Глава 8. Падение в иллюзию

Мы были одни. Сколько я себя помню — всегда одни. То место... сложно назвать домом, но именно там мы провели детство. В холодных комнатах, среди чужих людей и почти без игрушек. Когда ночами Линетт дрожала от холода, я забирался к ней и согревал её собой. Мы были всем друг для друга. Воспитатели смотрели на нас с безразличием и были строгими, а другие дети готовы были оболгать за лишнюю краюху хлеба. Мы сбежали. Я смутно помню те дни. Мы скитались по улицам, подрабатывали где придётся, ночевали в подворотнях, пока не встретили его. Сезар. Он был первым, кто отнёсся к нам по-человечески.

***

...Подросток эффектно перебрасывает карты и в тот же миг снимает с головы новенькую шляпу, откуда внезапно вылетают голуби и осыпают зрителя искрами. Линетт в этот момент перестаёт жонглировать кинжалами и, резко развернувшись, бросает их точно в цель. Из-за мишени вырывается клубящийся дым. Легким движением руки её наряд сменяется, а Лини эффектно достаёт из ниоткуда горсть алых лепестков, которые тут же устремляются к их единственному зрителю. Выступление было долгим и отточенным — годы изнурительных тренировок не прошли даром. — Потрясающе, — немолодой мужчина хлопает, и на его лице появляется спокойная, одобрительная улыбка. — Теперь я могу быть спокоен за своих учеников. Их путь начался с уличных выступлений. «Лини и Линетт» — лучший иллюзионист и его помощница. Слухи о них поползли по городу. Сначала это были представления за пожертвования, потом — полноценные шоу в арендованных залах. Всё шло прекрасно, жизнь, казалось, налаживалась. Но от судьбы, видимо, не уйдёшь.

***

Первым погиб Сезар. Его обвинили в похищении и убийстве ребёнка. Ложь! Безусловная, вопиющая ложь! Судебный дуэлянт пронзила его сердце рапирой. Лини успел увидеть лишь финал казни и последний взгляд человека, ставшего им близким. Жизнь в приюте была несправедливой, но там были такие же дети, просто желавшие тепла и еды. А здесь было «правосудие». Таким, какое оно есть. Хах. Правосудие? И это они называют хваленым фонтейнским правосудием? Позже выяснилось, что ребёнка убили наркоторговцы, но эти улики предпочли «забыть». Дело замять. Не извиниться. Не покаяться. Беда, как известно, не приходит одна. Следующей погибла Линетт.

***

Линетт суетилась, подбирая наряд для выступления. Её пригласили — впервые одну — выступить на частной вечеринке у известного аристократа. Всё это казалось подозрительным. У Линетт, бесспорно, был талант, но она была помощницей. Почему пригласили только её? Лини не хотел её отпускать. Сумма была заманчивой, а оттого — ещё более тревожной. Он прислонился к косяку двери в доме, где ещё недавно жили трое. —Может, всё-таки не пойдёшь? Ты же знаешь, аристократы иногда позволяют себе лишнее. Линетт, определившись с платьем, принялась подводить глаза. —Не волнуйся. Деньги нам не помешают, а от любых приставаний я отобьюсь, — она обернулась, и её лицо озарила тёплая, почти детская улыбка. Деньги были действительно нужны. После смерти Сезара все расходы легли на их плечи. Отпускать Линетт одну было непривычно и тревожно. Они ведь всегда были вместе. Интуиция била в набат — существует ли на самом деле та особая связь между двойняшками? Лини всегда чувствовал, что да. Линетт меж тем закончила собирать свой чемодан для реквизита. Удивительно вместительный, он идеально дополнял её сценический образ. Это был последний раз, когда он видел её живой. — До встречи, брат, — она ободряюще улыбнулась, словно не собиралась вот-вот отправиться в клетку к диким зверям. — До встречи, сестра, — он обнял её, и она, отворив дверь, ступила в ночь.

***

Я не знаю, что именно произошло в тот вечер. Но её безжизненное тело в том самом наряде, что она так тщательно выбирала, нашли в водах, что текут через Флев-Сандр. Мне не передать всего ужаса, испытанного при виде её тела, лежащего на каменном полу во Дворце Мермония. Её задушили. На лице застыл чистый, первобытный ужас. Мой крик, наверное, услышала половина Фонтейна. Я не помню, сколько провёл там. Когда меня допрашивали, глаза уже были сухими — они жгли так, будто сейчас прожгут веки насквозь. Каждый раз, когда я закрывал их, мне казалось, что они вот-вот обратятся в пепел.

