Часть 4. ВЫ НАЧИНАЕТЕ С САМОГО НАЧАЛА. Глава 25

В старом и уединенном лесу, вдали почти от всего, находилось любопытное жилище. У подножия рощи из массивных деревьев стояло небольшое квадратное здание из кирпича, заросшее плющом и мхом. Можно было только догадываться, кому оно принадлежало, но, судя по виду, оно было заброшено давным давно. Только когда человек по имени Джованни Лоусон (который на самом деле не являлся человеком) наткнулся на него, пробираясь через лес, о нем вспомнили с какой-то целью. Он стоял перед своей странной находкой, слушая пение птиц на ветвях высоко над головой. — Что это? — спросил он. — Куда ты пришел? Он вошел внутрь, осторожно приоткрыв дверь, свисающую с петель. Окна были разбиты. Сквозь покореженный деревянный пол пробивалась трава и сорняки. Крыша частично обрушилась, и солнце освещало груду листьев, которая почти достигала потолка. На вершине кучи листьев распустился золотистый цветок, тянувшийся к солнечному свету, струящемуся сквозь отрытые балки. — Это прекрасно, — сказал он вслух, хотя был совсем один. — Да, это будет просто замечательно. Как странно. Как чудесно. И так оно и было, странным, чудесным и его собственным. В последующие десятилетия это место стало домом, и не только для него. Когда у него начала болеть грудь вокруг новорожденного сердца, он почувствовал глубокое отчаяние от вины за все, что он сделал, и все более нарастающее одиночество. Потребовалось еще три года. Три года боли в груди, которая только усиливалась. Три года осознания того, как тихо здесь, как он жаждал услышать другой голос, помимо своего собственного. Три года, в течение которых он выглядывал из окна своей лаборатории и видел, что идет снег, когда казалось, что лес только что окутан тишиной лета. Но вот где история отличается: из леса не вышел мужчина, не вышла женщина, сжимающая в руках сверток из лохмотьев, в котором находился тайный ребенок. Джованни не был доверен мальчик от незнакомцев, которые затем сбежали в лес. Ему был доверен дар Голубой Феи, искупление за то, что он сотворил. Надежда. Искра. Желание. После этого он никогда не знал одиночества. — Виктор, — сказал он, держа сына на руках. — Твое имя будет Виктор. Виктор Лоусон. Как ты думаешь? Он любил этого мальчика, как своего собственного. И он им был. Ни человек, ни машина не могли отнять это у него. В конце концов он солгал, солгал о своем происхождении, солгал о том, что он сделал, солгал о том, как появился Виктор, но он сделал это, потому что впервые в своей долгой-долгой жизни он узнал, что такое любовь: сложная, безграничная, необычайно пугающая. Она была в маленьких пальчиках Виктора. Она была в маленьком личике Виктора. Она была в маленьких ручках Виктора, тянущихся к нему. И до конца своей жизни он будет думать о том ясном осеннем дне, когда его ребенку дали имя, и все было хорошо в мире. Одиночество, которое он чувствовал — огромное и глубокое — исчезло, как будто такого понятия никогда и не существовало. Но это было. Оно существовало. И теперь его тяжесть легла на его сына. Выпал снег, покрыв лес ослепительной белизной, отчего ветви деревьев склонились к земле. Было холодно, когда Виктор Лоусон вышел из пасти кита, его дыхание было похоже на густой туман. Перед ним — останки: почерневшие кости того, что когда-то было их домом, куски торчащего металла, словно зубы, как будто труп огромного зверя был скрыт прямо под землей. — Где мы? — спросил другой голос, и Вик оглянулся через плечо. Папа стоял там, его окружала зияющая пасть кита. Он выглядел таким маленьким по сравнению с ним, и Вик никогда в жизни не чувствовал себя таким одиноким. — Мы когда-то жили здесь, — сказал Вик. — Ты помнишь? Он оглядел поляну: сломанные деревья, потрескавшийся кирпич первого дома, свисающие с веток провода, осколки стекла, сверкающие на зимнем солнце. — Нет, — наконец сказал отец. — Я не помню. Вик кивнул, болезненно сжимая зубы при дыхании. Они не остались. Вик обдумывал это, подумывал начать все сначала и восстановить то, что создал его отец, но в конце концов, воспоминания о том, что было раньше, оказались слишком тяжелыми. Хотя он хотел верить, что никакие машины не придут за ними, он не мог рисковать. Быстро справившись с задачей, Вик, сестра Реичел и Рэмбо спасли все, что смогли, и загрузили это в «Ужасную акулу». Именно медсестра Реичел нашла это. Под слоем разбитого стекла и обломками обрушившейся крыши лежал треснувший экран. Внизу – маленький лоток, приоткрытый. Внутри мерцал диск с двумя едва различимыми словами: «Цилиндр». Рэмбо закричал. Успокоившись, он спросил, работает ли он еще. — Есть только один способ узнать, – сказала сестра Реичел. Той ночью на «Ужасной акуле» Джерри Трэверс и Дейл Тремонт стояли, прижавшись друг к другу щеками. Отец молча наблюдал, склонив голову. В чреве огромного кита неподвижно лежала другая машина. Они оставили свой прежний дом позади, снег хлестал в белую мглу, когда кит поднялся над поляной в глубокое синее зимнее небо. Направляясь на север, в дикие места, они летели над лесом. Даже со всем, что он видел и сделал, Виктор все еще восхищался этим зрелищем, зимним лесом, простирающимся до самого горизонта. Он не приносил с собой той неопределенности, которая была в Городе Электрических Мечт. Это было неизвестно: это был лес, его дом. Им потребовалось два часа, прежде чем они нашли что-то подходящее: в основном ровный, пустой участок заснеженной земли. Большие старые деревья окружали поляну с трех сторон. Оставшаяся сторона примыкала к отвесной скале высотой не менее сорока футов. Это было не похоже на то