Мама

      А ещё я рыжий. Не апельсиновый, не оранжевый, а как морковка. Мама всегда называла меня «Лисёнком» – а я лет с пяти отращивал волосы, укладывая их сзади в хвост. И пофигу, что за него дёргали все, кому не лень! Я им очень гордился: ни у кого из пацанов нету хвоста, а у меня есть – да ещё ого-го какой! Завидуйте молча.       Потом я перестал расти, а мой хвостик – нет. И когда дурак-доктор пошутил, что у меня весь мой рост в хвост ушёл, я чуть не заплакал, но срезал его под корень. Было страшно жалко, но очень хотелось вырасти и догнать других ребят. Не помогло. Ничего мне не помогало. И я перестал верить всем, включая деда Мороза. Всем докторам, маме и себе самому.       «Всё будет хорошо», – говорила мне мама, и я молча кивал – не спорить же с ней! «А давай-ка ещё один укольчик попробуем!» – предлагал мне доктор, и я соглашался: хуже не будет! Лучше, правда, тоже. Я с этим просто смирился. А все кругом делали вид, что нет.       Учитель физкультуры требовал больше работать над собой: висеть на турнике, махать гантелями, приседать с дополнительным весом, закидывать мяч в кольцо в прыжке… И недоверчиво поглядывал на меня, щупая мои мускулы: ты точно дома занимаешься, не халтуришь? Однажды я битый час выплясывал перед ним, то отжимаясь, то прыгая с мячом, то вися на турнике – и так по кругу, без перерыва, пока не повалился обессиленный на маты и не заплакал, молча слизывая слёзы пополам с потом, который заливал мне глаза.       – Ну, тогда я не знаю, что делать, – ошарашенно проговорил он и отстал от меня.       Рано или поздно отвалили все. Мама продержалась дольше других, сдавшись только тогда, когда мне исполнилось лет четырнадцать. У всех других мальчишек к этому времени ломался голос, рос пушок под носом и волоски на ногах, а я оставался тем же большеглазым пацаном метр с кепкой.       Сказать, что я им завидовал – да нет, я просто сходил с ума! Я просто глаз отвести не мог от их широких плеч и выпуклых коленок, от острых лопаток и узких бёдер… Они даже пахли теперь по-другому: остро, резко, волнующе, так, что мне хотелось уткнуться любому из них носом в подмышки или вылизать пятки со стопами. А едва у некоторых из них стал прорезаться басок, как я понял, что пропал. Я заслушивался их мурлыкающими голосами и глубоким горловым смехом – и пропускал мимо ушей все глупые шутки и даже насмешки.       И мне было плевать на прыщи, угловатые движения и вихляющую походку! Мои парни были для меня самые красивые и самые лучшие, несмотря ни на что! Я был совершенно искренне и чисто влюблён во всех и в каждого из своих одноклассников... Так получилось, я не хотел.       – Рыжий, не выдавай, – говорили они мне, затевая какую-нибудь шалость. И я потом стоял, как юный партизан на допросе, перед завучами и директором – гордо и молча отвергая даже саму мысль заложить товарищей. Хотя сам не участвовал ни в чём. Меня не брали с собой, потому что…  Ну вы понимаете! Мал ещё, не дорос.       – Рыжий, прикрой, – просили они, когда лезли в какую-нибудь заварушку: шли ли драться с чужими ребятами из соседней школы или просто бегали за угол школы тайком покурить. Я стоял на стрёме, как часовой, зорко выглядывая неприятеля – таких же мальчишек из другого района или училку, которая могла их застать за непотребством. Я не дрался и не курил, меня берегли ото всех приключений, как маленького. И мне даже было за это немножко обидно.       – Рыжий, дай списать, – спрашивали они, и я охотно выручал любого. Учился я хорошо, несмотря ни на что, успевая по всем предметам делать домашку и временами даже пытался растолковывать своим героям презренные и низменные задачки и уравнения. Мне они казались наивными и тупыми, эти нелепые упражнения в точных науках – и я совершенно не понимал, как такие прекрасные люди, как мои друзья, не могут в них разобраться!       – Рыжий, ты лучший! – признавали они смущённо, когда я их мирил между собой, если они ссорились или спорили. От этого у меня просто сердце пело. Особенно, от похлопывания по плечу или крепкого рукопожатия. Нет, я не позволял себя обнимать или гладить по голове – шарахался в сторону или уворачивался, а ребята мои смеялись:       – Какой же ты дикий, Лисён! – они сократили моё домашнее прозвище на треть, и получилась такая забавная кличка.       Я боялся, что они догадаются, как я их люблю. Боялся их презрения и насмешек. Боялся их потерять… Но догадалась мама. Разумеется, ведь она знала меня лучше всех!       – Олег, – позвала она меня на кухню однажды вечером. – Иди-ка сюда. Нам надо поговорить.       И, когда я уселся напротив неё с чашкой чая, ровным тоном выложила мне всё то, о чём я старался даже не думать.       – Ты уже совсем взрослый, – сказала она. – И должен научиться себя понимать.       Ей было очень трудно это говорить, особенно, потому что я отводил глаза и готов был в любой момент сорваться с места и убежать, хлопнув дверью.       – Обычно мальчикам нравятся девочки, – произнесла она совершенно спокойно. – Но есть те, что отличаются от остальных. Им нравятся парни или даже взрослые мужчины… А некоторым и те, и другие.       Я обмер на стуле, поджав пятки под себя и зажмурившись. У меня словно всё сначала сжалось внутри, а потом обмякло и растеклось, как сосулька на сковородке.       Но я ещё пытался хорохориться:       – Мам, конечно, я знаю про педиков! – без тени стеснения нагло заявил я. – Это мерзкие извращенцы! Но при чём тут я?       И на всякий случай возмущённо вылупил глаза для правдоподобности. Она грустно окинула меня взглядом и заглянула мне в глаза.       –  Ты думаешь, я тебя буду меньше любить, если что-то не то узнаю? – осторожно спросила она. – Брось, Олег! Что ты, как маленький!       Я сглотнул и поступился.       – Я и есть маленький, – сипло выдавил я в ответ. А что мне было сказать?       – Нет, ты уже большой, – медленно возразила она и вздохнула. – Ты уже просто по возрасту должен уже понимать…       Я спрятал руки за спину и сжал кулачки, до боли вонзив ногти в ладони. И перебил её – в первый раз в жизни, клянусь!       – А может быть, я не хочу ничего понимать! – протараторил я. – Может быть, я проживу как-нибудь и без этого?       Она потерянно опустила глаза в свою чашку, словно не решалась что-то сказать. Но потом всё-таки решилась, и грустно произнесла:       – Тогда рано или поздно ты останешься совсем один в этом мире. Я же не вечная, и когда-нибудь тоже уйду…       Я с шумом втянул воздух носом, чтобы слёзы из глаз не брызнули. И ответил:       – Пока ты…  со мной, давай не будем об этом.       Она то ли быстро усмехнулась, то ли коротко вздохнула, я не понял.       – Ты умный мальчик, – проговорила она негромко, как будто в сторону. – Я думаю, ты не наделаешь глупостей.       Я нарочито хохотнул и осведомился:       – Ты боишься, что ко мне начнут приставать?       На самом деле, я больше всего боялся себя самого. Что не сдержусь и полезу к кому-нибудь с объятьями и поглаживаниями. Нет, поцеловать или признаться в чувствах я даже не думал! Кем бы я после этого стал?       Мама улыбнулась и покачала головой, не поворачиваясь ко мне.        – Нет, я думаю, ты с этим справишься, – уверенно заявила она. – Я просто хочу, чтобы ты не испортил себе жизнь.       Мне отчего-то стало больно дышать. Словно я проглотил металлическую линейку, и она продолжала царапать меня изнутри.       – Мам, – почти честно произнёс я, – это моя жизнь. Можно, я буду делать её себе сам? Как хочу?       Она спокойно согласилась:       – Конечно, Олег.       Я встал и поинтересовался:       – Это всё?       Она молча кивнула, отставив чашку с чаем, к которому даже не притронулась. И с жалостью глянула на меня сверху вниз – сидя, не поднимаясь со своего места.       – Тогда я пошёл, – бодро сообщил я. – Меня ребята ждут!       И, выйдя с кухни, обнаружил, что у меня горят уши. Словно я кого-то и правда хотел обмануть…       Мама, прости. Я дурак. Мне тогда ещё надо было признаться. Хотя бы себе самому. Но мне казалось за храбрость и честь мужественно бороться с собой.       Потом я привык, и это оказалось дуростью.