***

— Так значит, она направилась к месье де Лякуру приблизительно в десять часов вечера? Что ж, мы проверим это, — одна из жандармов старательно записывала всё, что Лини удавалось выдавить из себя шёпотом. Находку обнаружил простой рабочий. Он сразу сообщил жандармам, а те попросили не поднимать панику. Убийства — не такая уж частая история. Лишний раз нервировать народ не хотели. Прошли часы, но в прессе — ни слова об убийстве Линетт, достаточно известной персоны. Молчание. Гробовое молчание. Чемодан Линетт нашли в доме де Лякура, но прямых улик не было. Свидетели либо отмалчивались, либо вторили аристократу. В итоге дело предпочли замять, несмотря на все попытки Лини сопротивляться. Ему хотелось кричать о несправедливости на весь мир, но что он мог? Поднять панику и выглядеть умалишённым? Особенно теперь, когда от чемодана избавились, а тело Линетт предали земле вскоре после опознания. Де Лякур не предстал перед «справедливым» судом — его оправдали и без формальностей. Но это не значит, что правосудие не свершится. Вскоре де Лякур умер от отравления. По «ужасному стечению обстоятельств» улик не обнаружилось. Но разве это могло успокоить Лини?

***

Ответ на вопрос, как жить дальше, не нашёлся сразу. Без Линетт жизнь стала похожа на существование без половины души. Выступлений не было, но никто и не спрашивал о них. Лини больше не появлялся в сценическом образе, и его теперь не все узнавали. Юноша возненавидел всех. Аристократию. Мнимое правосудие. А спустя месяцы, выгорая в огне собственной ненависти и самообвинений, он возненавидел даже Линетт — за то, что та ушла из дома в тот вечер. Однажды он заметил девушку в зелёном платье. Присмотревшись, он понял, что это бионическая кукла. Нечто невероятное! Меки Фонтейна создавались для пользы, а не для сходства с людьми. Их диалог больше походил на допрос: «Кто? Откуда? И главное — как?» Так родилось его творение, изготовленное в Снежной по фотографиям и красочным описаниям. Её внешность была почти идентична настоящей Линетт. Каждая черта, каждый изгиб — до боли родные. Даже голос, воссозданный по единственному короткому видео, где она произносила всего одну фразу, звучал почти так же. Но её эмоций… их практически не было. Она была всего лишь куклой. «Линетт» снова начала выступать с ним. Временами он и сам верил в эту кукольную иллюзию. Но именно в такие моменты реальность наносила самый оглушительный удар. Обращение «Брат» звучало пусто, а фальшивая улыбка была настолько чужой, что Лини запретил ей улыбаться. С каждым провалом куклы его ненависть вспыхивала с новой силой. Первое убийство случилось как в тумане. На следующее утро Лини нервничал во время уличного выступления, но не подал виду. Он помнит, как стоял над жертвой — в тот момент он не думал. Позже, когда никто не пришел арестовать его, он осознал: это выглядело как вызов системе правосудия. И этот вызов следовало продолжить — возможно, лишь тогда ему станет легче. Козёл отпущения нашёлся быстро. Другие не замечали, но он видел: как Люсьен улыбался в одну секунду, а в следующую — едва заметно кривился, глядя на женщин. Его вызов системе стал и местью. Эти женщины сами выходили на улицу ночью — прямо как Линетт. Только Линетт не знала, что её убьют. Большинство же его жертв знали об убийце, орудующем в темноте.

***

Проституция в Фонтейне была разрешена лишь в определённых заведениях. Любой, кто решил заниматься своим ремеслом в общественном месте, неминуемо оказывался арестован. Его новая жертва находилась в идеальном для убийства месте, но сейчас к ней подошёл мужчина в дорогом костюме. Лини уже собирался сымитировать шаги патруля, как вдруг заметил мелюзину. Иллюзионист замер. В тот миг проститутка и аристократ слились в поцелуе, и мелюзина в испуге ретировалась. Она станет прекрасным свидетелем против ложного подозреваемого. Лини воспроизвёл топот и громко бросил стандартную фразу якобы напарнику. Мужчина тут же выскочил из переулка и скрылся в ближайшем злачном месте, пока Лини растворялся в тенях. Куртизанка закурила очередную сигарету — ставшую для неё последней.