Вернутся к фанфику

Глава 9: Симфония для пишущей машинки и топора

10 октября 2025, 08:34
Это дело пахло дешевым портвейном, типографской краской и безысходностью. В затхлой редакции увядающего литературного журнала «Лондонский рефлексант» было найдено тело. Жертва — Игнатиус Крамб, самый ядовитый и влиятельный литературный критик города. Человек, чья рецензия могла как вознести графомана на олимп, так и низвергнуть признанного гения в пучину забвения. Лежал он, раскинув руки, на разбросанных рукописях, а из его груди, как нелепый восклицательный знак, торчал небольшой туристический топорик. Рядом с телом, на шатком стуле, сидел убийца. Вернее, человек, который отчаянно пытался им казаться. Это был Персиваль Найтли, поэт-графоман, чьи сборники стихов («Слезы асфальта», «Луна в консервной банке») вызывали у критиков гомерический хохот, а у читателей — недоумение. Он был маленьким, худющим, с вечно испуганными глазами и ужасным заиканием, которое превращало любую его фразу в подобие пулеметной очереди с осечками. Именно он позвонил в полицию и, заикаясь, во всем признался. «Я... я... я его... того. Т-т-топором. За... за... за рецензию на мои гекзаметры!» Когда команда ЛИСа прибыла на место, картина была сюрреалистической. Полицейские безуспешно пытались записать показания Найтли, но тот так заикался, что протокол напоминал сборник дадаистской поэзии. Сам поэт сидел, понурив голову, с топориком в руках (полицейские не решились его отобрать, опасаясь истерики), и бормотал обрывки своего признания, которое звучало как сон пьяного гробовщика. «Он... он н-н-назвал мои верлибры... п-п-пустой графоманией! — всхлипывал Персиваль. — Сказал, что моя рифма „любовь-кровь“ была оригинальна в последний раз во времена Байрона! Я п-п-пришел доказать ему... величие моего слога! А он... он смеялся! Я взял т-т-топорик... я его всегда с собой ношу, для вдохновения... И... и... мрак!» Все выглядело очевидно. Слишком очевидно. ЛИС брезгливо перешагнул через разбросанные листы с графоманскими стихами Найтли и склонился над телом. Он не смотрел на рану. Он смотрел на руки убитого. Пальцы критика были испачканы чернилами. Рядом валялась ручка. А на столе, под рукой убитого, лежал листок с его последней, неоконченной работой. Это была рецензия. Не на стихи Персиваля. А на исторический роман некой Агаты Твистл. И последние слова, выведенные уже слабеющей рукой, были: «...эта книга — пыльный, замшелый пережиток викторианской эпохи...» «Холли, — тихо позвал ЛИС. — Что ты чувствуешь?» Холли, стоявшая поодаль, нахмурилась. «Злость. Обиду. Но... не от него, — она кивнула на рыдающего поэта. — Его аура — это страх и желание быть замеченным, пусть даже так. Ярость идет из другого угла. Она старая. Въевшаяся. Пахнет полиролью для мебели и дешевым чаем». Тимур взломал компьютер критика. Последние поисковые запросы: «График уборки редакции», «Агата Твистл биография», «дешевые топорики для кемпинга купить Лондон». ЛИС выпрямился. Он посмотрел на перепуганного поэта, который как раз пытался объяснить следователю разницу между ямбом и хореем. Потом его взгляд скользнул по комнате, остановившись на ведре и швабре, скромно стоявших в углу. «Персиваль, — громко и четко сказал ЛИС, перекрывая его заикание. — Вы бездарный поэт. Но и как убийца вы никуда не годитесь. Мотив неубедителен, алиби смехотворно. Вы просто статист в чужой пьесе».

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!