Вернутся к фанфику
day 18: sensory deprivation (san x hongjoong)
24 октября 2025, 23:42 Бальный зал ослеплял своей необузданной роскошью. Тысячи свечей, отражённых в хрустальных люстрах и позолоченных зеркалах, заливали своим светом море шёлка, бархата и драгоценностей. Лёгкий летний воздух гудел от сдержанного смеха, шёпота сплетен и музыки. Бал дебютантов. Каждый здесь был и хищником, и добычей одновременно: молодые омеги подыскивали альф побогаче, а те, в свою очередь, улыбались шире тем, кто был симпатичнее.
Хонджун чувствовал себя призраком на этом диком пиру. Нанятый на временную службу реставратор миновал арочный проём, ведущий в служебную галерею, зажав под мышкой маленький альбом для зарисовок. Его камзол из камвольной шерсти, выцветшей до бурого оттенка, был срамным пятном на полотне тщеславия. Металлические пуговицы на нём были тусклыми, а кружевные манжеты — скромными и сильно поношенными, явно доставшимися по наследству. Ворот простой холщовой рубахи был старательно отутюжен, но это не могло скрыть дешевизны ткани. От омеги пахло скипидаром и смоляным лаком, и оттого он страшился сделать лишнее движение, лишь бы не запятнать тем самым кого-нибудь из сиятельных гостей.
Несмотря на все его усилия, он всё же привлекал к себе внимание. Трое молодых альф, сыновей кого-то несомненного влиятельного, уже успели изрядно хватить шампанского. Их скучающие глаза блуждали в поисках лёгкой добычи и, завидев Хонджуна, зацепились за него, как рыболовецкие снасти.
— Боже правый, что это за аромат? — громко, с притворным ужасом произнёс один из них, блондин с надменным выражением лица. — Пахнет так, будто конюшни вычищали.
— Не конюшни, а мастерскую маляра, — подхватил второй, черноволосый, с хищной ухмылкой. — Смотри-ка, он даже принёс с собой альбом. Какое рвение. Рабочие ручки всегда умелые.
Они окружили его, отрезая от выхода. Хонджун сжал альбом что есть мочи.
— Господа, позвольте пройти, — тихо сказал он, глядя в пол.
— Куда же ты так спешишь, милейший? — подал голос третий, самый крупный. — Бал только начался, а ты уже нашёл себе компанию. Крайне… достопочтенную. Твоё счастье.
Граф оторвал взгляд от румяных дебютантов и поставил опустошённый бокал на любезно предоставленный поднос. Тогда же его вниманием завладели альфы, прижавшие к стене омегу в конце зала. Он выдохнул рык. Трое на одного? Надёжная ставка для трусов. Такое Сану претило, где-то необъяснимо глубоко в груди. Именно из-за таких отребьев альф поголовно считают склочными и скрывающими истинную личину бесчестия.
В омеге он не разглядел ничего особенного — лишь бледное лицо с острым носом, испуганные глаза и простенькую одежду. В несколько шагов он настиг потасовку и, откашлявшись, раскатисто произнёс:
— Господа, вы чрезмерно усердствуете, беседуя с омегой, — его губы тронула безразличная любезная улыбка. — Если так жаждете подвигов, я к вашим услугам.
Воздух переменился тут же. Дуэль с давним фаворитом принца и одним из лучших клинков королевства? Не иначе как самоубийство.
— А от этого юноши, я уверен, пахнет лишь талантом и трудолюбием, — продолжил Сан, и его взгляд на мгновение задержался на зажатом Хонджуном альбоме, — что куда благороднее, чем парфюм, которым никак не скрыть праздность.
Хлесткая пощёчина. Пусть и словесная. Элегантная, исчерпывающая. Блондин побледнел и пробормотал что-то невнятное. Брюнет отступил. Третий просто опустил взгляд. Пятясь, как побитые псы, альфы поспешили раствориться в толпе.
Сан бросил в сторону омеги короткий кивок, ничего не требующий и ничего не ожидающий. Затем ретировался так же бесстрастно, как и пожаловал, оставив за собой лишь остатки своего крепкого запаха и ощущение разрешившейся грозы.
Сердце Хонджуна трепетало, как вольная птица в клетке. Он стоял, всё прижимая к груди альбом, смущённый таким неожиданным спасением и чудным чувством, вызванным словами талант и трудолюбие. Никто не говорил о нём так в этих стенах. Провожая взглядом удаляющуюся фигуру, он думал, бросил ли он это так же пусто, как здесь произносятся едва ли не все слова.