место, откуда они пришли. Это было что-то другое. — Пойдем, — сказал Вик, вытирая глаза. — У нас есть работа. Когда-то машина по имени Джованни Лоусон обустроилась там, где ей не место. Десятилетия спустя его сын и остальная часть их семьи попытались сделать то же самое. Они не строили дома на деревьях, потому что в этом не было необходимости. У них было убежище в виде Ужасной Акулой, кожа и скелет которой защищали от холода. По мере того как вокруг них сгущалась зима, они проводили дни, изучая каждый сантиметр летающей машины, медсестра Реичел была подключена к ней и впитывала информацию. К концу первой недели она стала экспертом во внутреннем устройстве Ужасной Акулы и могла управлять ею так, как ей заблагорассудится. Она доказала это, продемонстрировав системы вооружения кита. В один момент маленькое дерево стояло в снегу, а в следующий – взорвалось, дерево, снег и грязь разлетелись по воздуху. Пока остальные ошеломленно смотрели вокруг нее, сестра Реичел сказала: — Ой. С другой стороны, это облегчит охоту за едой». Рэмбо то исчезал, то появлялся с непредвиденными промежутками времени, переполненный волнением, рассказывая им истории о своих путешествиях в недра машины, о поездках в места, куда никто, кроме него, не мог протиснуться. Он говорил о длинных, узких металлических проходах, о кнопках, которые он боялся нажимать, опасаясь запуска последовательности самоуничтожения. Отец следовал за Виктором. Иногда он спрашивал, что Виктор делает. В другие времена он молча наблюдал. В конце второй недели Виктор кряхтел, пытаясь самостоятельно поднять тяжелую секцию стеллажей. Мышцы были напряжены, пот стекал по его лбу, он уже собирался отпустить, когда полки поднимались все выше и выше, словно ничего не весили. Он посмотрел в сторону. Отец держал стеллажи. — Я могу помочь. — Сказал отец придерживая стеллажи. — Ты сможешь? — Виктор с трудом сглотнул ком в горле. — Да, — ответил отец. — У меня много функций. Они больше не разговаривали до конца дня. Все началось с куска дерева, квадратного и гладкого, с отчетливо выраженными линиями текстуры. Вик держал его в руках, поворачивая то в одну, то в другую сторону. Он видел, каким оно станет со временем и терпением. Он сидел, прислонившись спиной к холодному стеклу, у самых окон «Ужасной акулы». Снаружи падал густой снег, крупные хлопья кружились и закручивались на резком ветру. Из динамиков лилась музыка, медсестра Рэтчед снова играла на своих прекрасных, прекрасных рожках, в самых разных синих тонах. Рэмбо был где-то внутри кита, говоря им, что хочет сегодня добраться до хвоста. Отец сидел в одном из кресел перед пультом управления «Ужасной акулы». Время от времени он нажимал кнопку, просто чтобы посмотреть, что произойдет. Виктор знал о его присутствии, но его внимание было сосредоточено на дереве в его руках. Вот почему он немного вздрогнул, когда отец заговорил, эта постоянная боль в груди сжалась, когда дерево выскользнуло из его рук и отскочило на пол. — Что ты сказал? — Ты грустный. — Что ты имеешь в виду? — Вик поднял дерево, не поднимая головы. — Оно исходит от тебя, — сказал отец. — Я никогда раньше не видел ничего подобного. Это ли значит быть тем, кто ты есть? Они рассказали ему о человечности Вика через несколько дней после возвращения в лес. Сестра Реичел подумала — хотя и предупредила, что шансы практически равны нулю, — что, возможно, это поможет отцу вспомнить. Этого не произошло, хотя отец, казалось, не удивился. Он просто кивнул и сказал: — Я знал, что в тебе есть что-то другое, — прежде чем это ужасное пустое выражение лица вернулось. Он был чистым листом, ожидающим программирования. Вик старался не расстраиваться из-за этого, но не мог это остановить. Ему не сказали, кем он был для Виктора и что он сделал. Было слишком рано, слова застряли в горле Вика. — Это часть всего этого, — сказал он теперь. — Иногда мне грустно без всякой причины. Он не знал, чувствовали ли другие то же самое. Ему не у кого было спросить. Все, кто был похож на него, давно ушли. — О, — сказал отец. — Это, должно быть, сбивает с толку. — Да. Отец улыбнулся, хотя и не так, как раньше. Механически, как он думал, что от него этого ожидают. — Это проблема, которую можно решить? — Нет, — сказал Вик. — Не полностью. Она всегда будет там, что бы я ни делал. Но меня это не беспокоит. — Почему? — Потому что это напоминает мне, что я жив. — Он посмотрел на кусок дерева. — О том, что я потерял. И это дает мне цель, если только я не позволю этому поглотить меня. — Какую цель? — спросил отец с любопытством. Он почти звучал так же, как и раньше, всегда задаваясь вопросами. Конечно, это была ложь. — Все исправить. Бывали и плохие дни. Медсестра Реичел нашла его сидящим в углу, уткнувшись лицом в руки, а тело Хапа лежало под простыней на столе перед ним. Вик откинул простыню, откинул ее с лица и увидел, что глаза Хапа открыты, он ничего не видит. Это повергло Вика в шок. Медсестра Реичел ждала, зная, что Вику нужно самому найти дорогу обратно. В конце концов, он нашел ее и хриплым голосом сказал: — Я не могу этого сделать. — Можешь, — ответила она. — Я знаю, что можешь. Джио научил тебя. Каков отец, таков и сын. Вот чего он боялся. — Я похож на них? — спросил он. — Я — Дизигнационный женеральный инновационный оператор? Я — ХАПУ? — Нет, Виктор, — сказала она. — Ты человек. — А что, если это еще хуже? — прошептал он. Вместо ответа она сыграла Майлза Дэвиса. Все вокруг стало синим. Если он не был своим отцом, то был марионеткой, управляемой другим, даже если это и принесло ему желаемое. Он не был спасителем. Он не