Глава 37

POV Уэнсдей Раньше я никогда не понимала людей, которые сутками сидели у кровати родственника, пока тот находился без сознания. Не навещали, не проверяли состояние, не разговаривали с врачами, а именно сидели рядом часами, днями и ночами, словно одно их присутствие могло повлиять на работу сердца, мозга или аппаратов. Это всегда казалось мне нерациональным. В постоянном пребывании в палате больного не было никакой практической пользы. Человек в коме не становился живее от того, что рядом кто-то пил остывший кофе, спал в неудобном кресле и смотрел на монитор с выражением религиозного ужаса. Врачи не работали лучше из-за чужого отчаяния, препараты не действовали сильнее из-за чьей-то преданности, а повреждённые ткани не срастались быстрее, если над ними произносили ободряющие банальности. Навестить больного было одним делом. Прийти, оценить состояние, получить информацию, сделать выводы и уйти, не мешая медицинскому персоналу выполнять свою работу — это казалось вполне разумным вариантом поведения. Но жить в палате, постепенно превращая больничный стул в собственное место обитания, я всегда считала одной из тех сентиментальных человеческих привычек, которые существуют только потому, что людям легче страдать рядом с источником страха, чем признать собственное бессилие на расстоянии. И вот теперь я не покидала палату Тайлера уже третий день. Ирония, как всегда, выбрала неподходящий момент, но безупречно точную форму. Я сидела у его кровати, спала отрывками в кресле, ела только тогда, когда мать, приходившая каждый день проведать уже меня, начинала смотреть с выражением такой жалкой решимости, что сопротивляться становилось эстетически неприятно. Я выходила из палаты только в уборную, к врачу или за стаканом воды, и каждый раз возвращалась быстрее, чем требовалось человеку с нормальной походкой и нормальным отношением к реальности. Я боялась оставить его больше, чем на десять минут. Это было нелепо, потому что за десять минут я не смогла бы предотвратить ничего существенного. Если бы его состояние резко ухудшилось, врачи всё равно оказались бы полезнее меня. Если бы монитор изменил ритм, медсёстры услышали бы сигнал раньше, чем я успела бы превратить ужас в действие. Если бы его сердце снова решило остановиться, моё присутствие рядом не стало бы юридически, медицински или физически значимым фактором. Но я всё равно возвращалась. Каждый раз, закрывая за собой дверь палаты, я испытывала странное ощущение, будто оставила его одного в месте, где одиночество могло причинить вред. Это было абсолютно иррационально, и именно поэтому раздражало меня сильнее всего. Я могла терпеть страх, злость, усталость и даже боль, если они имели логическое объяснение, но эта зависимость от расстояния между мной и его больничной койкой выглядела особенно унизительно. Первые две недели меня почти не подпускали к нему. Реанимация, идиотские правила, стерильные коридоры и люди в белых халатах, которые произносили слово «нельзя» с такой уверенностью, будто оно было частью клятвы Гиппократа. Они говорили, что в палату интенсивной терапии допускают только родственников, что посещения ограничены, что пациенту необходим покой, что присутствие посторонних может мешать процедурам. Слово «посторонняя» применительно ко мне прозвучало особенно оскорбительно, хотя формально они были правы, а формальная правота всегда бесила сильнее обычной глупости. Поэтому первые две недели за ним следил Вещь. Он тайно нёс вахту там, куда меня не пускали, и делал это неожиданно дисциплинированно. Вещь возвращался ко мне с короткими записками, неровными жестами и отвратительно подробными отчётами о том, как поднималась и опускалась грудь Тайлера, как менялись показатели на мониторе и как часто врачи проверяли повязки. Его почерк оставался кошмарным, но эти записки я сохраняла. В конце концов вмешались мои родители. Мать использовала тот мягкий тон, после которого здравомыслящие люди обычно начинали соглашаться ещё до того, как понимали условия капитуляции. Отец добавил юридическую настойчивость, семейную драматичность и несколько телефонных звонков, после которых администрация больницы внезапно обнаружила возможность сделать исключение. Формально это называлось особым разрешением на ограниченное присутствие, но по сути являлось признанием того, что изгнать Аддамсов из выбранного места гораздо сложнее, чем впустить одного из них внутрь. К тому времени Невермор ушёл на недельные каникулы в честь Пасхи. Для меня это означало только одно: больше не нужно было придумывать объяснения, почему я пропускаю уроки, игнорирую расписание и появляюсь в школе с выражением лица, которое могло бы остановить религиозную процессию. Теперь у меня было официальное разрешение сидеть рядом. Я получила то, чего добивалась, и немедленно обнаружила, что победа выглядит как неудобное кресло, запах антисептика и часы неподвижного ожидания. Три дня я находилась в этой палате почти безвылазно, наблюдая за его лицом, слушая равномерные сигналы монитора и пытаясь не думать о том, что раньше презирала именно такое поведение. Я всё ещё считала его нерациональным, потому что разум не обязан лгать только ради утешения. Но теперь я понимала этих людей. Они сидели не потому, что могли помочь. Они сидели потому, что уйти было невозможно.

