Вернутся к фанфику

Часть 1 Баттеркап (Пестик)

13 октября 2025, 15:11
Зеленый был цветом силы. Цветом ярости, едкой энергии, что собиралась в кулаках перед ударом. Цветом ее глаз, когда она смотрела на очередного монстра, посмевшего угрожать Таунсвиллю. Цветом ее платья, черной молнией рассекавшего небо. Зеленый был цветом Пестик. Но этот зеленый был неправильным. Он был блеклым, пастельным, как выцветшая мятная конфета, которую слишком долго держали на солнце. Стены приемной были выкрашены в этот тошнотворный, успокаивающий оттенок. На них висели акварельные пейзажи в тонких белых рамках — размытые поля, туманные озера. Все это кричало о спокойствии, о безмятежности, о мире. Пестик ненавидела это каждой фиброй своего существа. Ей хотелось сорвать эти картины и разбить их о колено. Ей хотелось прожечь лазером из глаз дыру в этой стене цвета слабости. Она сидела на краю мягкого диванчика, обитого серой тканью, и чувствовала себя пойманной в ловушку. Профессор настоял. После того инцидента. Он говорил что-то о «посттравматическом стрессе» и «необходимости проговорить свои чувства». Цветик поддержала его, кивая своей умной головой и глядя на Пестик с жалостью, которую та презирала. Пузырек просто плакала, что раздражало еще больше. Они не понимали. Никто не понимал. Проблема была не в чувствах. Проблема была в том, что ее главный инструмент — сокрушительная, всепоглощающая ярость — дал сбой. Он заржавел, покрылся трещинами, и сквозь них теперь сочился липкий, холодный страх. Дверь кабинета открылась. На пороге стояла женщина. Невысокая, с темными волосами, собранными в аккуратный пучок, и глазами такого спокойного карего цвета, что Пестик невольно отвела взгляд. На ней был простой бежевый свитер и темные брюки. Никакого белого халата, никакого стетоскопа. Ничего, что указывало бы на врача, кроме таблички на двери: «Доктор Аня Шарма. Психолог». — Здравствуйте. Проходите, пожалуйста.— голос у доктора Шармы был таким же спокойным, как и ее глаза. Пестик поднялась, чувствуя, как напряглись все мышцы. Она вошла в кабинет, готовая к обороне. Но и здесь ее ждало разочарование. Никакой кушетки, как в фильмах. Никаких медицинских плакатов с изображением мозга. Кабинет напоминал уютную гостиную: два кресла, кофейный столик между ними, книжный шкаф и большой фикус в углу. Свет от торшера был теплым и мягким. Все было рассчитано на то, чтобы расслабить, обезоружить. — Присаживайтесь, где вам будет удобно, — предложила доктор Шарма, садясь в одно из кресел. Пестик с вызовом плюхнулась в другое, скрестив руки на груди. Кресло оказалось предательски удобным, оно словно обняло ее. Она тут же выпрямилась, сев на самый краешек, готовая в любой момент сорваться с места . — Меня зовут Аня. Как я могу к вам обращаться? — Пестик, — буркнула она. — Хорошо, Пестик, — кивнула доктор. — Наша встреча продлится пятьдесят минут. Все, что вы здесь скажете, останется строго между нами. Это называется конфиденциальность. Я не расскажу ничего ни Профессору, ни вашим сестрам, если только не возникнет прямой угрозы вашей жизни или жизни кого-то другого. Вам понятны эти правила? Пестик пожала плечами. Ей было все равно. Она не собиралась ничего говорить. Наступила тишина. Доктор Шарма не торопила. Она просто сидела и смотрела на нее — не в упор, а как-то мягко, выжидающе. Это было хуже, чем допрос. В тишине ее собственные мысли становились оглушительными. Образы того дня вспыхивали перед глазами: крики, пыль, ощущение собственного бессилия. Она стиснула зубы. — Расскажите, пожалуйста, что привело вас ко мне, — наконец произнесла доктор Шарма. — Профессор привел, — огрызнулась Пестик. — Понимаю. Но что, по мнению Профессора, стало причиной? Что его обеспокоило? — Спросите у него. Снова тишина. Пестик чувствовала, как по капле нарастает раздражение. Она ожидала битвы, спора, попыток залезть ей в голову. А получала это вязкое, непробиваемое спокойствие. Это была какая-то новая тактика, к которой она не была готова. — Хорошо, — сказала доктор. — Давайте по-другому. Вы выглядите очень сердитой. Это было так очевидно, что Пестик даже не нашлась, что ответить. — Я всегда сердитая, — наконец выдавила она. — Это моя работа. — Быть сердитой? — уточнила доктор Шарма, слегка наклонив голову. — Быть сильной. Жесткой. Самым жестким бойцом, — отчеканила она заученную фразу. — И злость