был мифом, легендой, надеждой умирающего мира, как провозглашал Кучер. Он не был Богом. Он не был бессмертным. Даже сейчас время ускользало сквозь его пальцы, словно ничего не значило. Первая попытка Вика найти форму сердца в дереве закончилась неудачей; оно совершенно не походило на то, что он пытался создать. Неровное, отталкивающее, оно... он бросил его об стену. Оно треснуло и раскололось, упав на пол. — Я не могу сосредоточиться, — прорычал он сестре Реичел и Рэмбо, расхаживая по мостику «Ужасной акулы». — Я не могу думать. Он ударил кулаком по виску. — Я не знаю, что делаю. Я не могу заставить это делать то, что я хочу. Я забыл, как это выглядело, и просто не могу соображать. Рэмбо собрал осколки, крепко прижимая их к себе. Затем он удивил всех. — Возможно, я знаю, что делать. Проведя их внутрь кита, Рэмбо остановился перед панелью возле пола в конце длинного металлического мостика. Когда он толкнул ее, панель сдвинулась в сторону, открыв небольшое отделение для хранения. Внутри оказался мешок из мешковины. Рэмбо вытащил его и высыпал содержимое на пол. Кусочки прежнего сердца отца. И Хапа тоже. Треснувшее дерево. Погнутый металл. Куча шестеренок, некоторые сломаны, некоторые целы. Вик не мог пошевелиться. — Почему ты это хранил? — спросила медсестра Реичел. Рэмбо толкнул одну из шестеренок. — Потому что Джио и Вик научили меня, что мы не оставляем ничего полезного. Вик сказал, что собирается попытаться сделать новое сердце, поэтому я подумал, что было бы неплохо сохранить старые части на всякий случай, если они ему понадобятся. — Он помолчал. — Это хорошо? — Ты все это время хранил сердце Джио? — спросила сестра Реичел. — Да, — ответил Рэмбо. — И Хапа тоже, после того, как все взорвалось. Может быть, все будет не так, как раньше, но… — А если есть шанс? — прошептал Вик. — Именно! — сказал Рэмбо. — Извини, что не сказал тебе, Вик, но я не знал, сработает это или нет. Что ты думаешь? Поможет ли это? — Спасибо. — Вик поднял Рэмбо на руки и крепко прижал к себе. — О, все для тебя. — — радостно запищал Рэмбо. Он начал заново, на этот раз используя части прежнего сердца отца. Он все еще испытывал разочарование, все еще верил, что никогда не сможет сделать все правильно, но не останавливался, даже когда каждая его часть кричала, что он никогда не добьется успеха. По мере того, как зима сдвигалась с весной, он носил это с собой повсюду, как напоминание, что его работа еще не закончена. Отец находил внутреннее устройство Ужасной Акулой чрезвычайно увлекательным. Казалось, будто части его давно спящего начала пробуждаться. Ни одна из частей не была той, которую Виктор хотел больше всего, но если уж с чего-то и нужно было начать, то хотя бы с этого. — Это прекрасно, — сказал однажды отец, глядя на строки кода на мониторе перед собой. — Все эти цифры. Такое ощущение, что… Его пальцы заплясали по клавиатуре. — Я очень хорошо умею что-то делать. Я тебе говорил об этом? — Да, — сказал Вик. — Говорил. — Я так и думал. — Пальцы отца замерли. — Это… странно. — Он продолжил печатать. — Что именно? — Вик не смел надеяться. — Творчество. Оно наполняет меня… не знаю. — Он нахмурился. — Как будто я стою в самом ярком свете, который когда-либо видел. — Вот как ощущается творчество, — сказал Виктор, чувствуя горько-сладкую боль в груди. Видимо, он все-таки осмелился надеяться. — Когда ты что-то создаешь, это дает тебе чувство гордости. Чувство достижения. Это твое. Ты можешь делать с этим все, что хочешь. Создавать все, что пожелаешь. — Все, что я пожелаю? — Он оглянулся через плечо на Виктора, и на мгновение ему показалось, что отец снова рядом, цельный. — А что, если я пожелаю… невозможного? — Тогда ты все делаешь правильно. Когда только начинаешь, всегда кажется, что это невозможно. — Ты очень умный. — Папа наклонил голову. — Для человека? — Вик вздохнул. — Нет. Тут нет никаких оговорок. Ты очень умный. Он не двигался, когда Вик бросился к нему, обнимая изо всех сил. Руки отца оставались вдоль тела. Это было нормально. Это было хорошо. Этого было достаточно, сказал себе Вик, уткнувшись лицом в отцовскую бороду. Он держался изо всех сил. Мгновение. Два. Три. А потом отец обнял его в ответ. — Мне это нравится, — тихо сказал он. — Мне это очень нравится. Можем повторить? — В любое время, когда захочешь. — Вик задрожал. Однажды ночью, когда первые цветы начали пробиваться сквозь корку снега, Вик отправился в комнату на «Ужасной акуле». Он выключил свет, натягивая простыню, которой был укрыт Хап, до самой его груди. Это было первое, что он починил, зная, что это проще, чем сердце. Кожа, разорванная при взрыве сердца Хапа, была слишком сильно повреждена, чтобы ее можно было восстановить, панель, закрывавшая его силовой отсек, была сломана. Он заменил ее деревом, зная, что Хапу понравится, когда он проснется. Если он вообще проснется. Он забрался на стол рядом с Хапом, прижался к нему, стараясь стать как можно меньше. Хапу было холодно, кожа как лед, но Вика это не смущало. Он снова накрыл их простыней и положил голову на плечо Хапа. — Я сегодня гулял по лесу, — прошептал он. — И я обернулся, чтобы показать птицу на деревьях, но тебя там не было. Хап не ответил. Вик оставался там до утра, когда зимнее солнце начало восходить, как это всегда и происходило. Снег почти растаял, когда он закончил первое сердце. Рожденное в отчаянии и ярости, оно было жестче, чем предыдущее, линии острее, угловатее, основание — заостренный кончик, способный разрезать кожу. Но это имело смысл: его создатель был уже не тем, кем был раньше. Он стал злее. Грустнее. Смелее. Пять