Граф стоял у высокого окна в своих покоях подле занавесей цвета спелой сливы. Пустым взглядом он прохаживался вдоль линий французского парка, где в темноте тлели садовые фонари. Перед глазами альфы стоял его первый бал дебютантов, круговерть танцев, хохот и светская болтовня. С каждым сезоном Сан всё крепче убеждался в своей благодарности судьбе. Некоторые уроки должны даваться трудно. Только так он смог бы добиться своего статуса, не размениваясь на утехи и козни высшего света. Пускай эти стены и помнят до сих пор, как он стонал его имя, а хрусталь жирандолей сотрясался беспрерывно…
Хонджуну виделось, будто он муравей, забравшимся в дорогой книжный шкаф. Его одежды, пропитанные запахом скипидара и красок, казались ему вопиющей неуместностью, вся его жизнь стоила дешевле куска золочёной лепнины в жилых коридорах. Омега бесшумно отворил дверь с сердцем, колотящимся где-то посреди кишок. И тогда он увидел его. Грозного в своей стати, преисполненного спокойной силы. Добротно сидящий на нём камзол из чёрного бархата, отливавал соболем, оттенял широкие плечи и дюжую выправку.
Каблук глухо стукнул о натёртый до блеска дубовый паркет, и Сан обернулся. Его взгляд, рассеянный миг назад, стал секуще острым. Он поднял бровь, немо вопрошая своего визитёра.
— Граф… — начал Хонджун, и его собственный голос послышался ему писком мыши, отчего он заставил себя выпрямиться. — Прошу прощения за вторжение. Я… я тот омега, с которым вы столь любезно обошлись на балу.
— Инцидент с тремя щенками, вообразившими себя волкодавами. Помню. То было крайне забавно.
— Я пришёл, чтобы выразить вам свою благодарность…
Щеки Хонджуна отчаянно рдели. Собрав всё своё мужество, он выпалил не единожды повторённую до того фразу, которая теперь казалась ему исключительно нелепой:
— Ваша защита сохранила честь, которую я не был в состоянии отстоять сам. Однако я не знатен и беден. Посему я предлагаю единственное, что в моём распоряжении. Себя. На эту ночь. В знак моей глубочайшей признательности.
Сан был ошеломлён этими словами, однако бровью не повёл. Очевидно то было не кокетство и не попытка прибиться к покровителю. Чистый, в меру отчаянный жест, продиктованный искренним понятием о долге, что их несколько роднило.
— Вы считаете, что ваша честь стоит так дешево? — притворно обличительно спросил он. — Что ей можно расплатиться, будто услугами куртизанки? Или вы полагаете, что мой поступок был лишь предлогом для подобного предложения?
— Нет! — вскинув брови от такого обвинения, пусть и шутливого, пробормотал Хонджун. — Однако со мной могли случиться вещи куда более гнусные.
Потянув носом, Сан улыбнулся. Лишь губами, ещё помнящими вкус вина, что подавали сегодня.
— Что ж, вы правы, ваше тело — это единственная валюта в вашем распоряжении.
Он подошёл к Хонджуну вплотную, но не позволил себя прикосновения, разве что дыханием. Омега стоял перед ним, закованный в собственный стыд, пока граф неспешно обходил его, бродя холодным взглядом по одежде на теле, не лишённом приятной крепости.
— Освободись от камзола, коль так смел.
Хонджун, подчиняясь вспыхнувшему внутри желанию к повиновению, дрожащими пальцами расстегнул застёжки. Камзол упал на пол беззвучно. Прежде чем он успел опомниться, руки альфы ухватились за ворот его рубахи. Раздался звук рвущейся ткани — Сан и сам не ожидал от себя такого нетерпения. Хонджун ахнул от неожиданности, позабыв прикрыть округлившийся рот. Граф стянул прохудившуюся ткань с острых плеч и отшвырнул в угол.
— Руки, — коротко произнёс граф.
Хонджун замер в непонимании. Тогда альфа сам взял его за запястья и скрестил их перед собой. Омега почувствовал прикосновение неясного материала — возможно, шнурок, сдёрнутый с портьер. Несколько движений, и запястья Хонджуна были надежно стянуты. Никогда он не был так сладко неволен.
Затем схожая участь постигла его зрение. На глаза легла плотная повязка чего-то пышно надушенного, и мир погрузился в бархатистую темноту.
— Буду с тобой откровенен, я всегда был падок на тех, кто оказывает мне чрезмерное внимание, — голос графа будто стал глубже, принялся забираться под кожу. — Возможно, слухи обо мне дошли и до художественных мастерских.
— Нет, ваша светлость…
— Что ж, это даже немного печально. Придётся вам их распространять.
Слова умелого угодника. Омега представил себе самое непристойное, что сумел.
— Так вот каков твой дар… очень, очень недурно… — прошептал Сан. — Я бы даже позволил себе сказать, что он прекрасен.
Похвала обожгла Хонджуна сильнее, чем любое не случившееся прикосновение. В голове и мысли не возникло о том, сколько омег уже слышали подобные слова из графских уст.
