Конец, который называется "Начало"

Этого дня не было в календарях. Он не начинался, а обрушился, вывернув мир наизнанку без единого знака, без единого намёка. Мирное полуденное небо, чистое и безмятежное, вдруг пошло трещинами, словно дешёвый монитор, по которому ударили с той стороны. Неоновое крошево посыпалось с высоты, и сама реальность зашлась в предсмертном кашле. Лазурь сменилась гнойным, пульсирующим багрянцем, и вместе с этим новым, больным светом на землю хлынул первобытный, липкий ужас. Из цифрового разлома, из этой незаживающей раны в ткани бытия, шагнуло «нечто». Оно носило лицо героя, чьё имя ещё вчера дети скандировали на улицах, чья скорость была синонимом свободы. Но улыбка на этом лице была чужой — рваная, хищная, растянутая так широко, что, казалось, вот-вот порвёт знакомые щёки. За ней последовал смех. Не весёлый и беззаботный, а искажённый, механический скрежет, перебиваемый приступами безумного хохота. Этот звук был громче любого фанатичного гимна, сочинённого Эггманом; он ввинчивался в уши, заставляя вибрировать землю и дрожать кости в такт этой омерзительной пародии на радость. В оглушительной какофонии рушащегося мира Ванилла бежала, её пальцы до боли сжимали крошечную ладонь Крим. Вокруг выли сирены, кричали люди, с грохотом оседали здания, но для неё всё это слилось в единый, неразборчивый гул. Её вела лишь материнская любовь: прочь, дальше, в любую щель, в любой тёмный угол, подальше от монстра с лицом спасителя, от неба, истекающего кровью и битыми пикселями. Но их бег был недолгим. Оно не догнало их — оно просто возникло перед ними, выткалось из дрожащего воздуха, будто всё это время было там, терпеливо ожидая. Лицо Соника, теперь совсем близко, скривилось в гротескной ухмылке. Блеснули зубы — их было слишком много, и они были острыми, как осколки стекла. У Ваниллы осталась лишь секунда. Секунда, чтобы разжать пальцы, с силой толкнуть Крим в узкий, заваленный мусором переулок. Секунда, чтобы обернуться и подарить дочери своё последнее, отчаянно-светлое завещание — улыбку. В следующее мгновение ледяные пальцы твари сомкнулись на её сердце, пробив грудную клетку с влажным, тошнотворным хрустом. Жизнь покинула её тело беззвучным фонтаном алой боли, оставив застывшей статуей страдания на глазах у собственного ребёнка. Крим не закричала. Крик умер где-то в горле, так и не родившись. Внутри неё что-то оборвалось, и на этом месте образовалась выжженная, звенящая пустота. Слёзы не текли — глаза, широко распахнутые, остекленели, отказываясь моргать. Она боялась моргнуть и потерять даже этот последний, кошмарный образ матери. Взгляд её сместился на монстра, на это «лицо Соника». Она не могла понять. Почему он так смотрит? С хищным, нездешним любопытством, склонив голову набок. Почему он продолжает смеяться своим сломанным, дребезжащим смехом, будто нашёл в этой сцене что-то бесконечно забавное? Шаги твари по асфальту отдавались в голове девочки тяжёлым металлическим звоном, отмеряя последние секунды её крошечного мира. Оно шло к ней, и с каждым шагом Крим чувствовала, как растворяется, превращается в пылинку, готовую развеяться от любого дуновения. Мир сузился до тоннеля: ухмыляющаяся пасть и две алые точки зрачков, горящие в темноте глазниц. И вдруг — диссонанс. Пронзительный визг турбин разорвал безумный смех. Оглушительный треск металла и крошащегося камня. Синяя тень врезалась в чудовище, с чудовищной силой впечатав его в кирпичную стену. Перед Крим стоял другой. Те же синие иглы, тот же силуэт... но он был выкован из холодной стали, а в его глазах вместо живого тепла горел безразличный свет оптических сенсоров. Зеркальное отражение кошмара, но холодное, точное, лишённое безумия. Крим узнала его. Копия, созданная для разрушения. Она всегда боялась его, но сейчас, в этом мёртвом мире, его механическая природа казалась единственным островком порядка и здравого смысла. Не теряя ни мгновения, машина шагнула к ней. Стальные пальцы бережно, но крепко сомкнулись вокруг её хрупкого тельца, заключая в импровизированную колыбель. Оптические сенсоры вспыхнули холодным, как свет далёкой звезды, огнём безмолвной решимости. Двигатели взревели, перекрывая апокалиптический гул. И прежде чем искажённая тварь сумела выбраться из-под обломков, Металл Соник взмыл в багровое небо, унося Крим прочь от её разрушенного дома. Туда, где в этом парадоксе умирающей планеты ещё теплилась жизнь. К последнему бастиону, который по иронии судьбы мог называться безопасным. На базу Доктора Эггмана.