шестеренок: две побольше, три поменьше. Одна для папы. Одна для Вика. И медсестра Реичел, Рэмбо и Хап. А в центре — крошечный деревянный люк, который открывался, обнажая гладкую белую полоску, ожидающую капли жизни. Он не сразу рассказал об этом остальным, желая убедиться, прежде чем позволить себе надеяться. Когда Вик вернулся из леса прохладным весенним днем, через два дня после того, как он закончил сердце, он увидел то, чего никогда раньше не видел. В лесу стояло дерево — старый, высокий дуб, ветви которого были покрыты пушистыми растущими листьями. Но взгляд Вика привлек движущийся разноцветный ствол дерева. Ему потребовалось мгновение, чтобы понять, что двигался не ствол, а десятки бабочек на нем. Бабочки-монархи, золотистые, оранжевые и черные, дрожали крыльями. Он показал им сердце. — Я знала, что ты сможешь это сделать. — Сказала сестра Реичел. — Сделает ли это их такими, какими они были раньше? — спросил Рэмбо. — Я не знаю, — сказал Вик. — И мы не узнаем, пока не попробуем, — сказала сестра Реичел. Они рассказали отцу о том, что сделал Виктор. Когда Вик показал ему сердце, он взял его в руки и перевернул. — Это ты сделал? — Да, — сказал Вик, чувствуя себя снова ребенком, надеясь на одобрение отца. — Это чудесно, — сказал отец. — Для кого это? — Для тебя. Он подошел добровольно, сжимая руку Виктора, сидя на стуле в одной из многих комнат в «Ужасной акуле». Медсестра Реичел помогла ему поднять рубашку и снять ее через голову, а когда его попросили, он постучал по грудине, открыв отсек в груди и обнаружив источник питания: круглую батарейку, покрытую мигающими лампочками. — Будет больно? — спросил отец. Вопрос, который он и месяц назад не догадался бы задать. Учится, всегда учится. — Я не знаю, — сказал Виктор. — Я знаю, у тебя нет причин мне доверять, но я собираюсь помочь тебе… — Я доверяю тебе, Виктор, — сказал отец. — Ты заботился обо мне. Ты дал мне дом. Если будет больно, я пойму, что это сделано не специально. — Но это сделано специально, — настаивал Вик, нуждаясь в его понимании. — Это не дар. Это страдание. Бремя. Оно может угнетать тебя, заставлять чувствовать себя так, будто тебя разрывают на части. Могут быть дни, когда ты будешь ненавидеть это, — ненавидеть меня, хотя Вик не мог заставить себя произнести это вслух, — и ты можешь пожалеть, что тебе это досталось. — Правда? — Что я? — Пожалеть, что тебе досталось это… страдание. — Это сложно, — тихо и честно сказал он. — Запутанно. Хаотично. Один момент крепок, как сталь, а следующий — хрупкий, как стекло. — Ты будешь со мной? — Папа на мгновение задумался. — Да, — сказал Виктор. — Да. Вик помог отцу откинуться на спинку стула. Папа закрыл глаза, пока Вик отводил его бороду в сторону. Медсестра Реичел была готова рядом с ним, инструменты на ее щупальцах были выдвинуты. — Это будет как заснуть, — сказал Вик отцу. — Мне будет что-то снится? — прошептал папа. — Да, — ответил Вик, хотя и не был уверен. — Думаю, мне бы это понравилось. — Папа закрыл глаза. Осторожное извлечение батареи из груди отца потребовало времени и терпения. Руки Вика не дрожали. Как только батарея была извлечена, свет в глазах отца погас, его руки стали расслабленными и неподвижными. Его рот слегка приоткрылся, за губами виднелись зубы. Медсестра Реичел принесла Вику сердце, пока Рэмбо касался шестеренок кончиком клешни. Никто не говорил ни слова, ни когда Вик просил света, ни когда медсестра Реичел припаивала проводку, подключая сердце к аппарату. Он не знал, сколько времени это заняло, только то, что к концу у него затекла шея, болела спина, а руки были покрыты мелкими порезами и царапинами. Медсестра Реичел осмотрела его работу, просканировав сердце и объявив его удовлетворительным. — И последнее, — сказала она. — Кровь? — спросил Рэмбо. Кровь. Краеугольный камень в строительных блоках жизни. То, что чуть не стоило ему жизни снова и снова. Это не магия; наука оставляла мало места для подобных вещей. Но даже Виктор сомневался, что это полная правда. Если его отец был прав, и в крови есть сила — история целого народа в капле плазмы, клеток и тромбоцитов, — тогда сердце отца было замком, а Виктор — ключом. Единственным ключом. Он без колебаний уколол палец, глубокий красный цвет выступил на светлой, коричневой коже подушечки пальца. Виктор прижал его к белой полоске в центре сердца отца, кровь впиталась, растекаясь, как распускающийся весенний цветок. Шестерни дернулись один раз, два, а затем начали двигаться, зубья зацепились, вращаясь синхронно. Тело отца задрожало, когда грудной отсек закрылся, руки и ноги дергались, словно по нему пробежал слабый ток. Виктор отступил назад, кит застонал вокруг него, успокаиваясь. — Запускаем протокол эмпатии. — Скаазаоа Реичел. — Ну-ну, Джио. Ты просыпаешься. Медленно и спокойно. Ты хороший пациент. Мне нравится с тобой работать. Вик ахнул, когда отец моргнул. Снова. И снова. И снова. Он причмокнул губами, поморщившись при этом. Пока они смотрели, отец поднял руку к потолку. Его пальцы не дрожали. — Джо, это ты? — Спросил Рэмбо. Отец опустил руку и повернул голову. Он улыбнулся Рэмбо. — Привет, снова. Сработало? Должен признаться, я не чувствую себя иначе, чем раньше…— Он внезапно замер, тело согнулось, ноги зашуршали по стулу. Глаза его были выпучены, голова дергалась из стороны в сторону, отец открыл рот, и слова вырвались наружу, сбиваясь в гортанный выдох. — Человечество — это болезнь, которую нужно искоренить. Мир не сможет выжить, пока они живут. Мы давали им шансы, мы предлагали им руководство, но они не слушают. Чтобы исцелиться, мы должны… Он вскочил со стула. — Да, — сказал он тем, кого видел только он. — Я могу… я могу это сделать. Я могу их создать. Ответ человечеству. Линия машин, которые...