— Ты думал, я увижу лишь бедность? Ошибаешься. Я вижу долгие часы работы в мастерской. Вот эта линия на плече, это от работы с кистью, верно? Кроме того, я вижу упрямство в этом волевом подбородке. Вы дивно сложены — крепко, где нужно и мягко там, где есть место… прихоти.
Плечи и руки Хонджуна действительно были отмечены неброской, но упрямой мускулатурой — следствие долгих часов работы на лесах, с подрамниками и мольбертами. Талия омеги оставалась узкой, что придавало не ожидаемую изнеженность, а грацию античной скульптуры. А когда Сан, завершая круг, оказался позади, его взгляд невольно задержался на очерченных грубой тканью брюк ягодицах, в которых угадывалась такая же рабочая сила. И в этой практичной, почти крестьянской натуре была особая, редкостная притягательность.
— А теперь...
Хонджун замер в ожидании. Но касания так и не последовало. Вместо этого по его спине стал шептать металл — тяжёлая печатка, очевидно висевшая на цепи, согретая теплом тела альфы. Она медленно прочертила путь вдоль его позвоночника, от шеи до поясницы.
— Тебе не нужно так дрожать… — Сан наблюдал, как по коже омеги бегут мурашки, и с досадой осознал, что даже не поинтересовался его именем.
Металл сменился бархатом. Граф провёл по его боку невесомой подушечкой, наполненной лавандой. Оберег на добрый сон. Это было невыносимо нежно после жесткости перстня. Альфа переметнулся к другому боку, чтобы прочертить линию чуть ниже рёбер, и Хонджун невольно выгнулся, издав нежданно пылкий стон.
— Твоя кожа так легко меня слушает… — шептал Сан, перемещая бархат по ложбинке груди.
Затем перо, спешно схваченное со стола. Его кончик скользнул по внутренней стороне связанных запястий, заставив пальцы непроизвольно сжаться в кулаки. Оно проплыло по шее, обрисовало мочку уха, и Хонджун зажмурился под повязкой. Сан же представлял, до чего мягка эта чуть разгоряченная кожа. Комнату, привычную к запаху альфы, заполонил сложный аромат миндаля и свежего пергамента.
— Юность всегда так трепетна и нежна… я ведь не старше вас, а, признаться, чувствую себя старцем.
Граф предельно приблизился, и на этот раз Хонджун ощутил не предмет, лишь тепло. Дыхание альфы. Оно легло лаской у самого основания шеи. Омега невольно потянулся навстречу этому жару, но Сан тут же отступил. И тогда он медленно, давая ему осознать каждый миг, поднёс запястье к самому лицу Хонджуна. То, где под бронзой кожи сосредотачивался пьянящий запах.
— Вдыхай.
Хонджун сопротивлялся. Миг. Два. Затем его ноздри дрогнули, и он втянул в себя запах альфы, всецело лишавший воли. Сейчас он цвёл только для него.
— Для меня нет признания слаще, — Сан провёл своим запястьем по губам, и Хонджун почувствовал вкус его кожи сквозь дурман, — благодарю.
Он отступил. Хонджун, дрожащий, полуобнажённый, отравленный его запахом, остался стоять посреди комнаты, потерянный во мраке неясных ощущений.
— Довольно этих игр. Пожалуйста… — слова еле сложились в беспомощный стон. — Я твой...
Сан закрыл глаза, сделал глубокий вдох, и, когда вновь открыл их, пламя в них поутихло, сменившись решимостью.
— Нет.
Хонджун не поверил в услышанное.
— Я вступился за тебя, чтобы защитить твою честь, а не чтобы отнять её в ту же ночь.
Снова подойдя, он провёл большим пальцем по щеке Хонджуна. Пах он невыносимо чудесно. Словно ранний весенний цветок миндаля.
— Ты лучше этого. И я — тоже.
И тогда Сан опустился на одно колено перед ним. Взял всё ещё связанные руки и поднес их к своим губам, чтобы запечатлеть на коже один-единственный поцелуй. Поцелуй прощания, едва ли не отеческого благословения.
После он развязал повязку на его глазах и разрезал шнур на запястьях. Свобода обрушилась на Хонджуна, но не стала желанным даром. Сан накинул ему на плечи одну из своих рубах и мягко развернул к двери.
— Ступай. И помни не стыд своей слабости, а силу, которая требуется, чтобы её обуздать.
Дверь закрылась за Хонджуном. Он стоял в пустом холодном коридоре, прижимая накрахмаленную ткань со множеством рюш. В том месте, где губы Сана оставили след, кожа невыносимо пылала. Опутанный запахом альфы, непристойно взмокнувший, выставленный из покоев. Любому встречному подумается то, чего на самом деле не случалось. Да и сам Хонджун вряд ли о таком скоро запамятует.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!