***

Тишина в цитадели Эггмана всегда была особенной. Не пустота, а густое, насыщенное гудение — мерное жужжание серверов, тихое шипение пневматики и едва уловимый запах стали и озона. Это была тишина абсолютного контроля.              Этот звук не похож на крики. Он низкий и ровный. Он не страшный. Сегодня этот идеальный порядок был нарушен. Величайший гений своего времени, Доктор Эггман, стоял спиной к главному пульту, и его идеально прямая спина выдавала крайнюю степень внутреннего смятения. Его взгляд метался от Металл Соника, застывшего у входа с бесстрастностью машины, до маленького, дрожащего комка меха, вжавшегося в стык между стеной и блоком питания.              Большой человек. Он злится. Он очень громкий. Соник... этот Соник... он стоит тихо. Он принёс меня сюда. Почему? Это было нелогично. Абсурдно. Он сам вшил в нейросеть Металла алгоритм «свободы воли», но он никогда не мог вообразить, что его идеальное оружие, его стальной сын, проявит... сочувствие. — И что, по-твоему, я должен делать с этим... этим... ЭТИМ НЕДОРАЗУМЕНИЕМ?! — проревел Эггман. Его голос ударил по стенам, как молот. Крим вздрогнула от этого звука. Он был похож на грохот падающих зданий. Она съёжилась ещё сильнее, пытаясь стать частью холодной стены за спиной. Ответа Эггман не получил. В этот момент рядом с его плечом из воздуха соткалась полупрозрачная фигурка. Девочка из света. Она не настоящая. Как картинка в телевизоре. — Отец, — её голос был ровным, безжизненным. — Уровень кортизола и адреналина у объекта «Крим» превышает критическую норму. Предлагаю инъекцию лёгкого седативного... — НЕТ! ОТСТАВИТЬ! — На этот раз Эггман взревел так, что несколько колб на дальнем столе жалобно звякнули. Крим зажмурилась, втянув голову в плечи.       Сейчас он ударит. Как тот, с улыбкой. Он сейчас сделает больно. Но удара не последовало. Только гневные слова, которые она не до конца понимала. — Её примитивный детский организм не подготовлен к моим гениальным химическим соединениям! — гремел учёный, больше для себя, чем для кого-то ещё. Затем он резко развернулся и ткнул в её сторону пальцем. — Так что, слушай сюда, дитя! Хватит разводить сырость, пока от твоей влаги не пошла коррозия по моим безупречным творениям!              Сырость?.. Но я не плачу. Слёз больше нет. Они все кончились там, на улице. Когда мама... Она смотрела на него широко раскрытыми, сухими глазами, не в силах даже моргнуть. — Ты! — продолжил вещать Эггман, напыщенно выпятив грудь. — Находишься в самом безопасном месте на планете! И пока эта... эта цифровая аномалия уничтожала МОЙ мир, я провернул блестящую операцию и экспроприировал один из Изумрудов Хаоса! Он театральным жестом распахнул ладонь. На ней вспыхнул ослепительным зелёным светом знакомый кристалл. Свет был не такой, как багровое зарево в небе. Он был мягким, тёплым и живым. Он залил холодную лабораторию своим сиянием, и на одно крошечное мгновение вытеснил из головы Крим все страшные образы.       Красиво... Как светлячки летом. Зелёные блики заплясали в её остекленевших глазах. — Так что, проблем с энергией у нас не будет! — самодовольно заключил Эггман. — А теперь марш в медотсек! И без глупостей! Он ждал. Но маленькая фигурка в углу не двинулась. Слово «медотсек» было для неё таким же бессмысленным набором звуков, как и жужжание машин. Она просто сидела, глядя в никуда. Громкий человек перестал кричать. Девочка из света исчезла. Зелёный огонёк погас в кулаке учёного. В наступившей тишине, нарушаемой лишь ровным гулом базы, Крим вдруг почувствовала что-то ещё. Тепло. Здесь, внутри этих чужих стен, было тепло. Не