Тайна

      Мы встречались каждый день. Для того, чтобы «разрабатывать ноги». Нет, правда, мы этим и занимались большую часть времени – по три-четыре часа в день, сначала помаленьку переставляя одну ступню за другой, а потом делая маленькие шажки.       Но иногда баловались и кое-чем другим. Славка сызмальства привык, что его раздевают, крутят и вертят, как хотят, и в больнице, и дома, и совершенно меня не стеснялся. Наоборот, сам бесстыдно лез везде, где только мог, сгорая от любопытства: а дай потрогать здесь, а ляг вот так, дай посмотреть там… Я сначала то краснел, то бледнел от его напора, а потом махнул рукой и позволил ему делать с собой всë, чего бы только не пришло в голову.       Он был нежен, ласков и очень аккуратен. Я к такому вообще не привык. Я думал, что всë это должно быть потно, больно и стыдно, а оказалось – нет, это может быть легко, забавно и просто приятно. Удивительно, правда? Я чувствовал себя с ним таким же любопытным и беспечным мальчишкой. Я будто стал ещë более живым и настоящим, чем был до него.       А он помаленьку набирал силу и рост. У него начал расти лëгкий пушок на локтях и голенях, ломаться голос и выдаваться вперëд кадычок. И совершенно невероятно вкусно пахнуть подмышки и стопы – я их облизывал, только что не мурлыкая, а он, ничуть не боясь щекотки, тихо заливисто посмеивался: рыжий, да кто тебе сказал, что ты – Лисëнок? Ты самый настоящий котяра!       У нас обоих хватало ума прятаться и не позволять себе ничего лишнего на людях. При посторонних я только подставлял ему плечо и держал под руку, но на это никто не косился – все понимали.       К Новому году Славка делал уже спокойно три-четыре шага сам – не держась за стенку, хоть и падая от изнеможения после этого, но делал! Сам, я его даже не держал, когда он в Новогоднюю ночь прошёл своих четыре шага, раскинув руки в стороны, на глазах у своей матери и сестры.       Мы им заранее ничего не говорили, готовили сюрприз. Никто не знал, кроме Аллы Леонидовны и Шопена. Таков был уговор: либо тайно и бесплатно, либо никак!       – Я не возьмусь никого ставить на ноги за деньги, – предупредила нас сразу Алла Леонидовна. – Я не умею этого делать. Я могу только немного помочь.       Она играла нам на рояле, пока мы «танцевали», держась друг за друга, в её свободные часы. Шопен больше не дрался, а только придирчиво поглядывал на нас, сидя у ножки рояля. Весь его вид говорил: «я своё дело сделал, дальше сами!» Мы не спорили: сами так сами! И продолжали с ещё большим рвением.       Славкина мама заплакала, когда увидела, как её сын идёт сам. Наверное, она слишком долго ждала этого и уже не верила, что когда-нибудь увидит собственными глазами... Вика смотрела то на меня, то на своего брата, открыв рот, и всё, что смогла сказать, было:       – Рыжий, ты просто волшебник!       Моя мама обняла нас обоих и молча поцеловала каждого в лоб. У меня даже голова вдруг снова закружилась, словно я опять в ванной приложился…       Мишка и Таня тоже смотрели на нас, выпучив глаза. И даже ухватились покрепче друг за друга, будто испугались, что это им только снится.       – Ну вы даёте, пацаны! – сказал Мишка, ошалело крутя головой.       – Сколько вы занимались? – спросила Танечка.       Славик поднял глаза наверх, прикидывая.       – Месяца три, – неуверенно проговорил он. Словно сам удивился: всего три?       Все пытались хвалить меня, а я отнекивался: это Славкины ноги, это он ими ходить научился, это он герой! А я только помогал, вот и всё. Ну, ещё верил, что у него получится. Ну, и люблю я его, правда. Всем сердцем, всей душой, всем телом, чем могу – тем и люблю. По-настоящему, а не просто «вздыхаю и таю…» Стихов я больше не сочинял. Некогда было: выпускной класс, к экзаменам надо было начинать готовиться, да ещё танцы, которые я и не думал бросать не только из чувства благодарности.       