***

Сегодня было пасмурно. Я стояла у окна больничной палаты и смотрела наружу, хотя на самом деле видела только своё отражение в стекле и силуэт Тайлера за моей спиной. Он лежал на койке так неподвижно, что иногда казалось, будто больничная комната была не палатой, а тщательно освещённой витриной, где выставили не человека, а его последнюю, слишком бледную копию. Тайлер находился в коме уже третью неделю. Двадцать один день. Пятьсот четыре часа. Тридцать тысяч двести сорок минут ожидания. Я знала точное количество, потому что мозг, лишённый возможности решить главную проблему, начинал заниматься бесполезной арифметикой. Это было почти оскорбительно. Когда человек, из-за которого вся твоя реальность начала расползаться по швам, лежит между жизнью и смертью, разум предлагает тебе считать минуты, сигналы монитора, смены медсестёр и количество раз, когда мать сказала, что он обязательно проснётся. Большая кровопотеря. Задета печень. Остановка сердца во время операции. Кома. Двадцать один день превратился в бесконечную цепочку одинаковых часов, в которых ничего не происходило достаточно быстро. Врачи неизменно говорили, что нужно ждать и надеяться, словно произносили не медицинскую рекомендацию, а плохо написанную молитву для людей, которым больше нечего предложить. Но надежда никогда не была в моём списке приоритетов. Я медленно опустила взгляд на свои руки. Они были чистыми, даже слишком. Кожа на костяшках стала сухой и раздражённой от больничного мыла, которым я пользовалась чаще, чем требовалось. Под ногтями не осталось ни грязи, ни крови, ни тех тёмных следов, которые могли бы подтвердить, что та ночь действительно существовала, а не была галлюцинацией, созданной моим сознанием с особой жестокостью. Но мне всё равно казалось, что кровь была там. Она будто оставалась в линиях ладоней, в складках пальцев, в невидимых местах под кожей, куда не могли добраться ни горячая вода, ни мыло, ни время. Я смотрела на руки и снова чувствовала липкое тепло, снова ощущала тяжесть мокрой ткани, снова слышала собственный голос, который тогда прозвучал слишком громко и слишком отчаянно. Больничная палата постепенно исчезла вокруг меня. Серое окно растворилось в темноте леса, стерильный запах сменился запахом мокрых листьев, земли, пороха и крови. Ровный звук аппарата превратился в вой сирен, а неподвижное тело на больничной койке снова оказалось на холодной земле. Две недели и три дня назад. Я бежала к нему, почти не осознавая, как именно освободилась окончательно и кто пытался удержать меня за плечо. Голоса полицейских, команды, топот ног и треск веток сливались в нечёткий шум, который не имел для меня никакого значения. Весь мир сузился до Тайлера, лежавшего на земле уже без сознания. Я упала рядом с ним на колени так резко, что удар прошёл по ногам, но боль не успела стать важной. Его лицо было слишком бледным, губы чуть приоткрылись, а влажные листья прилипли к щеке и волосам. Одна его рука лежала на животе, другая безвольно соскользнула в сторону, и пальцы были измазаны кровью. Тело Брендона лежало рядом. Я не обратила на него внимания. В тот момент меня интересовало только то, как быстро кровь вытекала из ран Тайлера. А её было слишком много. Она пропитывала его одежду, стекала по коже, собиралась на листьях и уходила в землю. Одна рана зияла на животе, вторая темнела сбоку, и обе кровоточили с такой скоростью, что на мгновение даже мой разум отказался воспринимать происходящее как реальность. Потом я заставила себя действовать. Я сняла пальто резким движением, почти сорвав его с плеч, затем стянула жилетку, не тратя время на аккуратность. Пуговицы не выдержали и разлетелись в темноту, но это было самым незначительным разрушением той ночи. Я скомкала ткань и прижала её к ране на животе Тайлера, надавив настолько сильно, насколько позволяли руки. Жилетка пропиталась кровью мгновенно. Ткань стала горячей, тяжёлой и липкой, а кровь всё равно продолжала проступать сквозь неё и стекать между моих пальцев. Я надавила сильнее, хотя понимала, что одной этой попытки будет недостаточно. Это была только одна рана. Вторая продолжала кровоточить. На кратчайший миг передо мной возникла отвратительная арифметика, в которой две раны, две руки и слишком мало времени складывались в почти неизбежный исход. Я почувствовала, как внутри поднимается что-то острое, холодное и совершенно бесполезное, но не позволила этому чувству остановить меня. Страх не имел права занимать место действия. Внезапно рядом оказался офицер. Он опустился на колени с другой стороны Тайлера, быстро оценил ситуацию