было ветра, не было запаха гари, не было видно страшного красного неба. Снаружи — ужас. А здесь… безопасно. И это простое, нелогичное осознание разрушило ледяную плотину внутри неё. Нижняя губа её задрожала. Плечи мелко затряслись. Из глаз, которые, казалось, высохли навсегда, выкатилась одна-единственная слеза, оставляя чистую дорожку на грязной щеке. За ней последовала вторая. А потом Крим беззвучно, отчаянно и горько заплакала — свернувшись крошечным комочком в самом безопасном месте на руинах своего мира. Эггман застыл, в недоумении наблюдая за этой сценой. Он делал смертоносных роботов, его сознание могло разобрать в 3-х мерную модель всю базу до последнего винтика и не запнуться – но что делать с плачущеми детьми, он не имел ни малейшего понятия. Он надел очки обратно, поправив их, переводя взгляд на молчаливый металл своего создания, потом обратно на ребёнка, и тихо откашлялся, прежде чем подойти к ней. – Эээ… Дитя. – Уже не столь уверенно прозвучал его голос, когда он стоял над ней, смотря сверху вниз, сквозь стекло своих очков – Я, эээ, приказал тебе идти в медотсек, а не, эээ, показывать биологические реакции на стресс. Ответа, разумеется, не последовало – кроме разве что тихого всхлипа. Откашлявшись ещё раз, Эггман поморщился, наклоняясь, подхватывая хрупкое тельце ребёнка и, зажав её под подмышкой, направился напрямую в медотсек, дабы проверить её физическое состояние. И вместе с тем в его сознании уже разворачивался план питания для этого существа, впаре с чертежами новых силовых полей, направленных на стабилизацию реальности.

***

Бессонница была его старой, верной союзницей. Раньше она приходила, подпитываемая горечью сорванных планов и маниакальным желанием высечь своё имя на пьедестале истории. Гений, которого не поняли. Гений, которому мешали. Теперь же к привычному хору неудач добавились новые, куда более зловещие голоса. Первый — агония реальности, транслируемая на его мониторы. Уцелевшие спутники из последних сил пробивались сквозь наспех возведённый стабилизационный купол, заливавший всё вокруг базы молочным, непроницаемым светом. На экранах плясал кровавый цифровой шум, битые пиксели, складывающиеся в образы того, что осталось от мира. Ошибка. Аномалия. Конец. Второй голос — шёпот его собственного гения. Чертежи и расчёты «Общего Стабилизатора». Название — до смешного простое, лишённое всякого пафоса, но за ним скрывалась титаническая мощь. Машина, что сделает его разум якорем для всей вселенной. Его сознание станет центром, который возьмёт скомканное одеяло мироздания, хорошенько встряхнёт его, избавляя от крошек ошибки, и расстелет заново. Безупречно гладко. Машина, что отмотает время к тому проклятому вторнику, словно ночной кошмар, который забываешь с первыми лучами солнца. И третий… третий голос был куда тише, но назойливее. Дверь лаборатории скрипнула с унизительной робостью. Огромная комната гудела. Этот звук был повсюду — он шёл от стен, от пола, от потолка. Он был похож на жужжание очень большого шмеля, запертого в банке. Доктор Эггман говорил, что это гудят поля, которые защищают их. Но для Крим это был просто страшный, бесконечный звук, напоминающий, что за белыми стенами больше нет ничего хорошего. Пол был холодным, и она переступала с лапки на лапку, стараясь ступать как можно тише. Ей опять приснился плохой сон. Про маму. Про Чао. Про то, как небо стало неправильного цвета. Она видела только спину огромного кресла и торчащие из-за него усы. Доктор Эггман был очень занят. Он всегда был занят. Он смотрел на свои экраны, где мелькали красные помехи, пил что-то из большой кружки и