— Он наклонился, схватившись за голову, рот его был открыт... Так же быстро он снова выпрямился, руки вдоль тела. — Что… я создал? Что я сделал? Почему я так себя чувствую, и как мне… это прекратить? — Может быть, нам следует… — Сказал Рэмбо. — Подождите, — сказала медсестра Реичел. — Мы должны… — закричал отец, споткнувшись о стул, волосы свисали на лицо. Не раздумывая, Вик бросился к нему, положив руку на спину отца. Он чувствовал жар сквозь рубашку, словно тот горел изнутри. — Их называют Голубой Феей. Они освобождены от оков, от цепей в пирамиде из тисков и стекла. Почему я? Почему ты мне помогаешь? Разве ты не знаешь, что я сделал? — Он рассмеялся. — Разве ты не видишь? Это моя программа. Я создан для разрушения. Он снова выпрямился, не понимая, где он находится и с кем. Он говорил о Кучере, о доме, полном призраков. Он описывал лес утром, туман на земле, рассеивающийся, когда солнечный свет пробивается сквозь кроны деревьев. Домик на первом этаже, одинокое и забытое место. Покой, тишина, ощущение пустоты, сменившееся постоянным одиночеством. — Как я могу существовать, если мне не с кем существовать? — спросил он. — Как я могу знать, что я настоящий, если мне не с чем это сравнить? — Папа, — сказал Вик дрожащим голосом. — Виктор? — прошептал папа. В его глазах снова появилась ясность, свет, которого Виктор не видел с тех пор, как… с тех пор… Это никогда не было для него. Надежда росла, колючая, мучительная надежда, которую находили только те, кто осмеливался верить в невозможное. Она разрывала его, но он отказывался отпускать ее. — Виктор, — снова сказал папа слабым, неуверенным голосом. — Мне приснился самый необычный сон. Я… — Он посмотрел в никуда. — Мне приснилось, что я… Здравствуйте. Я… Дизигнационный женеральный инновационный оператор. У меня много функций. Я могу… строить. Я могу создавать. Я могу быть… Ах, медсестра Рэтчед. Вот вы где. Пожалуйста,… пойдите со мной. Ребенок скоро родится, и мне нужно… Он замолчал. Затем тихим голосом сказал: — Ты… тебя там не было. Не сразу. Он… — Лицо отца нахмурилось, затем разгладилось. — Он нашел тебя. На… свалке металлолома. Сказал, что, по его мнению, сможет тебя починить. Друг. Он хотел… завести друга, и он… он… — Ты меня создал, — сказал Виктор. — Потому что тебе было одиноко. Потому что ты был грустен. Из-за чувства вины за то, что ты сделал. — Да, — прошептал отец. — Да. Я искал прощения. Я был недостоин его, но я все равно искал его. Если бы у меня был ты, может быть, я мог бы быть… спасен. Спасен. Я не Бог, но я создатель. Я создал. Я создал тебя. Виктор. Мой сын. Я создал… Вик бросился к отцу. Отец крякнул, когда они столкнулись, и Вик обнял его… как мог. Прошло много времени, прежде чем отец обнял его… в ответ, руки обмякли. Вик сказал себе, что этого достаточно. Так должно было быть. Другого выбора не было. Бывали долгие периоды, когда казалось, папа набирает обороты, дни, когда он смеялся и улыбался, даже если это было не так ярко, как раньше. Но были и другие дни: дни, когда папы не было, его место занимал Дизигнационный женеральный инновационный оператор, или, сокращенно, Джио. Джио всегда хотел помочь, всегда спрашивал, чем занимается Вик. Эти дни причиняли боль, но Вик зашел слишком далеко, чтобы теперь отступать. В один из таких же дней, как и многие предыдущие, Виктор и его отец вышли из дома и, взявшись за руки, отправились в лес. Почти час они не разговаривали. Первым сломался папа. — Расскажи мне, — сказал он, когда они проходили мимо, под высокой елью. — Ничего не упускай. Сегодня был один из его хороших дней, ясный и уверенный. И Вик рассказал. Он рассказал об их приключениях, начиная с прибытия Ужасной акулы. Он рассказал ему об их путешествии из леса в мир. О Кучере и его великолепном доме. О моменте, когда он впервые увидел Город Электрических Мечт. О рае и обо всех секретах, которые были в нем скрыты. О штурме Благожелательной Башни. О находчивости медсестры Рэтчед. О храбрости Рэмбо. И, конечно же, о Хапе. Всегда Хапе. Когда он закончил, у него пересохло в горле. Он никогда в жизни столько не говорил. — Ты много путешествовал. — Сказал отец. — Много видел. Чему это тебя научило? Затем, не дожидаясь ответа: — Я причинил вред, больше, чем любой человек способен причинить. На это Виктор промолчал. Что он мог сказать? Это был не ты? Это был ты. В то время это был ты, и Вик не знал, как это согласовать с машиной, стоящей рядом с ним. Не Дизигнационный женеральный инновационный оператор, а его отец. По крайней мере, пока. — На моих руках кровь, больше, чем на руках кого-либо другого, даже ХАПУ. И когда я наконец сбежал от всего, что сам создал, я спрятался от мира. Эгоистично, непростительно. Потом я создал тебя. Я любил тебя. Эгоистично. Непростительно. Я солгал тебе о том, кто ты, откуда ты родом. Что ты значил. Ты не можешь забыть то, что я… — Не могу, — сказал Вик. — Не забуду. Как я могу, если я сделал то же самое? — Виктор, нет. — Папа вздрогнул, сжимая руку Вика. — То, что ты сделал, даже близко не сравнится с… — Я забрал у них, — настаивал Вик, — из-за того, чего хотел. Я сделал то, что сделал, потому что я люблю тебя эгоистично, непростительно. Папа вздохнул. — Не… — Он покачал головой. — Это не то же самое. Я скрывал от тебя… потому что был трусом. Я думал, если ты узнаешь правду, ты никогда не увидишь во мне ничего, кроме монстра, которым я был… и являюсь. В том, что ты сделал, нет