Я вдруг понял, что люблю танцевать. Но не один, а со Славой. Что с ним я люблю всё: и болтать, и тренироваться, и обедать, и засыпать в одной постели, и просыпаться... Конечно, я мог бы всё делать и без него. Но с ним у меня получалось намного лучше.       Нет, оказалось, что «любить» – это не только обнимать и целовать, помогать и радоваться, когда получается. Это и ссориться, если не поняли друг друга, и по попе шлёпнуть, когда вредный мальчишка хулиганит, и…       И хранить другую тайну, которую никому не расскажешь ни за что. О том, что мы с ним делаем, оставшись наедине. О том, что мы не просто друзья или братья, а совсем сумасшедшие психи, которые доводят друг дружку до изнеможения, просто целуясь и гладя один второго везде, где только можно.       И каждый раз я ему повторял, приходя в себя и слизывая наши общие капельки:       «Не бойся.»       «Всё нормально.»       «Просто никто не должен знать.»       «Это никого не касается.»       «Мы никому не скажем.»       Славка иногда грустно вздыхал, глядя на Таню с Мишей или свою сестру с её парнем, как они ходят, взявшись за руки, обнимаются и целуются при всех, не стесняясь – и молча отводил взгляд. Наконец, однажды я спросил его:       – Может, тебя с хорошей девочкой познакомить?       Он сердито насупился и замотал головой: «Нет!» Взял меня за руку и приложил мою ладонь к своей щеке. Молча.       – Не злись, – сказал я немного нервно. – Нам с тобой ещё повезло… Другим ребятам приходится всю жизнь скрываться.       Он удивлённо вылупил глаза:       – А что, есть другие?       Я засмеялся, немного неловко:       – Конечно, Слав! Неужели ты думал, что мы такие одни на свете?       Он сглотнул и неуверенно кивнул:       – Да, – честно ответил он. – Я думал, что мы... уникальные. Только ты и я.       И поспешно добавил:       – Ты для меня один… такой, Олег. И никакие девочки мне не нужны.       Я вздохнул, оглянулся по сторонам – никто не идёт по улице мимо его подъезда? – и поцеловал его в щеку.       – Мне тоже, – ответил я, в первый раз сообразив, что так оно и есть. Мне нужен только мой мальчик, и никто другой. Даже о Мишке с Таней я больше не думал, как отрезало. «Уникальный? – подумал я про себя. И про него. – Может быть, ты и прав!»       Он продолжал расти и крепнуть, у него от постоянных физических упражнений стали натягиваться мускулы – а я оставался всё тем же маленьким тощим мальчишкой с виду. И это его тревожило.       – Слав, я не вырасту никогда, – однажды спокойно сказал я ему. – Я уже с этим смирился, и ты привыкнешь. Ничего страшного! Бывают люди маленького роста, бывают большого.       Он грустно кивал и усаживал меня к себе на колени, укладывал к себе на живот и просто обнимал, стоя рядом.       – Рыжий, я тебя люблю, – повторял он столько раз, что в конце концов, я ему поверил.       И испугался, потому что понял, что натворил. А забытый фантик от «ананиски», что до сих пор так и лежал у меня в кармане, превратившись в полустёртый бумажный комочек, стал словно жечь мне бедро сквозь ткань брюк, как улика.       Однажды, в самом конце зимы, когда уже сошёл снег, а на реке поломался лёд, мы с ним стояли на мосту, опираясь на перила локтями, и передыхали перед тем, как пойти дальше.       И тогда я сказал:       – Славка, прости.       – За что? – не понял он.       Я выдохнул:       – Я тебя совратил.       Он удивился:       – Чего-чего?       Я грустно кивнул:       – Ты мог бы быть обычным парнем, если бы я к тебе не полез, – с трудом выговорил я. – Если бы я тебя не трогал, мы бы просто дружили, как с Мишкой. У тебя рано или поздно появилась бы девочка, как Таня. А потом, глядишь, и семья… и дети.       Он хмыкнул и обнял меня за плечо, притянув к себе и упершись своим лбом в мой.       – Не-а, – чуть насмешливо проговорил он. – Я не хочу ни того, ни другого! Я тебя хочу, рыжий.       