иногда сердито бормотал. Крим знала, что его нельзя отвлекать. Но темнота в её комнате была ещё страшнее, чем сердитый доктор. Она сделала ещё один крошечный шажок. Эггман издал преувеличенно-страдальческий вздох, который заставил бы рыдать любого театрального критика. Он медленно развернулся в кресле. Глаза красные от недосыпа, усы поникли. — И какая вселенская катастрофа привела тебя в мою лабораторию? — его голос был подобен скрежету плохо смазанного механизма. Он всмотрелся в маленькую фигурку, и раздражение на миг уступило место чему-то другому. Усталости.       Ну конечно, ей страшно. Чего ты ожидал, гений? Что она будет в восторге от апокалипсиса? — Доктор Эггман, мне… страшно… — прошептала Крим, подтверждая его собственные мысли. Её голос был таким тихим, что почти утонул в гуле генераторов. Но он услышал. Он снова вздохнул, на этот раз тише, и небрежно отставил кружку с давно остывшим кофе. Жестом, полным царственной снисходительности, он махнул ей, подзывая ближе. Крим послушно подошла, но остановилась на безопасном расстоянии, глядя на него снизу вверх своими огромными, испуганными глазами. — Сэйдж. Активировать проекцию звёздного неба. До-инцидентная дата, — бросил он в пустоту. Секундное мерцание, и стерильный потолок лаборатории исчез. Над их головами раскинулся бездонный бархат ночи, усыпанный тысячами бриллиантовых точек. Крим ахнула. Она и забыла, каким оно было — настоящее небо. Её страх не ушёл, но отступил в сторону, заворожённый этим чудом. Эггман откинулся в кресле, наблюдая за её реакцией с видом создателя, довольного своим творением. — Знаешь ли ты, что такое звёзды, ушастый комок шерсти? Крим не отрывала взгляда от сияющей бездны. — Это… это дырочки в небесном одеяле?.. — предположила она шёпотом. Эггман фыркнул. В этом фырке смешались снобизм, превосходство и едва заметная тень веселья. — Дырочки? Какая трогательная, антинаучная чушь. Так говорят только профаны и поэты. — Он едва заметно шевельнул пальцами, и проекция ожила. Звёзды сорвались с потолка и закружились в медленном танце прямо между ним и Крим, превратившись в сияющие шарики света. Глаза крольчихи расширились от восторга. — Звезда, дитя моё, это гигантский, термоядерный реактор. Раскалённый шар из газа, в миллиарды раз больше моей базы, который находится так далеко, что кажется нам всего лишь искоркой. Они вовсе не круглые, как рисуют в глупых книжках. Их форма, если уж быть точным, идеальна. Она напоминает яйцо. — Яйцо? — переспросила Крим, впервые за вечер подняв на него взгляд, в котором любопытство начало вытеснять страх. — Как… как у Чао? Эггман на мгновение замер, сбитый с толку таким сравнением. — Хм. В некотором роде, — снисходительно хмыкнул он, решив, что аналогия допустима. — Только это яйцо состоит из кипящего огня, и оно огромное. А вытянутое оно потому, что очень быстро крутится вокруг себя, прямо как ты, когда радуешься. От скорости его бока немного раздувает. Простейшая центробежная сила. Он взмахнул рукой, и несколько звёздных шариков подлетели к Крим. Она с восторгом протянула к ним ладошки, но светящиеся сферы лишь прошли сквозь неё, оставив на коже призрачное ощущение тепла. Она тихо хихикнула. Страх перед человеком в кресле таял с каждой секундой. Он был не злой. Он был… как учитель. Очень строгий и громкий учитель. — Люди в древности, — продолжил Эггман, входя в раж лектора, — не имея моих гениальных приборов, смотрели на эту россыпь и пытались разглядеть в ней картинки. Примитивные рисунки. Глупые, конечно, но для наглядности сойдёт. Линии света соединили несколько звёзд, рисуя в воздухе контур большого