и стянул с себя куртку. Его руки двигались достаточно уверенно, чтобы я не возненавидела его немедленно. Я указала взглядом на вторую рану, потому что лишние объяснения казались в тот момент непростительной роскошью. — Давите сюда как можно сильнее, — сказала я, не отводя рук от живота Тайлера. Офицер свернул куртку и прижал её к ране в боку. Тайлер не пришёл в сознание, но его тело едва заметно дёрнулось, будто боль добралась до него даже сквозь темноту. Этот слабый рывок оказался почти хуже полной неподвижности, потому что доказывал, что он всё ещё был здесь и всё ещё страдал. Недалеко стояла Энид. Она плакала так, как плачут люди, когда уже не могут превращать ужас во что-то полезное. Её плечи дрожали, руки были прижаты к груди, а лицо исказилось от беспомощности, которая не подходила ей почти физически. Она делала шаг вперёд, потом замирала, будто боялась приблизиться и увидеть слишком много. Она ничего не могла сделать. Да и что она сделала бы? Даже её сила, её ярость и её способность превращать страх в действие были бессильны перед тем, что происходило с Тайлером. Смерть не стояла перед нами в виде противника, которого можно было ударить, укусить или отбросить в сторону. Она была внутри него, в каждой капле крови, в каждом хриплом вдохе, в каждой секунде, которая проходила слишком быстро. Через несколько минут снова послышался вой сирен. На этот раз это была скорая. Звук приближался стремительно, разрывая лес и ночь, но я не обернулась. Я продолжала давить на рану, хотя пальцы уже начали неметь, а мокрая ткань скользила под руками. Кровь делала всё ненадёжным, даже собственную хватку. Парамедики добрались максимально быстро. И всё равно недостаточно. Они появились рядом почти одновременно: носилки, сумки, перчатки, короткие команды и отработанные движения людей, которые слишком часто сталкивались с чужой смертью. Один проверял пульс, другой разрезал остатки ткани, третий готовил повязки и что-то говорил в рацию. Их действия были быстрыми, точными и почти механическими, как стандартная процедура для попытки отсрочить неизбежное. Я не сразу убрала руки. Мне казалось, что если я отниму ладони хотя бы на секунду, Тайлер окончательно исчезнет. Один из медиков осторожно, но твёрдо отодвинул мои запястья, и на место моей жилетки легла плотная повязка. Потом другая повязка закрыла вторую рану, и офицер тоже отступил, оставив Тайлера людям, которые знали, как удерживать жизнь профессионально. Я осталась на коленях, сжимая окровавленную жилетку в руках, хотя она больше не имела смысла. Она была мокрой насквозь, тяжёлой и тёплой, словно всё ещё хранила часть его жизни, которую мне не удалось удержать. Я смотрела, как парамедики перекладывали Тайлера на носилки, закрепляли ремни, проверяли давление и обменивались фразами, каждая из которых звучала слишком спокойно. Рядом продолжала всхлипывать Энид. Её плач становился то тише, то снова резче, словно внутри неё ломалось что-то, что невозможно было собрать обратно. Она повторяла имя Тайлера, потом моё имя, потом что-то бессвязное о том, что он обязательно выживет. Я не стала отвечать, потому что любые слова в тот момент были бы либо ложью, либо жестокостью. Когда носилки подняли и понесли Тайлера к машине, я наконец вышла из оцепенения и пошла следом. Удивительно, но в машину скорой меня тоже пустили, возможно, потому что попытка оставить меня снаружи отняла бы больше времени, чем моё присутствие внутри. Я села у стены машины, всё ещё сжимая жилетку обеими руками. Тайлера окружали люди, оборудование и резкий запах лекарств. Машина рванулась с места, и красный свет начал вспыхивать на его лице, делая его ещё бледнее. Парамедики говорили о давлении, пульсе, кровопотере и необходимости немедленно готовить операционную. Я запоминала каждое слово. Мне хотелось приказать им ехать быстрее, действовать точнее, дышать вместо него, если потребуется. Мне хотелось сделать что угодно, кроме того, что оставалось единственно возможным. Я могла только сидеть рядом, смотреть на его закрытые глаза и держать в руках ткань, которая уже ничего не спасала. В больнице всё стало слишком белым. Свет бил по глазам, пол скользил под ботинками, а голоса врачей и медсестёр отражались от стен с отвратительной громкостью. Тайлера повезли по коридору, и я шла рядом, пока двери операционной не закрылись передо мной. Там меня остановили окончательно. Двери сомкнулись тихо. Этот звук оказался страшнее выстрелов в лесу, потому что выстрелы завершили угрозу, а закрытые двери начали ожидание. За ними остались врачи, инструменты, кровь из пакетов, стерильные