17. Нарядный. (Сергей Шевелев/Артём Гаус) R

      Артём думал, что он пришёл играть. Соревноваться, подыгрывать, показывать класс, выиграть хоть что-то. Доказать не окружающим, а в первую очередь себе, что он способен что-то забрать. Хоть раз.        Всё пошло не так с самого начала. За его спиной громыхала жизнь, бармен сновал туда-сюда, редкие зрители перешептывались, операторы суетились, а для Артёма весь этот шумный мир, огни и движения сжались до одной точки - Серёжи. Гаус вылетел первым, и честно сказать, это было к лучшему. Теперь он мог спокойно сидеть у барной стойки на высоком стуле, отпустить игру и просто наблюдать. Смотреть, как Серёжа искусно владеет всеми ситуациями вокруг, раскрывая карты с лету, одну за другой. У него, казалось, не было ни тени сомнений.        Этот чертовски красивый белый костюм, который Шевелев сегодня надел, смотрелся словно вызов. Заявление, которое не позволялось игнорировать. Казалось бы, он мог быть похож на ангела - но нет. Скорее, дьявол, который вбежал в комнату и заставил остановиться время. Чёрные кожаные перчатки, солнцезащитные очки, из-под которых виднелся взгляд, тёмный и острый - никакой святости в них нет. Напускная жеманность.       Артём поводил плечами. От вида такого Серёжи подкашивались колени, гулко колотилось сердце и что-то внутри рвалось без возможности восстановиться.       Несомненно, и Гаус был нарядным, тоже в костюме, и, более того, тоже в белом, но это казалось просто фоном, по сравнению с Серёжей. Тот будто был вырезан из мрамора и теперь стаял перед всем миром, такой недосягаемый, показывая, что значит "совершенство". Макс и Горох в своих образах воспринимались легко - им не впервой как-то украшаться, светиться перед камерами, они были будто созданы для таких игр. Артём и в обычной жизни носил пиджаки и рубашки, и чем-то необычным для него сценический костюм не стал. Но Гаус готов застонать от того, насколько Серёжа сегодня прекрасен. И, падла, внимателен.       Замечает каждый Тëмин взгляд, не пропускает ничего. Особенно его игру - наивные и напускные обиды, флирт, который, казалось, должен быть заметен всем, но сейчас являлся лишь их личным развлечением. Своеобразные гляделки, как в детстве. Только на кону намного большее, чем щелбан.       Каждый раз, когда такой Серёжа поворачивался к нему, Артём становился на эту тонкую грань восхищения и желания, дозволенного и запретного, реального и театрального. Это был не просто красивый мужчина в белом костюме - это была личная Тëмина погибель.        Под рёбрами нарастало противоречие. Желание подойти, и молча внимать всему, что ему будет сказано, исполнение любой просьбы или прямого приказа - и дикий, почти животный импульс сорвать с Серёжи вот это всё. Снять чёртов белый пиджак, откинув невероятно далеко, отодрать все глянцевые пуговицы от чёрной рубашки и потерять их между половицами, швырнуть кожаные перчатки на пол без всякого сожаления, лишь бы они больше не касались Серëжиных рук. Насмешливый блеск солнцезащитных очков вызывал только желание спрятать их куда подальше, чтобы Шевелев их никогда не нашёл и сорвать эту бутоньерку из одной-единственной розы, которая в Гаусовских глазах была не иначе, чем олицетворением какой-то отвратительной фальши.       "Пожалуйста" - шептал про себя Артём, прося что-то до конца не ясное и сейчас невозможное. Молчать. Не двигаться. Не провоцировать. Он был уверен, он знал: если Серёжу о чём-то попросить, он сделает. Послушается. Не шелохнется. Перестанет отвешивать пошлые шутки направо и налево       "Не играй" - хотелось добавить в мыслях, потому что стол был нереальным, искуственным, противно-придуманным. Артём понимал, что если скажет это - упомянет вскользь, пошутит, обыграет в своих целях, неважно - Серёжа действительно остановится, перестанет притворяться и быть этим слащавым идолом.        Руки Артёма тянулись к Серёже, хотели избавиться от условностей и барьеров, но тело не слушалось. Он был пленён обстановкой вокруг - друзьями, которые стали что-то замечать, включёнными камерами, настороженными взглядами редких зрителей. Он не мог подойти, не мог сказать, не мог тронуть.       Оставалось лишь смотреть, ловить каждое движение, каждую тень искренних эмоций за маской идеально созданного образа.        Артём безбожно проигрывал. Именно в их с Серёжей игре, в перепутьи взглядов, в борьбе, где не было чётких границ и правил. Но кто говорил, что нельзя проигрывать, когда на кону стоит собственное сердце?       Серёже он был готов проиграть.