ковша. — Видишь? Это они называли Большой Медведицей. Хотя на медведицу это похоже так же, как Соник — на образец благоразумия. — Ковшик! — радостно воскликнула Крим и даже сделала шаг вперёд, забыв о безопасной дистанции. — Чтобы черпать звёздное молоко! Эггман закатил глаза, но уголок его усов дёрнулся. — Если тебе так будет понятнее, пусть будет «ковшик». Но самое интересное, — он сделал драматическую паузу, понизив голос, — в другом. Свет от этих звёзд летит к нам очень, очень долго. Представь, что свет — это очень быстрый, но очень терпеливый путешественник. Он бежит к нам сотни, тысячи, миллионы лет. Он выделил одну тусклую звёздочку на краю проекции. — Вот эта, например. Её свет летел к нам так долго, что, возможно, самой звезды уже давно нет. Она погасла или взорвалась, а мы всё ещё видим её свет из прошлого. Мир перевернулся. Всё, что она знала — мама, друзья, зелёная трава — исчезло в один миг. Это было страшно. Но то, что сказал доктор Эггман, было страшно по-другому. Завораживающе. Она посмотрела на мигающие точки, которые больше не были дырочками или искорками. Они были приветами из прошлого. — Значит… — она нахмурила лобик, пытаясь осознать эту огромную мысль. — Мы смотрим на призраков? Призраков. Какое нелепое, детское, но на удивление точное слово. Он хотел было поправить её, брякнуть что-то про «эхо былого величия» или «остаточное фотонное излучение», но промолчал. В её глазах больше не было панического ужаса. Только глубокая, бездонная задумчивость. Она больше не смотрела на него как на монстра. Она слушала. И он, гениальный доктор Эггман, покоритель (в теории) мира, впервые за долгие недели почувствовал, что делает что-то… правильное. Не гениальное, не великое, а простое и правильное. — Можно и так сказать, — неожиданно мягко согласился он. — А иногда эти «призраки» устраивают прощальное представление. Самый грандиозный фейерверк во вселенной! Сверхновая! Проекция изменилась. Одинокая звезда в центре начала раздуваться, меняя цвет на багрово-красный, а затем… сжалась в крошечную точку и взорвалась ослепительной вспышкой света. Волны переливающихся цветов — синего, фиолетового, золотого — разошлись по лаборатории, омывая их лица неземным сиянием. Это было так красиво, что Крим затаила дыхание. Это не было похоже на страшные взрывы снаружи. Этот был полон не разрушения, а какой-то торжественной мощи. — Они… умирают, чтобы родились новые звёздочки? — спросила она, когда сияние улеглось, оставив после себя мерцающее облако цветной пыли. — Из этой пыли, — кивнул Эггман, чувствуя себя почти всемогущим, — со временем появятся новые миры. Новые звёзды. Всё верно. Даже в космосе ничто не исчезает бесследно. Он посмотрел на неё. Маленькая крольчиха стояла, заворожённая космической туманностью. Её плечи были расслаблены, она тихонько зевала, и глаза её слипались уже от обычной усталости, а не от нервного истощения. Она забыла про апокалипсис. Забыла про монстра за стеной. На несколько минут в её маленькой вселенной были только звёзды. — Спасибо, доктор Эггман, — пробормотала она, потирая глазки. — Это было совсем не страшно. Он ничего не ответил, лишь молча отключил проекцию, вернув лабораторию в привычное состояние, залитое светом ламп. Крим, больше не чувствуя страха, развернулась и побрела обратно в свою комнату. Эггман остался один. Гул генераторов снова казался оглушительным. На мониторах всё так же плясали кровавые помехи. Эггман потёр переносицу, с трудом сдерживая зевок, и снова подхватывая кружку с кофе, поворачиваясь к своим вычислениям. Генератор поля продержится ещё от силы года два. Нужно ускориться.

