Глава 1. Melon yellow

Возвращение в общежитие после целых двух месяцев, проведённых с семьёй, пестрило самыми разными оттенками эмоций. В основе, конечно, лежала лёгкая, светлая грусть – никого в своей жизни он так не любил, как свою семью. Он будет скучать даже по Джейн, пусть она и поступила в тот же город - всё же она будет учиться в другом университете, так что видеться они будут далеко не каждый день. Но была и радость – и ещё какая! Лишь наедине с собой он мог признаться, что временами весьма ощутимо уставал от уже давно необоснованной, на его взгляд, опеки. Сколько бы он не говорил о том, что ему давно не тринадцать, а изнанка даже во снах являлась не каждую неделю – всё это едва ли помогало смягчить обеспокоенный взгляд мамы. Теперь же Уилл мог выдохнуть полной грудью. Но был ещё один досадный момент: духота. Горячий, тяжёлый воздух заполнил его лёгкие до краёв и пылью осел на коже, от чего хотелось как можно скорее отмыться. Поэтому, только он переступил порог, как тут же скинул все вещи, достал полотенце с чистым бельём и направился в душевые. Все эти пятнадцать секунд так же молча на него смотрел Аргайл с кружкой крепкого кофе в одной руке и сигаретой в другой. Вероятно, ждал хоть какую-нибудь реакцию на своё присутствие, но... на шестнадцатой секунде дверь захлопнулась. А через ещё десять вновь открылась – уже куда агрессивнее, чем прежде. - Открой окно, здесь ужасно воняет, - Уилл в отвращении сморщил лицо. С каждым следующим словом его голос становился всё громче. – И вообще, я же просил тебя не курить в нашей комнате! - Воу, воу, чувак, тише, тише. Всё проветрю. Расслабься, - Аргайл вяло жестикулировал, очевидно, достаточно расслабленный благодаря сигарете, а может, и не одной. - Да уж, пожалуйста, - цокнул Уилл и, наконец, ушёл. Прохладная вода, обычно вызывающая не самые приятные воспоминания, сейчас ощущалась как дар божий. Тело становилось легче, и всего спустя каких-то пять минут уже казалось, что достаточно лишь захотеть, и он вознесётся на небеса. Голова тоже потихоньку остывала, и вместе с тем подкрались такие привычные, глупые мысли о том, что не стоило так взрываться. Нет, вернее, ещё как стоило – какого хрена он вообще должен это терпеть! – но можно же было сначала хотя бы поздороваться, шутливо спросить, не скучал ли он по своему самому лучшему соседу... Чтоб его мягкосердечность! Вернулся в комнату он, плавно проскользнув, точно подтаявшее мороженое, стекающее по руке. Чувствуя себя заново родившимся, Уилл даже не скривил лицо, как только почувствовал ещё не проветрившийся достаточно запах курева – настолько хорошо было и телу, и разуму. - Привет, - будничным тоном кинул он, свалившись на кровать, противно скрипнувшую под внушительным весом. Словно полчаса назад не он почти накричал на своего соседа. - Привет, - в голосе Аргайла отчётливо слышались вопросительные нотки. Он спокойно положил кружку на подоконник. – Отстойный день? - Нет, порядок, - несколько удивлённый, ответил Уилл. – Просто устал. И... – короткий выдох. – Прости, я- - О господи, только не это! Умоляю, не начинай! - Что? Я ещё даже толком ничего не сказал! - И не надо – я знаю, что ты там собирался сказать. Опять будешь извиняться за какую-то хуйню. - Какой же ты грубый, - весело фыркнул Байерс, быстро и без сожаления смирившись с тем, что все его слова, качественно отрепетированные в душе, так и сгинут в небытии. Аргайл, вечный студент, как его любили называть и приятели, и особенно преподаватели, в этом году уже должен был закончить университет, но так уж вышло, что в данную точку времени по программе он ушёл немногим дальше Уилла. Всё начиналось очень даже неплохо, но то одно, то другое сваливалось на его затуманенную голову: сначала зубами выцепленный академ, взятый по причине «ужасного положения в семье и необходимости изнурительно работать, дабы прокормить семью» (и Аргайл почти не соврал, на самом деле, но то, что мама работала не меньше него, и большую часть его собственных трат составляли шмотки и травка, он разумно решил не озвучивать), потом плохая сессия, другая, а там и отчисление. И вот он, свежий и отдохнувший, вернулся, восстановившись на третий курс. Всего на один курс старше Байерса. - Заметь, это была обычная сигарета, - Аргайл гордо приподнял брови. – Я бросил травку. - Бросил? – неверяще протянул Уилл, уткнутый лицом в