простыни и его сердце, которое уже один раз остановилось по дороге. Я опустила глаза на свои руки. Кровь покрывала ладони, пальцы, запястья и манжеты рубашки. Она засохла у ногтей, потемнела в складках кожи и склеила пальцы так, будто имела на меня больше прав, чем моя собственная плоть. Я вдруг поняла, что всё ещё держу жилетку, и разжала пальцы с трудом. Не помню, кто указывал мне путь до уборной, и не помню, как именно дошла до двери. Внутри никого не было, и это показалось мне редким проявлением милосердия со стороны вселенной. Белая плитка, холодный свет, раковины и большое зеркало создали идеальное место для того, чтобы человек осознал собственную беспомощность. Я подошла к раковине и включила воду. Шум сразу ударил по ушам. Он был слишком громким, слишком резким и слишком живым. Я подставила руки под струю и начала медленно смывать кровь. Вода мгновенно стала красной, потянулась к сливу тонкими рваными потоками и исчезла в металлической решётке. Засохшая кровь отказывалась смываться. Я тёрла ладони, пальцы и ногти всё сильнее, но тёмные следы держались упрямо. Горячая вода обжигала кожу, мыло щипало мелкие царапины, а кровь всё равно оставалась там, где не должна была оставаться. Огромный ком подкатил к горлу, и мне стало трудно дышать. Шум воды начал раздражать невыносимо. Мне захотелось оказаться в полной тишине, где не было бы сирен, голосов, плача Энид, врачебных команд и этого проклятого звука воды, смывающей то, что я не смогла удержать. Я резко выключила кран и опёрлась обеими руками о край раковины. Тишина наступила мгновенно. Первый всхлип вырвался из меня так неожиданно, что я едва узнала собственный голос. Второй звук стал резче, потом воздух сорвался из груди коротким болезненным вдохом, и я начала плакать навзрыд. Это было отвратительно, унизительно и слишком по-человечески. Я согнулась над раковиной, вцепившись пальцами в её край, потому что иначе колени могли подвести меня, а это стало бы уже излишним театром даже по меркам семейства Аддамс. Плечи дёргались против моей воли. Горло сжималось так, будто кто-то невидимый обмотал его проволокой. Слёзы горячими полосами потекли по лицу, и каждая из них казалась личным поражением. Они не спасали Тайлера. Они не возвращали кровь в его тело. Не останавливали операцию, которая шла где-то за закрытыми дверями, куда меня не пустили, хотя на мне всё ещё были его следы. Они не приближали врачей к успеху, не делали мои руки чище и не превращали Брендона в нечто более полезное, чем мёртвое тело. Слёзы были бесполезной жидкостью, ещё одним доказательством того, что человеческий организм выбирает самые нелепые способы реагировать на катастрофу. Меня выворачивало от крови под ногтями, от закрытых дверей операционной, от врачей с их спокойными голосами и от Брендона, который умер слишком быстро. Он заслуживал умирать дольше. Я ударила ладонью по краю раковины, не сильно, но достаточно, чтобы боль прошла по запястью. Она не помогла сразу. Истерика всё ещё держала меня, как петля. Я пыталась вдохнуть, но каждый вдох ломался на середине, превращаясь в дрожащий звук. Слёзы мешали видеть. Лицо было мокрым. Горло болело. Я не знала, что было хуже: собственная беспомощность или внезапное понимание людей, которые молятся в больничных коридорах, даже если никогда не верили в милосердие богов. Я бы не стала молиться, но если бы существовало существо, способное оставить Тайлера живым, я бы заключила с ним сделку без колебаний. Эта готовность напугала меня. Я, Уэнсдей Аддамс, считавшая привязанности слабым местом, внезапно обнаружила в себе место, куда можно было нанести удар, и этот удар уже был нанесён. Тайлер стал уязвимостью не потому, что я позволила ему стать ею, а потому, что он уже давно занял это место незаметно, пока я была слишком занята тем, чтобы называть всё между нами сложностью, расследованием, виной, долгом и чем угодно, кроме привязанности. Моя истерика длилась меньше минуты. Этого хватило, чтобы потерять достоинство, но не хватило, чтобы забыть, кем я была. Я заставила себя вдохнуть, затем выдохнула медленно и болезненно. Пальцы всё ещё дрожали, поэтому я сжала их в кулаки, пока ногти не впились в кожу. Боль оказалась полезной. Она вернула мне форму. Я снова включила воду и продолжила смывать кровь. Теперь движения стали медленными, методичными и почти безжизненными. Я мыла руки до тех пор, пока вода не стала прозрачной, а кожа не покраснела от трения и горячей воды. На своё отражение я не посмотрела. Некоторые вещи не требовали визуального подтверждения, если ты и так знала, что увидишь.