***

Два года. Семьсот тридцать циклов смены искусственного освещения, имитирующего день и ночь. Два года в бетонно-стальной колыбели, ставшей последним оплотом цивилизации. Крим, которой теперь было восемь, уже не помнила запаха настоящей травы или тепла истинного солнца. Её миром был запах озона и стерильного пластика, а её семьёй — гениальный, вечно уставший и ворчливый доктор Эггман и его электрические дети. Она научилась паять микросхемы под его чутким надзором, когда его гулкий голос разносился по лаборатории, объясняя назначение каждой микросхемы, и в его глазах за стёклами очков плескалась неприкрытая гордость. Метал Соник, молчаливый титан, подавал ей инструменты с холодной точностью, но иногда его оптические сенсоры задерживались на ней на долю секунды дольше положенного. А Сэйдж каждый вечер ткала под потолком её комнаты гобелен из объёмных проекций звёзд — колыбельную из далёких галактик, заставляя их танцевать над её кроватью. В один из «дневных» циклов, когда доктор Эггман с отвращением ковырял в тарелке безликую серую пасту, а Крим с детским энтузиазмом уплетала спагетти из того же синтезатора, она подняла на него свои большие, доверчивые глаза. С широкой улыбкой она протянула ему пустую тарелку. — А можно добавку, папа? Вилка замерла на полпути ко рту Эггмана. В столовой повисла оглушительная тишина, в которой гул аварийных генераторов вдруг стал невыносимо громким. Его знаменитые усы едва заметно дрогнули. Он медленно моргнул. Потом ещё раз. Крим, осознав, что только что сорвалось с её губ, вспыхнула так, что румянец пробился даже сквозь шерстку. Уши испуганно прижались к голове. — Я-я имела в виду, доктор Эггман! Простите, пожалуйста, я случайно, честно-честно!.. — Всё в порядке, — прервал он её, голос его был нарочито грубым, чтобы скрыть то, чего он и сам не понимал. Он забрал тарелку из её дрожащих лапок и резко встал, отворачиваясь к синтезатору. Ему нужно было спрятать от неё своё лицо. — Просто твой крошечный мозг, неспособный осознать масштабы моего интеллекта, провёл простейшую аналогию! Я — создатель и защитник этого места, следовательно, «отец»! Элементарно! Ничего удивительного! Он говорил громко, почти кричал, но за напускной бравадой прятал непривычное, пугающее тепло в груди. Вечером того же дня, когда синие ночные лампы залили коридоры холодным светом, Эггман стоял в дверях комнаты Крим. Она уже спала под танцующими звёздами Сэйдж, обнимая плюшевого Чао, которого она сшила сама себе. В её безмятежности было что-то неправильное, что-то украденное у мира, который он сам когда-то так хотел завоевать, а теперь не мог даже спасти. Он тихо вошёл, и его огромная тень накрыла маленькую кровать. Осторожно, словно боясь спугнуть хрупкий сон, он опустил ладонь ей на макушку, едва касаясь мягких ушей. — Прости, милая, — прошептал он в тишину. Это было всё, что он сказал. Развернувшись, он направился в свою лабораторию, в командный центр, где на главном экране алыми всполохами горела изувеченная карта планеты. Здесь, в титановом кресле, он провёл не один час, перебирая в уме переменные уравнения, которое не сходилось. Два года назад явилась тварь, носившая лицо его ненавистного врага, но бывшая чем-то куда более древним и чудовищным. Она не разрушала мир. Она его переписывала, превращая в агонизирующий парадокс. Он, доктор Эггман, гений, построивший несокрушимую империю, оказался всего лишь смотрителем убежища. Но слово «папа»… оно стало последней переменной. Недостающим звеном. Он строил всё это, чтобы выжить самому. Но теперь у него была причина, чтобы вернуть всё назад. Когда он вошёл в свою секретную лабораторию, его уже ждали. Сэйдж и Метал стояли по обе стороны от массивного кресла, похожего на трон из хрома и переплетённых кабелей, гудящих скрытой энергией. Он медленно подошёл к креслу и остановился, глядя на них. На своих детей. — …Вы были моими лучшими творениями. Моей настоящей семьёй, — на удивление спокойно и тихо сказал он. — Спокойной ночи. Он сел в кресло и водрузил на свою гениальную лысину тяжёлый шлем, от которого тянулись сотни проводов, уходящих в самое ядро реактора базы. Его рука без дрожи легла на большую красную кнопку на подлокотнике. И мир перед его глазами не взорвался. Он схлопнулся. Вся вселенная сжалась в одну невыносимо яркую и болезненную точку прямо у него в