подушку. - Ну, бросаю. Но я тебе реально говорю: я курил травку последний раз месяц назад! Месяц, чувак! - Ого, - присвистнул он. – А чего так? - Оу, ну... – Аргайл шумно вдохнул и досадливо выпятил нижнюю губу. – Я поссорился с корешами, у которых брал качественную и недорого. Вернее, с бывшими корешами. Уилл, честно, пытался сдержаться, но рвущиеся наружу смешки его не спрашивали. - Сочувствую. - Не похоже, что ты сочувствуешь, - Аргайл изогнул одну бровь. – Наверное, только радуешься. Но ты же такой хороший – никогда ведь в этом не признаешься! - Ой, да было бы чему тут радоваться, - закатил глаза Уилл. – Табак пахнет ничуть не лучше травки, если вообще не хуже! - Как там Джонатан? – поспешил сосед перевести тему, побуждая тем самым Уилла покачать головой, точно родитель в ответ на шалость своего чада. Он развернулся, ложась на спину. - Он всё там же, в Санта-Кларите, но всё-таки решил снять комнату. Вот, недавно совсем переехал. - О. Устал от жизни с предками? - Ну... Наверное, можно и так сказать? Но вообще-то он уже совсем взрослый. Я бы тоже не смог просто продолжать жить с родителями, когда у меня уже есть и высшее образование, и работа. - Пф, не вижу в этом никакой проблемы. - Ох, Аргайл, этому миру не хватает твоей простоты, - беззлобно фыркнул Уилл. Комната погрузилась в уютную тишину. Уилл прикрыл глаза, проваливаясь в сладкую дремоту, особенно приятную после освежающего душа. Из нараспашку открытого окна дул мягкий, тёплый ветер. На душе воцарилось спокойствие. Он здесь, почти дома, и никуда больше не нужно торопиться. На пары только завтра, и даже не рано – лишь к десяти. Лениво фантазируя о том, как пройдут первые занятия на новом, втором, курсе, он плавно отдался во владения Морфея, наполненные сюрреалистичными образами и богатой палитрой тёплых оттенков закатного неба. *** Дни сменялись так быстро, что Уилл едва поспевал за их ходом – только он приходил на первую пару, как со следующим вдохом он уже нёсся со всех ног в художественную школу, где с этого года работал с младшими вечерними группами. Потом выдох, и ноги приводили его к общежитию. А там пару раз моргнуть за конспектами и всякого рода творческими процессами, и пора спать. Словно бесконечное колесо, в котором ему приходилось крутиться снова и снова... Нет, он не жаловался – ему вполне нравился его режим, нравились и лекции, и практические занятия, нравилось общение с такими же воодушевлёнными ребятами, как и он сам, нравилась работа с детьми, нравился ритм, неизменно быстрый, стремительный в этом большом городе, нравилось слушать Аргайла о его очередных, порой безумных идеях для дизайна новых моделей пиджаков и курток. Правда, по ночам, слушая в наушниках шугейз и дрим-поп, всеми конечностями обнимая одеяло, он, скрепя зубами, позволял себе отпустить тщательно сдерживаемые негативные эмоции. Порой мысли вырывались вместе со слезами, только последние редко покидали напряжённые веки, но Уилл и сам не знал, зачем сдерживал их. Аргайл спал крепче кого бы то ни было, так что он бы уж точно не услышал даже самые громкие всхлипы. Он не мог понять, что гложило его сильнее: влекущая за собой вечную усталость и нещадно отбирающая слишком много времени занятость, или же до ужаса банальное чувство одиночества. У него были друзья: Макс с Лукасом поступили в Эл-Эй в том же году, что и Уилл - с ними удавалось видеться порой даже чаще двух раз в месяц, а уж созваниваться - и того чаще; Дастин хоть и умотал за Сьюзи, но так же верно хранил связь; в университете пусть он и не мог назвать кого-либо другом, но хорошие приятельские отношения его вполне устраивали. И, конечно, у него была семья. Уилл знал, какого пазла ему не хватало для полной картины счастья, но с каждым годом он всё чаще отмахивался от собственных мечтаний. Порой все эти фантазии казались такими глупыми, словно одна лишь мысль о том, что он достоин того, чего с особой страстью желал всю свою осознанную жизнь, была почти абсурдной. Но ему не привыкать. Не так уж часто он получал нечто столь же вожделенное, как самое прекрасное, пока неизведанное, но оттого и невероятно чарующее чувство - любовь. А потом по барабанным перепонкам со всей силой били забористые рифы и сумасшедшие ударные соло рока - тогда наваждение отступало, сердечный ритм, вопреки чрезвычайно активной музыке, приходил в норму. Как и мысли, покидая ноющую