так густо, что казалось, между ними нет тёмного пространства. Млечный Путь тянулся широкой светящейся полосой от горизонта до горизонта. Воздух был прохладным, свежим, пах солью, водорослями и той особой чистотой, которая существует только над бескрайним морем. Запах настоящей свободы, который сейчас ощущался ещё отчётливее. Друзилла и Анастелла летели впереди всех, освещая каменистый путь своими мягкими, тёплыми огоньками.       Подъём на маяк оказался неожиданно легче, чем Рина ожидала. Сокакку, окончательно освобождённая от чудовищных тяжёлых кандалов, буквально взлетала по бесконечным каменным ступеням как лёгкая птица, почти не касаясь их. Её радостный, звонкий смех эхом многократно отдавался в узкой каменной шахте, поднимаясь вверх вместе с ними. Корин упорно следовала за ней, задыхаясь, хватая ртом воздух, но упрямо, методично поднимаясь вверх, ступенька за ступенькой. Рина и Ликаон шли последними, размеренно, в комфортном тёплом молчании понимания.       Когда они наконец достигли смотровой площадки на самой вершине — все немного запыхавшиеся, кроме неутомимой Сокакку — девочка сразу же, не теряя ни секунды, устроилась у холодных железных перил с большим альбомом и коробкой карандашей. Корин послушно села рядом совсем близко, держа тяжёлую масляную лампу над белыми страницами обеими руками, чтобы девочка могла хорошо видеть, что именно рисует в темноте. Мягкий золотистый свет лампы окутывал их обеих тёплым, уютным сиянием, создавая маленький островок света в огромной темноте.       Рина стояла чуть в стороне, прислонившись спиной к каменной стене башни, скрестив руки на груди, и просто молча наблюдала за ними обеими. Она смотрела, как Сокакку уверенно водит карандашом по бумаге, оставляя за собой след линий, как Корин время от времени наклоняется ближе, как они обсуждают те или иные детали рисунка вполголоса.       — Это что, волна? — спрашивала Корин, неуверенно указывая пальцем на волнистые линии.       — Да, видишь, как она поднимается, а потом падает? — кивала Сокакку, добавляя неестественные тени, — вот здесь пена, а здесь просто вода.       — А это что за странная фигура?       — Чайка. Или... хм, может, я хотела ворону нарисовать? — Сокакку нахмурилась, изучая свой рисунок, — теперь уже и сама не помню точно. Пусть будет чайка.       Рина слушала их тихий разговор и всё больше понимала, осознавала, насколько же они невероятно разные, эти две девочки примерно одного возраста. Корин — дисциплинированная до фанатизма, старательная, послушная, всегда чётко следующая строгим правилам, смущающаяся от каждого малейшего слова похвалы. Сокакку — абсолютно дикая, свободная, непредсказуемая, импульсивная, живущая только текущим моментом, совершенно не знающая общественных условностей и правил приличия. Но сейчас, здесь, на вершине этого маяка под бесконечным звёздным небом, они обе были просто детьми, искренне увлечёнными простым рисованием, забывшими обо всём плохом.       Ликаон держался значительно в стороне от всех, прислонившись к стене башни, его высокий силуэт почти полностью сливался с ночной темнотой. Он наблюдал за всей сценой молча, задумчиво, его единственный видимый алый глаз тускло отражал далёкий свет лампы. Иногда его роскошный хвост медленно, размеренно покачивался — явный признак его внутренней расслабленности.       И каждый раз, абсолютно каждый раз, когда хвост начинал своё гипнотическое движение, Сокакку моментально замечала это. Она резко отрывалась от своего рисунка, её янтарные глаза жадно следили за плавным движением пушистого хвоста. В них загорался настоящий охотничий азарт хищника. Девочка напрягалась всем телом, мышцы готовились к решительному прыжку.       Но Корин быстро, почти мгновенно научилась распознавать все эти характерные признаки надвигающейся атаки. Она молниеносно хватала Сокакку за руку или за плечо свободной рукой, крепко удерживая её на месте.              — Нет, — очень строго, почти как взрослая, говорила она, не отрывая серьёзного взгляда от Сокакку. — Сиди спокойно и рисуй. Нельзя прыгать на хвост.       — Но он же двигается сам! — жаловалась Сокакку, пытаясь вырваться, дёргаясь. — Он сам меня дразнит! Специально!       — Совершенно не важно! — твёрдо отрезала Корин, — молодая госпожа ясно сказала, что нельзя!       — Почему нельзя-то? Он же прямо передо мной такой пушистый!       — Потому что это неприлично! Потому что так не делают воспитанные люди!       Рина молча улыбалась, слушая их очередную перепалку, чувствуя тепло в груди. Ликаон тоже слышал весь разговор отчётливо, и его бедный хвост каждый раз моментально замирал, прижимался плотно к ноге, пытаясь стать максимально незаметным.       