помогает вам быть сильной? — Конечно. Злость — это топливо. — А что происходит, когда топливо заканчивается? Вопрос повис в воздухе, острый и холодный, как осколок льда. Пестик почувствовала, как внутри все сжалось. Она вспомнила тот момент. Монстр, которого они назвали Фантомом, был не таким, как все. Он не крушил здания, не стрелял лазерами. Он был бесплотным, сотканным из тени и страха. Он просачивался в разум, находил самые потаенные трещины в душе и начинал шептать. «Самый жесткий боец? — шипел он в ее голове, уворачиваясь от ее атак. — Ты просто самая громкая. Самая безрассудная. Цветик — мозг. Пузырек — сердце. А ты что? Просто кулаки. Бессмысленные, неуправляемые кулаки. Что ты будешь делать, когда твоей силы окажется недостаточно?» Она замерла тогда, всего на долю секунды. Но этой доли секунды хватило. Фантом проскользнул мимо нее и ударил по опорам старого универмага. Здание начало оседать, как карточный домик. Цветик и Пузырек бросились эвакуировать людей, а Пестик… Пестик просто висела в воздухе, оглушенная его словами, парализованная ужасом, которого никогда раньше не знала. Она не смогла ударить. Она не смогла ничего сделать. — Топливо не заканчивается, — солгала она, глядя в стену. — Пестик, — мягко позвала доктор. — Вам не нужно быть сильной здесь. Этот кабинет — безопасное пространство. Здесь можно злиться, можно грустить, можно бояться. Вас за это никто не осудит и не раскритикует. — Я не боюсь! — слишком быстро, слишком громко выкрикнула она. Доктор Шарма снова промолчала, давая ее словам утонуть в тишине кабинета. — Как давно это началось? — спросила она через минуту, сменив тему. — Это состояние… когда вы стали замечать, что что-то не так? Пестик закусила губу. Две недели. Две недели кошмаров, в которых она снова и снова видит рушащееся здание. Две недели, как она избегала драк, ссылаясь на головную боль. Две недели, как она просыпалась посреди ночи в холодном поту, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. — Пару недель, — неохотно призналась она. — В то время, когда это началось, в вашей жизни происходили какие-то серьезные изменения? Какое-то важное событие? Она знала, к чему клонит доктор. Она подводила ее к тому дню. Как сапер, который аккуратно щупом нащупывает мину. — Была драка, — сказала Пестик, решив пойти напролом. — С новым злодеем. Мы победили. Все целы. Конец истории. — Но что-то в этой драке было для вас особенным. Что-то отличало ее от сотен других. Пестик молчала. Она чувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она сглотнула, но он не уходил. — Что вы почувствовали в тот момент? — не унималась доктор. — Не после, а именно во время боя. «Что ты будешь делать, когда твоей силы окажется недостаточно?» — Ничего, — прохрипела она. — Вы ничего не почувствовали? Или вы почувствовали ничто? Пустоту? Это было точное попадание. Пустота. Ледяная, парализующая пустота там, где всегда бушевал зеленый огонь ярости. — Мне кажется, вам очень тяжело говорить об этом, — сказала доктор Шарма. — Давайте попробуем зайти с другой стороны. Вы сказали, что ваша работа — быть сильной. А что для вас значит «быть слабой»? Пестик усмехнулась. — Это плакать по пустякам, как Пузырек. Носиться с дурацкими бантиками. Бояться испачкать платье. Любить розовый цвет. — То есть, для вас слабость — это «девчачьи» вещи? — Да. — А что-то еще? Пестик задумалась. — Это… сомневаться. Колебаться. Не знать, что делать. — И вы никогда не сомневаетесь? Она хотела сказать «никогда», но образ рушащегося здания снова встал перед глазами. — Раньше не сомневалась, — тихо сказала она. Это было первое честное признание за всю сессию. Доктор Шарма чуть заметно кивнула, словно отмечая что-то для себя. — Пестик, вы когда-нибудь слышали об «эмоциональных схемах»? Это наши убеждения о собственных эмоциях . Например, убеждение, что «злость — это хорошо, а страх — это плохо». Или «я не должен чувствовать грусть, я должен всегда быть веселым». Похоже, у вас есть очень жесткая схема: «Я должна всегда быть сильной и злой, и никогда не должна чувствовать страх или сомнение». Пестик смотрела на свои руки, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели. Все, что говорила эта женщина, было правдой. Ужасной, неприятной, но правдой. — Этот злодей… Фантом… — имя сорвалось с ее губ само собой. — Он не дрался. Он говорил. — И что он