***

В настоящем я снова смотрела на свои руки. Они были чистыми, но мне казалось, что кровь всё ещё оставалась на них. Не поверх кожи, где её могла бы смыть вода, а глубже: в памяти, в нервах, в том месте, где человеческое тело хранит ощущения, которые ему следовало бы уничтожать ради собственного выживания. Я медленно отвернулась от окна. Тайлер лежал на больничной койке слишком неподвижно. Слишком бледный даже для человека, который потерял столько крови, что, по мнению врачей, обязан был умереть ещё до того, как его донесли до машины скорой помощи. На его лице остались синяки. На шее — тёмные следы пальцев Брендона. Под больничной простынёй угадывались бинты, трубки, датчики, повязки. Аппарат рядом с кроватью методично отмечал его жизнь короткими звуками: Пик. Пауза. Пик. Пауза. Я возненавидела этот звук почти сразу. Но ещё сильнее я ненавидела паузы между ним, потому что каждая из них казалась слишком долгой. Каждая заставляла моё тело напрягаться, хотя лицо оставалось спокойным. Внезапно в дверном проёме послышался негромкий стук. Я подняла глаза не сразу, потому что меня всегда бесили все звуки, нарушавшие мёртвую регулярность аппаратов. Больничная палата жила по собственному отвратительному ритму, и всё, что выбивалось из него, казалось либо дурным предзнаменованием, либо очередным вторжением людей, уверенных, что их присутствие необходимо. На пороге стояла моя мать. Мортиша Аддамс выглядела так, будто больничные коридоры были не стерильным царством антисептика и плохого освещения, а продолжением нашего дома, где даже смерть имела достаточно хорошие манеры, чтобы предварительно оставить визитную карточку. Чёрное платье подчёркивало её бледность, тёмные волосы лежали идеально, а взгляд был спокойным, внимательным и слишком понимающим. Это раздражало сильнее, чем должно было. — Как он? — тихо спросила она. Вопрос был ожидаемым, очевидным и почти обязательным. Именно поэтому он вызвал во мне внезапную, неприятно резкую вспышку злости. Я почувствовала, как она поднимается изнутри, холодная и ядовитая, но не успела удержать её за зубами. — Сегодня лучше, чем вчера, — сказала я слишком резко. — Он в коме, мама. Последние слова ударились о стены палаты и остались висеть между нами. Мой голос прозвучал не как сарказм, не как расчётливая жестокость и не как привычная защита от мира, а как простая человеческая истерика, плохо замаскированная под раздражение. Эмоции были неприличны уже сами по себе, но уступить им в присутствии матери казалось особенно неприятным видом поражения. Я могла бы извиниться, если бы извинения не были одной из тех социальных процедур, которые часто служат не исправлению ошибки, а желанию сделать собственное чувство вины более удобным. Поэтому я промолчала. Мать тоже промолчала. Она не стала обижаться, не стала делать вид, что мои слова ранили её, и не стала произносить что-нибудь мягкое о том, что усталость иногда говорит за нас. Всё это было бы гораздо хуже. Моя мать обладала редким и почти преступно недооценённым талантом понимать, когда утешение превращается в форму насилия. Она просто подошла ближе и протянула мне бумажный пакет. — Ларч приготовил для тебя, — сказала она. Я автоматически взяла пакет. Он был тёплым, плотным и пах не больницей, что уже делало его подозрительно ценным предметом. Внутри что-то тихо шуршало, когда я положила его на тумбочку рядом с пластиковым стаканом воды и упаковкой салфеток. Я не заглянула внутрь, потому что признать голод означало признать, что моё тело продолжало жить по собственным мелочным законам, пока Тайлер лежал неподвижно в двух шагах от меня. И снова мать ничего не сказала. Это меня обрадовало. Она просто приняла моё молчание как временное состояние, а не как проблему, которую необходимо немедленно решить. Иногда это было высшей формой любви, хотя я не собиралась произносить подобную сентиментальную мысль вслух даже под угрозой пыток. Мать села в кресло у стены. В её руках оказалась книга, которую я не заметила раньше. Она раскрыла её на заложенной странице и устроилась так спокойно, словно находилась не в палате «интенсивного ожидания», а в гостиной у камина, где можно было выбирать между чтением трагедий и обсуждением семейных проклятий. Бумажные страницы мягко шелестнули, и этот звук неожиданно показался менее отвратительным, чем больничные приборы. Я знала, зачем она это делает. Мама не нуждалась в объяснениях и не требовала от меня признаний. Она просто оставалась рядом, обозначая своим присутствием то, что не произносила словами: теперь здесь был ещё кто-то, кто мог смотреть, слушать, замечать изменения и позвать