Прошёл примерно час, может, чуть больше. Время текло медленно, размеренно, почти вязко. Сокакку уже нарисовала третий детальный набросок — первые два были видами моря с разных ракурсов, третий был попыткой изобразить сам город с его мириадами огней, с набросками перед ним ещё чего-то неразличимого. Корин устала держать лампу, её руки начали дрожать от напряжения, но она упрямо не жаловалась. Она уже не смотрела на то, что рисует Сокакку, зато мирно наблюдала за луной разделённой напополам.       Именно тогда это случилось.       Сначала они все услышали звук — ужасный, невероятный звук. БАБАХ!              Оглушительный, громоподобный хлопок, который эхом прокатился по всему огромному порту, отразился от зданий, ударил по ушам. Настолько мощный, что толстые каменные стены маяка ощутимо задрожали под их ногами. Старый раствор между камнями осыпался мелкой пылью. Сотни испуганных птиц одновременно сорвались с многочисленных насестов с паническими пронзительными криками, взмыли в небо чёрной тучей. Корин громко вскрикнула от неожиданности, чуть не уронила драгоценную лампу, едва успев перехватить её. Сокакку замерла, как статуя, её карандаш застыл над бумагой, рука дрожала.       Все четверо одновременно резко повернулись в сторону ужасного звука.       А потом, через несколько бесконечных секунд тишины, они услышали сирену.       Пронзительную, воющую, душераздирающую, безжалостно разрывающую ночную тишину на части. Она началась совсем тихо, почти неслышно, потом стремительно нарастала, становилась всё громче, громче, настойчивее, заполняя всё пространство. Одновременно по всему порту зловещие красные огни тревоги замигали на абсолютно всех зданиях, превращая мирную ночь в кошмарную красно-чёрную картину апокалипсиса. УУУУУУ-УУУУУУ-УУУУУУ!       И потом раздался голос — механический, бесчеловечный, искажённый мощными громкоговорителями, разносящийся по всему порту с каждой вышки:       — ВНИМАНИЕ. ВНИМАНИЕ. ВСЕМ ЖИТЕЛЯМ И РАБОТНИКАМ ПОРТА. В ПОРТУ ЭЛПИС ЗАФИКСИРОВАНО ОБРАЗОВАНИЕ СУБ-КАВЕРНЫ. ТЕКУЩИЙ УРОВЕНЬ УГРОЗЫ КЛАССИФИЦИРОВАН КАК ВЫСОКИЙ. ВСЕМ ГРАЖДАНСКИМ ЛИЦАМ НЕМЕДЛЕННО ПОКИНУТЬ ОПАСНЫЙ РАЙОН И НАПРАВИТЬСЯ В БЛИЖАЙШИЕ ОФИЦИАЛЬНЫЕ УБЕЖИЩА. ПОВТОРЯЮ. В ПОРТУ ЭЛПИС НАЧАЛОСЬ ОПАСНОЕ ОБРАЗОВАНИЕ СУБ-КАВЕРНЫ. НЕМЕДЛЕННАЯ ЭВАКУАЦИЯ ОБЯЗАТЕЛЬНА.       Рина почувствовала, как вся кровь мгновенно отхлынула от лица, оставив его ледяным. Её дрожащие руки схватились за холодные перила, сжали их так крепко, что металл врезался в кожу. Сердце бешено, болезненно забилось так сильно и быстро, что она физически слышала каждый удар в ушах, чувствовала пульс в висках. Дыхание сбилось, стало частым, поверхностным.       Каверна. Здесь. Прямо сейчас. В этом месте.       Ликаон молниеносно выпрямился, его расслабленная поза сменилась абсолютной боевой готовностью. Каждая мышца напряглась, протезы щёлкнули, встав в устойчивую позицию. Корин прижала лампу к груди обеими дрожащими руками, её большие глаза были распахнуты до предела от первобытного страха.       Сокакку медленно, как во сне, опустила карандаш. Она смотрела на зловещие красные огни, мигающие по всему порту в темноте, и её лицо было мертвенно бледным, губы дрожали неконтролируемо.       — Что... что это такое? — прошептала она, и её голос был полон детского ужаса, непонимания. — Что происходит? Почему так громко? Почему красный свет?       Рина с огромным трудом заставила себя сглотнуть, преодолевая сухость в горле, пытаясь заставить свой голос звучать хоть немного спокойно, уверенно.       — Каверна, — сказала она тихо, но твёрдо, поворачиваясь к девочке. — Это называется каверна. Очень опасная вещь. — Она схватила Сокакку за руку, потянула к лестнице. — Нам нужно немедленно бежать отсюда. Прямо сейчас. Быстро.              Внизу, у общежития, начался настоящий хаос, паника. Люди массово выбегали из зданий в чём были, кричали, звали друг друга по именам, бежали в разные стороны, не зная, куда идти. Где-то раздался громкий грохот падающих тяжёлых ящиков, которые кто-то уронил в спешке. Визг автомобильных шин, бьющих по тормозам. Плач маленьких детей, не понимающих, что происходит. Лай собак.       И где-то далеко, в той самой части порта, откуда донёсся первый ужасный хлопок, воздух начал отчётливо искажаться, словно сама реальность трескалась по швам, ломалась, разрушалась. Странное мерцание, неправильное, болезненное для глаз.       Ночь только началась.       И она обещала стать самой длинной, самой страшной в их жизни.