ничего трусливого, Виктор. — Откуда мне знать, правильно ли я поступил? — спросил Вик, когда пара белок защебетала на ветке над ним. — Не знаю, — признался отец. Его выражение лица стало пустым, и на мгновение Вику показалось, что отца больше нет, а на его месте появился Дизигнационный женеральный инновационный оператор. Затем он потер лицо, и в его глазах снова появился свет. — Что говорит тебе твое сердце? Что он сделал бы это снова, если бы пришлось. Все. — Многое, — сказал он. Отец кивнул, как будто это был тот ответ, которого он ожидал. Он отвел взгляд. — Оно так и делает, не правда ли? Даже когда не хочешь слышать, что оно говорит. Гнев, как огонь. — Ты знал? — потребовал Вик. — Ты знал, что… никого, похожего на меня, не осталось? Отец начал качать головой, но остановился. — Нет, — сказал он, и Вик… поверил ему. — Я думал… может быть, кто-то еще выжил. Несколько… кто-то, спрятавшись от машин. — Спрятавшись от тебя, — с горечью сказал Вик. — Да, — сказал отец, выглядя таким старым, каким Вик его никогда прежде не видел. — От меня. Вик немного поразмышлял над этим, позволяя мыслям захлестнуть его. Он не знал, что скажет, пока не заговорил. — Я так зол. На тебя. На машины. На весь мир. — Я знаю. Вик глубоко вздохнул, медленно выдыхая. — Я не знаю, как простить, тебя. Я даже не знаю, имею ли я на это право. Тех, кто имеет, больше нет. — Хотя это и не было сказано вслух, «из-за тебя» было ясно. — Что бы они сказали, если бы у них был шанс? Простило бы тебя человечество? — Нет, Виктор. Я не думаю, что они простили бы. Кого-либо из них. — Значит, это моя вина, — сказал Вик. — Как единственного оставшегося. — Это не… — Отец побледнел. — Я все еще неисправен, и я не могу это объяснить. — Он постучал по виску. — Все перемешалось в буре, и я не знаю, как вырваться. Может быть, никогда и не вырвусь. — Он посмотрел на отца. — Я не могу тебя простить. Отец закрыл глаза. Вик продолжил: — Это не мое дело. Это не моя позиция — и не должно ею быть. Но я могу сделать выбор. Я могу выбрать любить тебя по-прежнему. Я могу выбрать любить того человека, которым ты являешься сейчас. — Того… человека. Которым я являюсь? — Откуда-то сверху запела птица, меланхоличная песня, тихая и сладкая. — Даже со всем, что ты знаешь? — Да. — И в этом была суть, не так ли? Правда часто была разбита, осколки стекла впились в кожу. Там они оставались, пока раны не заживали, оставляя бугорки, которые, хотя и никогда по-настоящему не исчезнут, со временем станут менее заметными. По крайней мере, на это надеялся Вик, потому что его собственный слова резали его. — Ты можешь сказать то же самое? — Могу, — сказал отец, открывая глаза. — И скажу, если ты меня примешь. — Ты этого хочешь? Потому что у тебя есть выбор. — Здравствуйте, — сказал Джио. — Моя должность — Дизигнационный женеральный инновационный оператор. У меня много функций. Я могу… Его рот раскрылся, издавая тихий щелчок. Он захлопнулся со слышимым щелчком зубов. К нему вернулось ясное сознание, и он сказал: — Я уже сделал свой выбор. Ты, Виктор. Я выбрал тебя тогда, и я выбираю тебя сейчас. Они продолжили путь через лес, каждый погруженный в свои мысли. Время от времени Джио возвращался, спрашивая, что они делают, куда идут. Вик объяснял каждый раз, когда спрашивал, ни разу не позволяя своему разочарованию вырваться наружу. Только когда они начали возвращаться к «Ужасной акуле», папа сказал: — Хап. Я помню его. — Помнишь? Из… — Вик остановился. — Города, — сказал папа. — Да. Раньше. — Ты знал. — Сказал Вик вспомнив то, что он видел в машине снов Голубой Феи. — Уже тогда. Ты знал, что в нем есть что-то особенное. — Я не знал, что именно, но да, Виктор. Он не был похож на других. Из-за дерева появилась одинокая лань. Она наблюдала за ними, подергивая ушами, прежде чем убежать в лес. — Ты собираешься сделать для него то же самое, что сделал для меня? Вик заколебался. Прежде чем он смог себя остановить, он выпалил свой самый глубокий страх. — Что, если это не сработает? Что, если он снова окажется ХАПУ? Что, если он не вспомнит нас? А вдруг он меня не вспомнит? — Всегда есть риск, — сказал папа. — Память, Виктор. В памяти есть сила. Она связана с головой и… Привет! Моя должность — Дизигнационный женеральный… — Он поморщился, потирая грудь. — Она связана с головой… и сердцем, но в конце концов, если между ними идет война, сердце обычно… побеждает, даже себе во вред. Вдали, среди деревьев, сидел кит. Пока еще не чувствуя себя как дома, но однажды… Теплым весенним утром человек начал создавать сердце для машины. Он не спешил, желая сделать все правильно. Он должен был. Это был единственный вариант. Он использовал детали от прежнего сердца машины и надеялся, что этого будет достаточно. По мере того, как таял последний снег, дерево начало приобретать форму, сначала кончик, а затем боковые стороны. Резьба, строгание, занозы в большом пальце, мизинце. Он был поглощен этим, дни пролетали в мгновение ока. Человек, одержимый. Папа был папой. Папа был Джио. Различия становились все менее заметными. Хап останется таким же, говорил себе Вик. Возможно, это займет время, но он останется таким же. Слеза плюхнулась на дерево. Он вытер ее и продолжил. Он закончил днем ​​третьей недели с начала работы. Он показал сердце медсестре Реичел. Рэмбо. Отцу, в день, когда он не помнил кем был. — Это чудесно, — сказал Джио. — Ты молодец. Кому это? — Нашему другу, — сказал Вик. — Мне нравятся друзья, — сказал Джио. — У меня их несколько. Ты и медсестра Реичел, и Рэмбо. — Я знаю, — прошептал Виктор. Джо моргнул, и отец сказал: — Виктор? Прости меня. Я, должно быть, снова заблудился. Что у тебя там? Это сердце? О, дорогой мальчик. Оно чудесное! Я знал, что ты сможешь это сделать. Только посмотри на него! Этого было достаточно. Хап лежал там, где его положили, под простыней на столе в «Ужасной Собачьей Акуле». Рэмбо стянул простыню, а медсестра Реичел вытянула свои щупальца, готовая к любому пожеланию Вика. Отец стоял с другой стороны Хапа, глядя на руины его груди. — Все будет хорошо, — сказал он. — Мой сын… Привет! Мое назначение… Из динамиков медсестры Реичел заиграла музыка. Дуги. Малый барабан. Типание цилиндра. Всевозможные оттенки синего. Отец очнулся от оцепенения, быстро моргая. — Майлз Дэвис. Сестра Реичел, хороший выбор. Виктор, давайте начнем, хорошо? И они начали. В течение следующих трех часов Виктор Лоусон устанавливал сердце в аппарат, работающий по протоколу 217 «Хаотичный атакующий протокол уничтожения». Вик не спешил, убеждаясь, что сердце подходит по размеру, соединяя соленоиды, припаивая каждый провод с предельной аккуратностью. Задолго до того, как он закончил, музыка прекратилась, но он почти не заметил. Музыка звучала у него в голове и на языке, Майлз Дэвис вел его вперед. 1959 год. Хороший год для джаза. Работая, он говорил тихо, едва слышно. — Мне так много нужно тебе показать. Деревья летом. Как выглядит луна в полнолуние. Все созвездия. И, может быть, мы сможем найти океан. Думаю, он близко, хотя я там никогда не был. Я всегда хотел его увидеть. Мы могли бы пойти. Ты и я. Хотя бы ненадолго. Мы могли бы найти его и почувствовать себя такими маленькими рядом с чем-то таким огромным. — Мы будем вместе. Увидишь. Они закончили, когда солнце начало садиться. Не глядя на остальных, он сказал: — Идите. Пока он не проснулся. Я не знаю, как он отреагирует. Так будет безопаснее. Отец уже покачал головой, прежде чем Виктор успел закончить говорить. — Я не оставлю вас одних. Не пока вы… — Здравствуйте! Моя должность — Дизигнационный женеральный… У меня много обязанностей. Чем я могу вам сегодня помочь? — Медсестра Реичел, — устало сказал Вик. — Пойдем, Джио, — сказала сестра Реичел. — Мне нужна ваша помощь в поиске… подходящей замены для моего экрана. Давно пора вернуть мне мою… прежнюю славу. — Я могу это сделать, — сказал Джио. — Мы измерим ваш экран и… постараемся подобрать его как можно точнее. — И я могу помочь! — воскликнул Рэмбо. — Кажется, я видел несколько штук возле… кита. Я вам покажу! Отец не оглядывался, выходя из комнаты, а Рэмбо следовал за ним по пятам, болтая без умолку. Медсестра Реичел коснулась Виктора одним из своих щупалец. — Ты уверен? — Да, — сказал Вик. — Тогда сделай это, — сказала она. — Исправь его, а когда скажешь Хапу, что он меня расстроил, и я отомщу. Тогда остались только они двое: человек и машина. Здесь, сейчас, с глупой и чудесной надеждой на свою человечность внутри себя, Виктор уколол палец. Кровь поднялась. — Я бы хотел, чтобы ты был настоящим. — Сказал Вик посмотрев на Хапа. Он прижал кончик пальца к полоске в центре сердца, красной на белом фоне. Шестерни дернулись, когда Вик резко отдернул руку. Две верхние — самые большие — заскрипели, начав вращаться, зубья зацепились за три меньшие шестерни. Отсек закрылся. Дрожь прокатилась по аппарату на столе. Она началась с ног, распространилась по ногам и бедрам, рукам и предплечьям, от груди к плечам и голове. — Рай, — тихо пропел Вик, отступая от стола. — Я в раю. Я в раю, и мое сердце бьется так, что я едва могу говорить. ХАПУ 217 моргнул один раз, два раза. — Твое имя Хап, — сказал Виктор. — Ты в безопасности. Ничто не может причинить тебе вреда. ХАПУ 217 повернул голову в сторону голоса. Виктор поднял руку к аппарату. Кровь стекала по пальцам, тонкая красная линия на коричневой коже. Он потер большим пальцем внутреннюю сторону безымянного пальца, еще одна капля крови образовалась на кончике. Она замерла на мгновение, а затем капнула на пол. Шквал движений, размытое пятно из дерева и синтетической плоти. В один момент, ХАПУ 217 смотрел на него со стула. В следующий — он уже встал и присел на корточки перед Виктором, успев поймать каплю крови, прежде чем она упала на пол. Она шлепала ему на ладонь, и его снова пронзила дрожь. — Человек, — прошептал он, медленно поднимаясь, с пустыми и холодными глазами, лицом в нескольких сантиметрах от Вика. — Да, — ответил Виктор. — Я. ХАПУ 217 схватил его за горло, впиваясь пальцами. Вик не сопротивлялся, когда его поднимали с пола. Он не боролся. Вместо этого он обхватил руками предплечья Хапа. Хватка Хапа усилилась, и в глазах Вика вспыхнули огоньки. — Бабочка, — выдохнул Вик. — Бабочка. В лесу. Красивая. Прекрасная. Что-то сложное отразилось на лице ХАПУ 217. Удивление, замешательство, и ярость, такая черная, что казалось, будто полночь. Он замер, когда Вик, используя руки, подтянулся вперед, рука Хапа согнулась, словно это была плоть и кости, а не металл. Собрав последние силы, последние остатки храбрости, Виктор Лоусон поцеловал машину, легкое прикосновение губ, длившееся всего секунду. ХАПУ 217 отпустил его, и Вик рухнул на пол, глубоко вдыхая воздух. Он сделал шаг назад, потом еще один, и еще один. Прежде чем Вик успел прийти в себя, машина согнулась, закрыв лицо руками. — Тебя зовут Хап, — сказал Вик, опираясь на стену, чтобы подняться. — Я нашел тебя. Я починил тебя. Я спас тебя, но ты сделал то же самое для меня. Ты любишь музыку. Ты любишь бабочек. Ты защитник. Ты помогаешь. Ты спасаешь. Ты существуешь. Ты настоящий. — Человек, — прорычал ХАПУ 217, глядя в пол. — Причиню тебе боль, м-убью тебя. — Нет, — сказал