голову. И он засыпал, вот так, часто забывая выключить плеер, с плотно сидящими в ушных раковинах наушниками. Наутро он неизменно сильно об этом жалел, ощущая тупую пульсирующую боль в голове и со всей горячностью обещая самому себе больше никогда так не делать. Конечно, это происходило по меньшей мере два раза на неделе. Сентябрь подходил к концу, когда разум только успел свыкнуться с новым-старым укладом жизни. Всё шло своим чередом. Почти выработанная схема: дом – учёба – работа – дом по будням, сон до полудня и встреча с Джейн по субботам, и только нестабильное воскресенье – иногда занятое вылазками в бар, иногда лёгкими неспешными прогулками с маленьким альбомом и простыми карандашами в сумке, а иногда – в лучшем случае – общением с дорогими друзьями. В пятницу двадцать девятого, в два пятнадцать после полудня, начиналась живопись. Так же, как и неделю, две, три назад. В два десять Уилл, бесшумно зевая, проплёлся к складу стареньких, пошарканных мольбертов. Устанавливая первый попавшийся в своём излюбленном месте – в метре сбоку и чуть спереди от окна, где свет проливался на лист единой насыщенной волной, – он с крохотной, неуловимой улыбкой любовался неаккуратными мазками, попавшими на дерево в процессе тысяч творческих сеансов. Интересно, сколько лет прошло с того резкого движения, породившего первое, ныне тусклое, давно выцветшее пятно? Где оно? Может, спряталось за надёжным слоем цветовых сплетений, может, оставило один неприметный краешек, едва позволяющий угадать прежнее очертание... Пальцы, испещрённые красноватыми следами от кистей и невымывшимися со вчера остатками чернил, плавно, но твёрдо прошлись по грубому материалу. Чувствительные подушечки с лёгкостью улавливали малейший рельеф от иссохших кусочков краски. Глаза, подобно камере, снимающей из-за угла, старательно запечатлевали этот момент, и, отсканированный, он тут же передался в отдел долгосрочной памяти. Стало немного грустно: если бы сейчас был вечер, закатный свет сделал бы его ещё прекраснее. А, в прочем... Уилл неспешно перевёл взгляд к окну и обратно, в прежней точке чуть склонив голову набок. Нет, было и в этом свете что-то особенное. Мягкий, медово-дынный оттенок жёлтого. Он будто был не просто светом – он был самим воздухом. Закрыв глаза, можно почувствовать на коже его тёплое прикосновение, а в ноздрях – сладковатый запах – пусть и не без доли фантазии. Что-то мечтательное навевало нахождение в его объятиях. Как будто откуда-то издалека послышался металлический звук и следующий за ним тяжёлый стук туфель, оповещающий о прибытии преподавателя. Или какого-то другого студента, надевшего такие же звонкие каблуки – Уилл не смотрел в его сторону, занявшись креплением бумаги на подрамник. В кабинете стихло – значит, преподаватель. Байерс снова улыбнулся, но совсем коротко, потому что за одну секунду странное состояние, которому он с трудом мог дать какое-то название – или предчувствие, или беспокойство, со сладким, тягучим привкусом, – охватило весь его разум и тело. Он замер, прямо так, в неудобной наклонной позе, не успев доразложить все необходимые инструменты на подставку. Уже хорошо знакомый голос тихо переговаривался с другим. До боли знакомым. Сердце забилось чаще, к горлу подступил ком. Он на все сто процентов был уверен, что ко всему прочему на лбу появилась испарина. Рука зачесалась тут же проверить это, но та так и замерла на полпути, когда мистер Дэвис обратился к студентам. - Добрый день, дамы и господа, - пожилой мужчина обвёл помещение быстрым взглядом, мысленно отмечая присутствие каждого по списку. Редкие молодые люди тихонько ответили приветствием. – Как я и говорил на прошлом занятии, сегодня вы практикуетесь в портрете с натуры. Чрезвычайно медленно, через собственный бессмысленный страх, Уилл выглянул из-за мольберта. - Знакомьтесь, наш сегодняшний гость – Майк Уилер. Ему хотелось сбежать. Как, в прочем, и Майку, неловко мявшемуся на месте, не привыкшему к столь повышенному вниманию по меньшей мере десятка человек. Их глаза изучали его лицо с дотошной концентрацией. Кто-то с восхищением шепнул своему товарищу о том, что у него «такая характерная внешность», кто-то уже подключил руки, используя карандаш для оценки пропорций. Только глаза Уилла беспокойно метались, не в силах остановиться на том, в кого когда-то был так долго и безнадёжно влюблён.