врача, если аппараты вдруг решат изменить свой ритм. Это означало, что я могла позволить себе закрыть глаза хотя бы на несколько минут. Я не сказала ей спасибо. Она не нуждалась в очевидном. Я опустилась в соседнее кресло, которое за последние три дня успело изучить мою спину лучше, чем некоторые преподаватели Невермора успели изучить свои предметы. Тело отозвалось тупой болью, накопленной от бессонных часов, неудобных поз и постоянного напряжения. Я сложила руки на груди, чтобы не тянуться снова к пальцам Тайлера, и заставила себя смотреть на него ещё несколько секунд. Его грудь продолжала подниматься. Аппарат продолжал отмечать жизнь. Паузы между сигналами по-прежнему казались слишком длинными, но присутствие матери изменило пространство палаты едва заметным образом. Оно не сделало его безопасным, потому что безопасность была ложной концепцией, придуманной людьми, которые не любили честно смотреть на статистику смертности. Но оно сделало палату менее одинокой. Я прикрыла глаза. Сначала я не собиралась спать. Я просто позволила векам опуститься, чтобы на несколько мгновений убрать из мира белые стены, синяки на лице Тайлера и линии датчиков, уходящие под простыню. Сознание цеплялось за каждый звук, перебирало их с болезненной тщательностью и отделяло привычное от опасного. Мягкий шелест страниц, ровное дыхание матери, короткие сигналы монитора, далёкие шаги в коридоре, тихое гудение ламп. Потом всё стало чуть дальше. Я не заметила момента, когда провалилась в сон, и это показалось бы мне тревожным, если бы я успела это осознать. Сон был неглубоким, рваным и лишённым образов, скорее вынужденным отключением перегруженного механизма, чем настоящим отдыхом. Даже во сне я будто продолжала сидеть рядом с кроватью, ожидая, что следующий сигнал аппарата не прозвучит. Очередной стук разбудил меня резко. Я открыла глаза и сразу выпрямилась, чувствуя, как сердце ударило в рёбра слишком сильно для человека, который презирает драматические телесные реакции. Мать уже подняла взгляд от книги, но выглядела так, будто всё это время не читала, а просто делала вид, позволяя мне отдыхать под прикрытием обычного занятия. В дверях стояла шериф Сантьяго. Она выглядела уставшей. На её лице было то выражение, которое появляется у людей, проводящих слишком много времени между кабинетами, протоколами и неприятными разговорами. Форменная куртка была расстёгнута, волосы убраны не так аккуратно, как обычно, а взгляд на мгновение задержался на Тайлере, прежде чем она снова посмотрела на меня. — Миссис Аддамс, мисс Аддамс, — сказала она негромко. — Шериф, — ответила я. Мой голос звучал суше, чем горло после короткого сна. Сантьяго сделала шаг внутрь, но не стала закрывать за собой дверь полностью. Возможно, она не хотела задерживаться. Возможно, у неё хватило инстинкта самосохранения, чтобы понимать, что эта палата — не лучшее место для долгих разговоров. — Я решила сообщить лично, — сказала она после короткой паузы. — Чарльз Роуди вчера вышел из комы. Я не изменила выражения лица. Имя Роуди упало в палату как предмет с острыми краями, но не разбилось. Я почувствовала, как внутри снова возникло движение старой злости, направленной не только на него, но и на всю цепь событий, в которой каждый выживший почему-то становился ещё одной проблемой для тех, кто уже и так слишком долго сидел рядом со смертью. — Он пока не понимает всего, что произошло, — продолжила Сантьяго. — Врачи говорят, что он всё ещё дезориентирован и только начинает приходить в себя, поэтому нормальный допрос пока невозможен. Это была полезная информация. Я сохранила её на будущее, как сохраняют нож в рукаве перед посещением дома, где все улыбаются слишком дружелюбно. Роуди был жив, а значит, рано или поздно он заговорит. Вопрос заключался только в том, насколько его слова окажутся правдой и сколько лжи придётся снимать с них слоями. Сантьяго перевела взгляд на Тайлера. Её лицо изменилось совсем немного, но этого хватило. Профессиональная усталость стала чем-то более мягким, почти виноватым. Она тихо вздохнула, и я заранее поняла, какой вопрос последует. — А он как? — спросила она. Я закатила глаза. Раздражение поднялось во мне мгновенно, горячее и острое, будто вопрос сам по себе был личным оскорблением. Я уже открыла рот, чтобы ответить чем-нибудь достаточно едким и достаточно точным, чтобы Сантьяго больше никогда не спрашивала о состоянии человека в коме тем тоном, каким спрашивают о погоде. Мама опередила меня. — Пока всё так же, — спокойно сказала она. — Врачи наблюдают, но значительных изменений сегодня не было. Я медленно закрыла рот. Это было