говорил? Она начала пересказывать. Сначала сбивчиво, потом все увереннее, словно прорывая плотину. Она рассказала про шепот в голове, про сомнения, про то, как ее сила, ее ярость просто испарились, оставив после себя звенящую пустоту. Она рассказала про застывшие в ужасе секунды, про грохот падающих перекрытий, про то, как Цветик крикнула ее имя — не как командир, а как испуганная сестра. Когда она закончила, в кабинете снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Не напряженной, а наполненной. Пестик обнаружила, что тяжело дышит, а по щекам текут слезы. Горячие, злые слезы. Она с яростью смахнула их тыльной стороной ладони. Ненавижу! Ненавижу плакать! — Спасибо, что поделились этим, — очень тихо сказала доктор Шарма. — Это требует огромного мужества. Гораздо большего, чем просто махать кулаками. Пестик подняла на нее глаза. Взгляд доктора был полон… не жалости. Уважения. — То, что вы испытали, — это не слабость, — продолжила она. — Это нормальная реакция на ненормальную ситуацию . Фантом атаковал не ваше тело. Он атаковал вашу идентичность, ваше представление о себе. Он заставил вас усомниться в единственном способе существования, который вы знали. И вы… вы впервые столкнулись с чем-то, что нельзя было победить ударом. Она говорила, а Пестик слушала, и слова доктора медленно гасили внутренний пожар стыда. — Вы всю жизнь строили свою личность вокруг идеи «самого жесткого бойца». Это ваша броня. Но что, если я скажу вам, что настоящий боец — это не тот, кто не чувствует страха, а тот, кто чувствует его, но все равно продолжает действовать? Что, если ваша сила не только в злости? — А в чем еще? — прошептала Пестик. — В упорстве. В защите сестер. В том, что вы пришли сюда сегодня, хотя вам этого ужасно не хотелось. В том, что вы только что рассказали мне свою самую страшную тайну. Это все — проявления силы. Просто вы не привыкли называть их так. Время сессии подходило к концу. Доктор Шарма напомнила об этом за десять минут до окончания . — Давайте подведем итоги, — предложила она. — Сегодня мы выяснили, что недавнее событие пошатнуло вашу уверенность в себе и вызвало сильные переживания, с которыми вы не знали, как справиться. Мы также предположили, что у вас есть очень строгие правила относительно того, какие эмоции вам «можно» испытывать, а какие — «нельзя». Вы согласны с этим? Пестик медленно кивнула. — Наша задача на будущее — научиться принимать все ваши чувства, а не только злость. Увидеть, что страх и сомнение — это не признаки слабости, а сигналы, к которым можно прислушиваться. И найти новые источники силы, помимо ярости. Как вам такой план? Это звучало странно. Непонятно. Но впервые за две недели у нее внутри появилось что-то, кроме страха и злости. Крошечный росток надежды. — У вас остались ко мне какие-нибудь вопросы? — спросила доктор. Пестик задумалась. И один вопрос у нее был. Глупый, детский, но важный. — Вы… вы умеете сворачивать язык в трубочку? Доктор Шарма на секунду удивленно моргнула, а потом улыбнулась — впервые за всю сессию. — Нет, не умею. Пестик невольно улыбнулась в ответ. В Таунсвилле никто не умел. Только она. Это была ее уникальная, бесполезная, но только ее способность. — С чем вы уходите сегодня? Как вы себя чувствуете сейчас по сравнению с началом нашей встречи? — Легче, — призналась она. — И… не так одиноко. — Я рада это слышать, — сказала доктор Шарма, поднимаясь. — Спасибо за вашу откровенность. Увидимся на следующей неделе. Пестик вышла из кабинета в ту же пастельно-зеленую приемную. Но теперь этот цвет не казался ей таким уж отвратительным. Он все еще был блеклым и спокойным. Но теперь в нем чудилась не слабость, а что-то другое. Возможно, начало. Начало чего-то нового, чего она еще не понимала. Она вышла на улицу. Небо над Таунсвиллем было ясным. Где-то вдалеке послышался грохот — очередной монстр. Раньше она бы сорвалась с места, не раздумывая, подгоняемая зеленой яростью. Но сейчас она на мгновение замерла. Прислушалась к себе. Страх все еще был там, тихий и холодный. Но рядом с ним было и что-то еще. Решимость. И голос доктора Шармы в голове: «Настоящий боец — это не тот, кто не чувствует страха». Она взмыла в небо. Черная молния на фоне синевы. Но сегодня ее зеленый след был немного другим. Чуть более сложным. Чуть более сильным.

Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!