Свет в стальном чреве.

Девочку нужно было где-то разместить. И пока Эггман, тихо ворча себе под нос что-то о «неблагодарных вредителях» и «лишних хлопотах», обрабатывал неглубокие, но саднившие царапины на руках Крим, двое его «детей» занялись этим. Они не стали дожидаться приказа. Особенно Метал Соник. Он принес ее сюда. Это было его решение, принятое вопреки всем протоколам. А значит, и его ответственность. Крим же никак не реагировала на дезинфекцию; ее огромные глаза оставались пустыми, а по щекам молча катились слезы, теряясь в мехе. В стальной, пропахшей озоном и машинным маслом крепости не существовало понятия "гостевые покои". «Зачем? — фыркнул бы Эггман, спроси его кто. — Незваных гостей — в утиль, званых у меня не бывает». Да что там, его собственная спальня была завалена грязными кружками, разбросанными инструментами и вскрытыми процессорами. Выбор пал на старую кладовую в секторе B. Место, забытое им самим, забитое списанным оборудованием, пыльными контейнерами и мотками кабелей. Сейдж и Метал приступили к расчистке. Их работа была пугающе эффективной и почти безмолвной. Метал, смертоносная тень, действовал с холодной, механической яростью. Его сенсоры до сих пор хранили запись того, что случилось. Того, как синяя тварь... Он вырвал из стены стойку с серверами с такой силой, что посыпалась бетонная крошка. Этот ребенок был свидетелем. Он спас ее. Логика этого поступка была... вторичной. Сейчас первостепенной задачей было обеспечение безопасности. Он без единого звука, кроме тихого гула сервоприводов, выносил тяжелые ящики и оборудование. Сейдж в своей бесплотной цифровой форме координировала процесс. «Анализ: органический субъект "Крим" в состоянии глубокого психологического шока. Вероятность сбоя жизненных функций — 12%. Требуется зона изоляции с минимальными параметрами комфорта». Она сканировала помещение на структурную целостность, отмечала источники сквозняка и даже натравила сервисного бота на особо стойкое масляное пятно со стены. Хаос дезориентирует. Порядок — успокаивает. Они расчистили угол, создав островок относительного порядка в этом царстве индустриального хаоса. В очищенном пространстве они оставили несколько прочных деревянных коробок. Две из них, самые крепкие, Сейдж велела Металлу сдвинуть вместе, импровизируя каркас кровати. На них настелили несколько слоев плотной, колючей, но чистой технической ткани. Получилось ложе. Жесткое, холодное, неуютное. Минимально жизнеспособное решение. Когда они закончили, закончил и Эггман. Он вошел внутрь, снова зажав Крим под мышкой, словно какой-то неудобный сверток, и критически осмотрел скромное «убранство» комнаты. — Так не пойдёт, — пробормотал он, опуская девочку на ящики, покрытые тканью. Она была слишком легкой. Он хмыкнул. «Они хоть и роботы, а всё равно дети. Никакого понятия о...» О чём? О комфорте? Ерунда. Просто... так не пойдёт. Замерзнет, заболеет, и что ему потом с ней делать? Лишняя морока. Тяжело шаркая ногами, он прошел в свой личный бардак, который называл спальней, и через минуту вернулся оттуда с… одеялом. Огромным, тяжелым стеганым одеялом. Его одеялом. Широко взмахнув, он накрыл им сидящую на ящиках Крим, прямо вместе с головой. Сначала — темнота. И вес. Тяжелый, давящий, пахнущий чем-то странным... не машинным маслом, а... чем-то почти человеческим. Таким же, как запах гари... и мамы... Крим замерла, захлебнувшись очередным беззвучным рыданием. А потом абсурдность происходящего пробила стену шока. Ее мамы нет. Ее убил... он. А она сидит в логове злейшего врага, который только что укутал ее своим одеялом, как какую-то куклу. Первые несколько секунд она не двигалась. А потом из-под толщи ткани донесся тихий, нерешительный, сломленный звук. Хихиканье. Она начала ворочаться, пытаясь выбраться из-под тяжелого одеяла, и смешок стал громче, срываясь на отчаянный всхлип. Звук, заставивший Эггмана едва заметно вздрогнуть.