разумно. Неприятно, но разумно. Шериф кивнула, явно приняв ответ с благодарностью человека, который не хотел становиться мишенью для моей усталости. Она снова посмотрела на Тайлера, потом на меня, но не стала добавлять ни сочувствия, ни обещаний, ни тех бессмысленных фраз, которые люди произносят, когда не знают, чем заполнить тишину. — Если будут новости по Роуди, я сообщу, — сказала она. — И если у него появятся изменения, дайте мне знать. Я не стала уточнять, почему полиция должна узнавать о каждом изменении состояния Тайлера раньше, чем он сам сможет понять, где находится. Ответ был очевиден и оттого неприятен. Тайлер всё ещё оставался не только пациентом, но и фигурой в деле, свидетелем, участником, возможным источником показаний и человеком, чья жизнь пересекалась с преступлениями слишком много раз. — Обязательно, шериф, — сказала мать. Сантьяго кивнула ещё раз и вышла. Дверь закрылась почти бесшумно. Снова наступила тишина, если не считать аппаратов, которые продолжали заниматься своей монотонной работой. Палата будто вернулась в прежнее состояние, но теперь в ней оставалась новая информация, как заноза под кожей. Чарльз Роуди вышел из комы, а Тайлер всё ещё лежал перед нами неподвижно. Я посмотрела на его лицо. Никаких изменений. Те же закрытые глаза, та же бледность, те же синяки, которые постепенно меняли оттенок, но не исчезали достаточно быстро. Его губы были сухими, волосы лежали беспорядочно, а под кожей на шее всё ещё темнели следы чужих пальцев. Я подумала, что если он проснётся и спросит, как выглядит, мне придётся проявить милосердие и соврать. — Хочешь, я почитаю вслух? — спросила мама. Я перевела на неё взгляд. Предложение было неожиданным только внешне. На самом деле в нём была безупречная логика моей матери: если тишина становится слишком тяжёлой, её можно заполнить чем-то достаточно древним, мрачным и хорошо написанным. Это было гораздо предпочтительнее разговоров о чувствах, потому что чувства редко обладают достойным литературным стилем. — Что именно ты читаешь? — спросила я. Мама слегка повернула книгу, показывая обложку. На ней было написано: «Уильям Шекспир. Король Лир». Я посмотрела на название и решила, что выбор был почти оскорбительно уместным. Безумие, распад, семейные связи, предательство, слепота тех, кто слишком поздно начинает видеть. Шекспир всегда умел превращать человеческую глупость в нечто более эстетически приемлемое. — Когда ты сама была в коме, — произнесла Мортиша мягко, и её взгляд на мгновение переместился к Тайлеру, — в которую тебя отправил человек, лежащий сейчас перед нами, я читала тебе «Макбета». Воздух в палате стал плотнее. Слова матери не были обвинением, хотя могли бы им быть. Они просто лежали между нами, точные и неприятные. Тайлер действительно был человеком, который однажды едва не убил меня, и теперь я сидела у его кровати, боясь оставить его дольше чем на несколько минут. Вселенная обладала мерзким чувством композиции. — Подходящий выбор, — сказала я наконец. — Кровь, амбиции, предательство и призраки всегда лучше действуют на выздоравливающий организм, чем сентиментальные открытки. Мать едва заметно улыбнулась. — Я тоже так решила. Она опустила взгляд на страницу и начала читать. Её голос заполнил палату медленно, ровно и глубоко, будто был создан для того, чтобы старые трагедии звучали не как текст, а как заклинание. Слова ложились поверх сигналов монитора, не заглушая их, но делая паузы между ними менее мучительными. Я сидела неподвижно и слушала, хотя часть моего внимания всё равно оставалась прикована к лицу Тайлера. Шекспир звучал почти естественно среди проводов и белых стен. В этом было что-то правильное. Больница пыталась выглядеть местом науки, стерильности и рационального контроля, но человеческое тело на койке легко разрушало эту иллюзию. Здесь всё равно оставались страх, вина, надежда, смерть и ожидание, а значит, трагедия подходила палате не хуже капельницы. Мать читала несколько минут. Я не считала время. Слова постепенно перестали быть отдельными фразами и превратились в тёмный поток, в котором можно было держаться на поверхности, не думая слишком много. Я смотрела на руку Тайлера, лежащую поверх простыни, и почти убедила себя, что могу выдержать ещё один день, если день будет состоять из голоса матери, шелеста страниц и ровного ритма аппаратов. И тут Тайлер закашлялся. Звук был хриплым, слабым и резким. Он разорвал палату так внезапно, что книга в руках Мортиши замерла на полуслове. Я вскочила почти одновременно с ней, слишком быстро для человека, который только что убеждал себя в способности сохранять контроль. Кресло