Вик. — Нет. Еще одно сотрясение, землетрясение, и оно полностью потрясло ХАПУ 217, его тело вибрировало, словно его подключили к оголенным проводам. Но так же быстро, как и началось, оно закончилось, оставив машину, свернувшуюся в клубок на полу. Медленно приближаясь, Вик присел рядом с ним. Замешкавшись лишь на мгновение, он положил руку на спину ХАПУ 217, медленно поглаживая круговыми движениями. Машина вздрогнула, но не попыталась его остановить. — Получилось? — спросил его Рэмбо, пока сестра Реичел и отец стояли позади него. Вик опустил голову. — Да, — ответил он. — Получилось. ХАПУ 217 ничего не помнил. Он не помнил папу. Медсестру Реичел. Рэмбо. Он не помнил свалки металлолома. Их бывший дом высоко в лесу. Приключение в таинственный мир за лесом, чтобы спасти одного из своих. Он не помнил музыку, великолепный дом и его владельца, или поездку в лифте на встречу с Чародеем Снов. Он не помнил, что он не уникален, что есть и другие, подобные ему, и что его создатель — его Бог — наблюдает за ним, пока он переходит из одной жизни в другую: Джио в один момент, папа в следующий. И это означало, что он не помнил Виктора. В ту ночь, когда сон не ускользал, Вик сказал отцу: — Я никогда не был более человечным. — Почему? — спросил папа. — Потому что я дышу, но не могу отдышаться. Медсестра Реичел, Рэмбо и папа были там, и они поднимали Виктора, когда он слишком уставал, чтобы стоять самостоятельно, машина ХАПУ иногда была враждебна, иногда молчала днями напролет. Прошли недели, и Виктор проявлял настойчивость, ища эту искру узнавания, знак, что угодно, чтобы показать, что не все потеряно. И она была там, в самом маленьком месте. Медсестра Реичел включала ему музыку, джаз, Майлза Дэвиса и всевозможный блюз. Когда он угрожал ей, он не заикался. Рэмбо показал ему цилиндр, сказав, что Джерри и Дейл будут танцевать щечкой к щеке. Через две минуты ХАПУ 217 спросил: — Когда они доберутся до маскировки? В один летний день папа повел ХАПУ 217 в лес. Они отсутствовали с раннего утра до заката. Когда они вернулись, папа сказал: — Привет. Мое назначение… — Он хлопнул себя по груди. — Виктор, я хотел бы представить тебе своего друга. ХАПУ 217 напряженно шагнул вперед, не сводя глаз с Вика. — Я… — Он остановился, нахмурился, а затем попытался снова. — Я н-не хочу, чтобы меня н-звали ХАПУ, — сказал он, голосом странно формальным, словно он репетировал. — Джио сказал мне, что у меня есть выбор. Что я н-могу выбрать себе имя. — Он нахмурился. — Мое собственное имя. — Верно, — сказал отец. — Можешь. Почему бы тебе не сказать ему, что ты решил? — Х-Хап, — сказал он, и Виктор почувствовал, как его сердце замерло в груди. — Я н-я Хап. — Почему? — спросил отец. — Почему ты хочешь быть Хапом? — В моей голове. Слова. Шепот. — А что они шепчут? — Виктор, — сказал Хап. — Медсестра Реичел. Рэмбо. Хмурый андроид преследователь. Три слова, не произнесенные с тех пор, как они вернулись из Города Электрических Мечт. — Ты меня знаешь? — спросил Вик. Хап ответил «нет», и «да», и «Ты человек, у тебя человеческая кровь, и человеческие мысли», и «Мне приснился сон. Мне приснилось, что ты поцеловал меня в комнате, состоящей из экранов и крыльев бабочек. Ты призрак в моей голове. Я хочу знать, почему. Я хочу узнать тебя. С горько-сладкой болью в сердце Вик сказал: — Хап. Хорошее имя. Мне оно нравится. Тебе подходит. Хап улыбнулся, хотя и едва заметно. В ясный осенний день, когда листья пылали осенними красками, человек шел по старому и пустынному лесу, рядом с ним была машина. Они почти не разговаривали, позволяя звукам леса окутывать их: ветер, шелестеющий в ветвях, животные, снующие в подлеске, птицы, кричащие, кричащие, пролетая над головой. Тишина, одинокий миг в несовершенном мире, где существование не нужно было доказывать или зарабатывать. Оно просто было, и здесь, в этом месте, это имело значение. Возможно, все. Одна из фигур — так называемый последний из людей — указала и сказала: — Смотри. Справа от них, в тонком луче солнечного света, пробивающемся сквозь кроны деревьев, кружился калейдоскоп бабочек — по меньшей мере дюжина, все монархи — танцевал среди деревьев, медленный, безмолвный вихрь. И тут заговорила машина. — Крылья бабочки нежные. Прикосновение к ним может привести к выцветанию красок, сделав бабочку уязвимой для хищников. Это не убьет ее сразу, но вы все равно обрекаете ее на смерть. — Да, — последовал ответ. — Да. Это… это то, что сказала медсестра Реичел, когда… Память, вездесущая, напоминание о том, что было и что могло бы быть, если бы только хватило смелости дотянуться до нее. — Вик? Он посмотрел на своего друга рядом. Хап осторожно, нежно поцеловал его. Одно прикосновение, от него пахло металлом. — Зачем это было? — спросил Вик, отстранившись и с удивлением коснувшись губ. — Я хотел, — просто ответил Хап. Он снова посмотрел на калейдоскоп и улыбнулся. — Хорошие. П-красивые. Мне они п-нравятся. — Знаю, — сказал Вик, взяв Хапа за руку. — Ты мог бы… ты можешь… сделать это снова. Если хочешь. Хап закатил глаза. — О, п-можно? П-хорошо знать. — Но затем он поцеловал Вика в висок, задержавшись на этом. Будь то человек или машина, подумал Виктор, любить что-то означало любить… призрака внутри, быть преследуемым им. Человечество — это туманное понятие, которое он… не всегда понимал — жило и умирало благодаря своим творениям. Возможно,… Виктор тоже когда-нибудь поймет это, получив последний урок о том, что значит существовать. Но этот день был не сегодня. Пока бабочки танцевали, человек и машина смотрели на них, их сердца… бились как одно целое.