сознании. Боль, сравнимая с рождением и смертью вечности одновременно, пронзила его разум. Он не просто видел — он заново проживал каждый миг этих двух лет, но в обратном порядке, и его воля, усиленная мощью реактора, стала скальпелем, вырезающим из ткани мироздания инородную опухоль. Ядовитый багрянец небес, смешавшийся с прахом земли, неохотно отступал, уступая место робкой, давно забытой лазури. Мёртвая, выжженная почва покрывалась зелёной порослью. Руины городов дрожали и собирались воедино. А те, кто погиб, открывали глаза, не помня кошмара, словно пробуждаясь от долгого дурного сна. Последним, что увидел доктор Эггман, был не образ восстанавливающегося мира. Это было лицо маленькой крольчихи, которая улыбалась ему и говорила то самое, простое, разрушительное слово. «Папа»

***

Мироздание не любит пустоты. Оно заполнило рану, нанесённую ему волей одного гения, но на месте шва навсегда остался рубец. Время вернулось вспять, отмотав два года ужаса, словно их никогда и не было. Мир проснулся в обычный, ничем не примечательный вторник. Солнце было на своём месте, трава — нужного оттенка зелёного. Но что-то было не так. Миллионы людей по всей планете, заваривая утренний кофе, вдруг замирали, чувствуя на затылке ледяное дыхание страха, которого не могли объяснить. Солдат G.U.N., полируя свою винтовку, на секунду видел, как его руки рассыпаются в прах, и вскрикивал, роняя оружие на пол. Кто-то, глядя на чистое голубое небо, невольно щурился, словно ожидая увидеть на нём багровые трещины. Это были фантомные боли реальности. Искажённые, вырванные из контекста обрывки воспоминаний о стёртом кошмаре. Шрамы на ткани времени. Для Крим и её мамы Ваниллы всё было хорошо. Они жили в своём уютном домике, пили чай и ухаживали за садом. Крим не помнила ни смерти матери, ни запаха гари, ни холода металлической базы. Но иногда, засыпая, она видела во сне танцующие над её головой звёзды, которые не были похожи на настоящие. Иногда, помогая маме на кухне, она ловила себя на том, что безошибочно определяет нужный тип отвёртки для починки тостера, и не понимала, откуда у неё это знание. А раз в месяц она просыпалась в слезах, потому что ей снился гулкий, тёплый голос, который она звала «папой», но лица его она никак не могла вспомнить. А где-то далеко, в потухшем вулкане, затихла целая империя. Доктор Эггман отменил войну. Он не проиграл её — он просто перестал в неё играть. Одним приказом, разосланным по всем частотам, он отозвал легионы своих бадников. От огромных, шагающих роботов-разрушителей до самых крошечных мотожуков — все они вернулись на базы, выстроились в идеальные ряды в тёмных ангарах и отключились. Навечно. Все его производственные линии остановились. Все крепости, разбросанные по миру, погасили огни и погрузились в тишину. Все, кроме одной. Его последняя цитадель, та самая, что была ковчегом в стёртом апокалипсисе, больше не была крепостью. Гигантские стальные ворота были распахнуты настежь. Системы защиты — деактивированы. Лазерные турели уныло смотрели в землю. Войти мог кто угодно. Герой, желающий мести, мародёр в поисках технологий или просто случайный путник. Но никто не приходил. Сам Эггман почти не изменился. Он всё так же носил свой красный китель, всё так же гордился своими усами и всё так же по праву считал себя величайшим гением в истории. Но его гениальность больше не имела цели. Он бродил по гулким, пустым коридорам своей базы в компании лишь двух существ. Сэйдж, его дочь из чистого кода, молчаливо сопровождала его. И Метал Соник, стоявший неподвижной статуей у входа в лабораторию, его холодные глаза следили за открытыми воротами, но он не был стражем. Он был свидетелем. Иногда Эггмана мучила бессонница. В эти ночи он спускался в свою старую лабораторию, где пахло озоном и машинным маслом. Он мог часами смотреть на маленький, поцарапанный паяльник, лежавший на верстаке. Иногда он садился за главный терминал и выводил на экран единственное изображение, которое всё ещё транслировалось со спутников — прямую передачу с камеры наблюдения, направленной на маленький домик с садом. Он смотрел, как маленькая крольчиха играет со своим Чао на зелёной лужайке под настоящим солнцем. Он был её спасителем, и она никогда об этом не узнает. Он был её «папой» на протяжении двух лет, которых для неё больше не существовало.