***

Первые несколько дней — или, может, это была уже неделя? — Эггман не спал. Совершенно. Сон стал непозволительной роскошью, капитуляцией, которую он не мог себе позволить, пока эта аномалия ползала где-то там, снаружи. Его последняя цитадель гудела от лихорадочной деятельности. Он паял, вбивал в терминалы километры кода, чертил схемы на любой подвернувшейся поверхности, яростно бормоча проклятия себе под нос, в густые, растрепанные усы. Его пальцы дрожали. «Это не страх!» — рыкнул он сам себе, когда очередной транзистор выскользнул из пинцета. Он, величайший научный гений, не боится! Это была… да, это была просто усталость. «Ошибочное самовнушение», — бесстрастно зафиксировала Сейдж, наблюдая за ним через ближайшую камеру. Ее внутренние протоколы работали параллельно с лихорадочной активностью создателя. «Физиологические маркеры указывают на острую стрессовую реакцию, уровень кортизола превышает норму на 450%. Причина: визуальный контакт с Аномалией, Запись 34-Альфа. Психологическая стабильность создателя под угрозой». Чтобы заглушить этот тремор, он варил кофе. Он варил его сам, по рецепту, который, вероятно, убил бы человека послабее. Густая, черная жижа, больше похожая на горячую смолу, обжигала горло и скрежетала на зубах запекшимся песком. Он опрокидывал в себя чашку за чашкой, игнорируя бунт в желудке и металлический привкус во рту. Он терпел. Он не мог иначе. Ведь если эта тварь, эта невозможная, кошмарная аномалия, пришедшая из слепого пятна вселенной, доберётся до него… до Доктора Эггмана… то это будет не просто поражение. Это будет аннигиляция. Последний конец. Финальный, туго затянутый узел на самой ткани бытия. Но тварь пока не спешила. Она... развлекалась. И Эггман, к своему ужасу, был вынужден смотреть. Он должен был смотреть. Анализировать данные. Он снова и снова прокручивал на мерцающем мониторе запись с одной из уцелевших разведывательных камер. То, что оно сделало с Шэдоу. С Совершенной Формой Жизни. Запись была короткой, прерывистой, полной цифрового шума и статики, но этого хватило. В первый раз его вырвало прямо на пульт управления, едкой смесью желчи и этого проклятого, жженого кофе. Он не мог сдержаться. Зрелище было... неперевариваемым. Искаженным. Неправильным на фундаментальном, физическом уровне. Утерев рот тыльной стороной ладони, Эггман содрогнулся. Острая, почти болезненная мысль пронзила его воспаленный мозг: «Слава Хаосу, Крим этого не видела…» Одна мысль о том, что ее невинные глаза увидят... это, заставила его содрогнуться сильнее, чем сам первобытный страх. Эта мысль стала еще одним хлыстом, гонящим его вперед, к терминалу. Он бился над этим всё это время, анализируя ту тварь, что влезла в ЕГО мир со стремительно ломающихся камер. Он искал… брешь. Уязвимость. Не в ней, нет. В физике. Он не мог убить ее. Но, возможно, он мог ее вытеснить. И вот... Пальцы замерли над клавиатурой. Он вбил последнюю строку кода. Нажал «Enter». Где-то в глубине крепости гулко, низко загудели генераторы. Заработало стабилизирующее реальность поле — защитный барьер, который не даст аномалии так просто пробраться внутрь. Это не была победа. Но это была отсрочка. Еще пара мгновений жизни. Низкое, утробное жужжание генераторов заполнило стерильные залы, — гул, похожий на пойманного в банку озлобленного шмеля. Сквозь тонкий, молочно-белый щит стабилизатора не проникал ни один крик. Там, снаружи, мир корчился в кровавом безумии, но здесь, внутри, царил лишь холодный, отфильтрованный свет и запах озона. Он наконец позволил себе откинуться на спинку кресла. Металл протестующе скрипнул под его весом. И… он рассмеялся. Это был не его обычный громогласный, злодейский хохот. Это был сухой, болезненный, дребезжащий кашель, который