отъехало назад с неприятным скрипом, но я уже была у кровати. Тайлер снова кашлянул. Его тело едва заметно дёрнулось под простынёй, губы приоткрылись, а горло напряглось так, будто сам воздух причинял боль. Аппарат рядом с кроватью изменил ритм, и несколько новых сигналов прозвучали чаще, чем было до этого. Мама оказалась с другой стороны койки и быстро, но осторожно положила руку на край простыни, не касаясь трубок. Я на мгновение замерла. Мой разум, обычно такой услужливый в кризисных ситуациях, внезапно столкнулся с невозможным фактом: Тайлер двигался. Не судорожно под руками парамедиков, не бессознательно от боли, а здесь, сейчас, в палате, после трёх недель неподвижного ожидания. Потом я нажала кнопку вызова медперсонала. Палец вдавил пластик сильнее, чем требовалось, и где-то за дверью должен был сработать сигнал. Я наклонилась ближе к Тайлеру, стараясь не задеть провода и датчики, хотя руки почему-то казались недостаточно точными. Это было непростительно, но поправимо. Его веки дрогнули. Сначала совсем слабо, почти незаметно. Потом ещё раз. Глаза открылись не полностью, тяжело и медленно, словно он поднимался из места, где тьма держала его за горло. Взгляд был мутным, расфокусированным и совершенно дезориентированным. Он не понимал, где находится. Он, возможно, вообще не понимал, кто он. Я увидела, как его зрачки беспорядочно двигались по потолку, по лампам, по трубкам, по лицу моей матери, а потом остановились на мне. В этом взгляде не было узнавания в привычном смысле. Только тревога, боль и животный страх человека, который проснулся в чужом теле, среди чужих звуков, не зная, сколько времени у него отняли. — Тайлер, — произнесла я. Мой голос оказался тише, чем я ожидала. Он попытался вдохнуть глубже, но дыхание сорвалось новым кашлем. Я увидела, как пальцы его правой руки чуть сжались на простыне, и сразу положила свою ладонь поверх них. Его кожа была тёплой, но слабое движение под моими пальцами показалось мне сильнее любого доказательства, которое могли предложить врачи. — Не двигайся, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Ты в больнице, и это не самое эстетически приятное место для пробуждения, но пока оно предпочтительнее морга. Его взгляд снова метнулся в сторону. Мама тихо отошла на шаг, но осталась рядом. Я чувствовала её присутствие позади себя как тёмную, спокойную опору, хотя всё внимание было приковано к Тайлеру. Он попытался что-то сказать, но из горла вышел только болезненный, едва различимый звук. — Не говори, — приказала я. — У тебя в горле трубка. Он медленно моргнул. Я сжала его пальцы чуть крепче, достаточно осторожно, чтобы не причинить боль, и достаточно ощутимо, чтобы он понял, что рядом есть что-то настоящее. Его взгляд снова остановился на мне, всё ещё мутный, всё ещё испуганный, но уже менее рассыпающийся. Его дыхание оставалось неровным. Я наклонилась ближе. — Ты не должен сейчас понимать всё сразу. Ты не должен говорить. Ты не должен пытаться встать, потому что если ты вырвешь хотя бы один датчик, я сочту это личным оскорблением и отомщу, когда ты будешь достаточно здоров, чтобы оценить масштаб последствий. В коридоре послышались быстрые шаги. Медперсонал приближался. Тайлер снова моргнул, и на этот раз в его взгляде появилось что-то, отдалённо похожее на узнавание. Оно было слабым, почти призрачным, но я заметила его сразу, потому что за последние три дня научилась видеть малейшие изменения на его лице. Три недели неподвижности сделали меня отвратительно внимательной. — Уэнсдей, — выдохнул он почти беззвучно. Слово было скорее движением губ, чем голосом. Но я поняла. Что-то внутри меня дрогнуло с такой силой, что на секунду стало трудно дышать. Я не позволила этому отразиться на лице. По крайней мере, надеялась, что не позволила, хотя присутствие матери за спиной делало эту надежду сомнительной. — Да, — сказала я. — К сожалению для тебя, я всё ещё здесь. Его пальцы едва заметно шевельнулись под моей ладонью. Я не отпустила. — Всё в порядке, — произнесла я, и эти слова показались мне почти непростительными, потому что объективно в порядке не было почти ничего. — Врачи сейчас придут, моя мать здесь, а я пока не планирую никуда уходить. Дверь распахнулась. В палату вошли медсёстры и врач, сразу заполнив пространство быстрыми движениями и медицинскими командами. Меня попросили отойти, но я не сразу подчинилась. Тайлер всё ещё смотрел на меня так, будто моё лицо было единственной вещью в палате, которую его сознание пыталось удержать. — Я буду рядом, — сказала я ему прежде, чем врач встал между нами. — Даже если это совершенно нерационально.