Я уныло ответил:       – Это я виноват. Не удержался… Испортил тебе жизнь. Прости, братик!       Он заглянул мне в глаза и сказал:       – Дурак ты! Я знаю, что ты меня любишь. Что ты веришь в меня и никогда не бросишь… А что мне ещё надо-то?       Я выдохнул с раскаяньем:       – Нормальную жизнь...       Он засмеялся и замотал головой:       – Вот чего у меня никогда не было и не надо!       Я опешил:       – Почему?       Он отпустил меня и уставился вдаль, собираясь с мыслями. А потом медленно и чётко объяснил:       – Знаешь, я бы так и сидел дома на коврике и фантазировал, если бы ты сам ко мне не пришёл. И если бы ты не остался со мной ночевать, я бы и не заметил, как у меня пальцы шевелятся, я бы не обратил на это никакого внимания… И если бы ты меня по докторам не потащил, я не поверил бы, что мне просто надо научиться ходить с нуля, как младенцу.       Он посмотрел на меня и потянулся ко мне губами, закрыв глаза. А после поцелуя решительно продолжил:       – Я, рыжий, хочу настоящую жизнь! Бегать хочу, прыгать, плавать, на велике кататься! Ты мне поможешь? Ты будешь со мной, когда я упаду? Когда я тонуть буду, вытащишь? Когда я на тебя злиться буду и спорить с тобой, будешь меня слушать?       Я оторопело кивнул:       – Да, Слав. Конечно, буду.       Он щёлкнул меня по носу:       – Тогда перестань говорить всякие глупости! «Полез, тронул, совратил»…  Да ну нафиг! Любить научил! Поверить в себя заставил! Ты меня на ноги поставил, рыжий! Я тебе всю жизнь за это благодарен буду!       Я скомканно ляпнул:       – Ну не так же…       Он сердито схватил меня за грудки:       – А как, рыжий, как? У меня есть только тело и душа, больше ничего! Это всё, чем я могу тебе сказать «спасибо»! Бери и пользуйся, на здоровье! Пока я живой…       Я шлёпнул его по попе:       – Типун тебе на язык! Не говори такого!       Он грустно посмотрел на меня и провёл мне по щеке внешней стороной ладони:       – Почему не говорить? Это же правда! А вдруг я ещё чем-нибудь заболею? Ты же меня, всё равно, не бросишь? Я, пока сидел один в своей комнате, много думал. А если сестра замуж выйдет? А если мама умрëт? Кто будет обо мне заботиться? Кому я нужен? Да сдохни я, никто и не заметит! Все только «спасибо» скажут, что не надо со мной нянькаться, таскать, мыть, одевать…Всё равно же, выхода нет! Так и буду всю свою жизнь сидеть у кого-то на шее инвалидом, думал я.       Я вздохнул и взял его за руку.       – Нет, не будешь, – твёрдо и уверенно сказал я. – У тебя будет хорошая жизнь… Своя собственная.       Он улыбнулся и кивнул:       – Ага! Ты пришёл и сказал мне это. Ты сказал, что я есть, когда меня во мне почти уже не осталось. Ты сказал, что веришь в меня, когда я сам в себе уже разуверился… И ты оказался прав: всё получилось!       Я осторожно заметил:       – Ну, не всё ещё…       Он кивнул, сунул руку в карман и, достав какой-то маленький комочек, решительно выкинул его в воду. Я сглотнул, догадавшись, что это было, и, нашарив свой смятый фантик, зажмурился и выбросил его вслед.       – Вот теперь точно – всё, – услышал я его насмешливый голос и открыл глаза. Передо мной стоял почти взрослый юноша, с довольным лицом и озорными блестящими глазами, с задорным румянцем на скулах и упрямо сложенными губами, выступающим кадыком и подбородком с ямочкой. Широкоплечий, выше меня ростом на полголовы, будто теперь он стал старшим. «Когда ты успел так вырасти?» – пронеслось у меня в голове.       – И что теперь? – чужим голосом хрипло спросил его я.       Он беззаботно пожал плечами.       – Не знаю! Просто идём дальше! Как ты там сказал: «Сегодня один шаг, завтра – другой»? Я это запомнил!       И я перестал с ним спорить. Что толку спорить с мальчишкой, которому даже пятнадцати нет? Его надо просто любить. Учить всему, что знаешь, и помогать всем, чем можешь.       А он пусть растёт, за нас обоих.       2013