вырвался из его груди. Звук человека, дошедшего до самого края. Он закрыл лицо ладонями, с силой втирая их в воспаленные, горящие глаза, пытаясь выдавить из них черные силуэты, что плясали перед его веками уже вторые сутки. Он проиграл. Он не просто проиграл Сонику — он проиграл всему. Мир, который он так жаждал завоевать, был сожран кем-то другим, кем-то неизмеримо более страшным. И именно в этот момент абсолютной тишины, нарушаемой лишь гулом генераторов, он услышал его. Тихий, невозможный здесь звук. Деликатный керамический стук по металлической консоли. Он резко отдернул руки от лица, его тело мгновенно напряглось. Инстинкты кричали об угрозе. Его взгляд, всё ещё расфокусированный, метнулся в сторону. Там стояла Крим. Маленькая, хрупкая крольчиха. Ребенок. Реликт из мира, которого больше не было. Всё это время, пока он и Сейдж отчаянно пытались удержать защитные системы базы, пока он раз за разом прогонял симуляции, пытаясь найти слабость у этого монстра, она была здесь. Он не мог уделить ей ни секунды своего времени. За ней молчаливой, смертоносной тенью следовал Металл. Он вспомнил отчеты. Металл приносил ей питательную пасту — ту же, которой питался и сам Эггман, но Сейдж, по-видимому, добавляла в её порцию сахар, чтобы сделать эту серую массу хоть немного съедобной. Он приносил ей воду. И… мятный чай. Тот самый слабый мятный чай, который сам Эггман пил тайком, когда думал, что никто не видит — только его собственный был крепким и тёрпким. И вот, это длинноухое создание, дрожащее всем телом, поставило кружку на консоль рядом с ним. Она испуганно смотрела на него снизу вверх огромными, влажными глазами, в которых отражались огни его мониторов. — Э-это… это полезно для здоровья, мистер Эггман… — тихо, почти неслышно прошептала она. Едва слова сорвались с её губ, она тут же отшатнулась, отбегая на пару шагов. Она крепко сцепила лапки за спиной, вжимая голову в плечи, готовая в любой момент броситься наутек. Она боялась его. Конечно, она его боялась. Но вместе с тем она с отчаянием пыталась ему верить. И пыталась позаботиться о нём так же, как он заботился о ней. Она не видела перед собой злодея — она видела перед собой смертельно уставшего человека, который каждый день уничтожал свой организм всё больше и больше. Он медленно перевел взгляд на чашку. Потом на Крим. И снова на чашку. Из неё шел едва заметный пар, пахло слабой, почти призрачной мятой. Первым порывом было заорать. Что-то злодейское. Что-то страшное. Приказать ей убираться. Напомнить, кто он такой. Но слова застряли в горле. Он снова посмотрел на Крим. Она не просто выглядела испуганной. Она выглядела… сломленной. Разбитой на миллион осколков, которые уже никогда не собрать воедино. Несчастное дитя, чья мать безвозвратно мертва. Он не был героем. Он не был спасителем. Он был просто последним, кто остался в этой комнате. Медленно, словно его рука весила тонну, он поднял кружку. Он залпом опрокинул в себя едва теплый чай, даже не поморщившись. Он не почувствовал ни вкуса, ни тепла. Пустота. Со скрипом суставов, который показался ему оглушительно громким, он встал. Он опустил кружку обратно на консоль. И только сейчас заметил её. Это была его кружка. Старая, с чуть сбитым краешком. С дурацкой, стершейся надписью "The Best Boss In The World". Интересно, это Металл помог ей достать эту кружку с полки? Он развернулся, не глядя на нее. — Спасибо, — едва слышно просипел он. Слово проскрежетало по его горлу, как ржавый металл. Он побрел вразвалку в свои покои, чтобы наконец попытаться уснуть. Впервые за все эти бесконечные дни с начала смерти всего остального мира. А Крим едва заметно улыбнулась ему в спину и побежала рассказывать Металлу и Сейдж, как она помогла Эггману.