Глава первая

Вашингтон, октябрь 1861 года. Воздух в госпитале был густым и тяжёлым, как всегда. Смесь запахов карболки, пота, крови и сладковатого аромата гниющей плоти. Я привыкла к этому адскому букету, как привыкла к стонам, которые доносились из-за занавесок, и к виду окровавленных бинтов, которые уносили в корзинах. Гражданская война не выбирала своих жертв, а наш госпиталь принимал всех подряд — и синих, и серых. Я перевязывала руку молодому лейтенанту, который пытался шутить, несмотря на лихорадочный блеск в глазах. Работа шла своим чередом, пока дверь не распахнулась и санитары не внесли очередные носилки. — Новый, с поля под Боллс-Блафф, — отрывисто бросил главный врач, доктор Моррис. — Пулевое ранение в грудь. Пуля прошла навылет, чудом не задев сердце, но потеря крови значительная. Я мельком взглянула на прибывшего. Бледное, восковое лицо, чёрные волосы, слипшиеся от пота. Он был без сознания. Что-то в его чертах было непривычным для этих мест — скулы, разрез глаз. Он явно был не отсюда. Операция заняла несколько часов. Когда доктор Моррис вышел, снимая окровавленный фартук, его лицо было усталым. — Выживет? — спросила я, подавая ему кружку с водой. — Если не начнётся гангрена или заражение крови. Рана серьёзная, лёгкое задето. Восстановление будет долгим. Месяцы, если не больше. Я кивнула, привычно составляя в уме список того, что понадобится пациенту: чистые бинты, настойка опиума от боли, бульон… — А родные? — поинтересовалась я. — Кого уведомить? Доктор пожал плечами. — При нём не было никаких бумаг. Только имя, которое едва разобрали в полевых списках. Чхве Ёнджун. Говорят, он был волонтёром в одном из кавалерийских полков Севера. Приехал сюда, представьте себе, из Калифорнии. Больше о нём ничего не известно. Ни семьи, ни друзей. Совсем один на этой войне. В его словах прозвучала привычная горькая нота. Сколько таких уже было — молодых парней, чьи жизни обрывались вдали от дома, и некому было прошептать им слова утешения. Что-то ёкнуло у меня внутри. Может, это была усталость, а может — жалость. Или что-то ещё, чего я не могла объяснить. — Я позабочусь о нём, доктор, — сказала я твёрже, чем предполагала. — У меня нет самых тяжёлых больных сейчас. Я буду следить за его состоянием. Доктор Моррис внимательно на меня посмотрел. — Эмили, ты и так работаешь на износ. Уверена? — Да, — я ответила, уже не сомневаясь. — Уверена. *･゜ﾟ･*:.｡..｡.:*･'･*:.｡. .｡.:*･゜ﾟ･* Первые дни он был между жизнью и смертью. Я дежурила у его койки, меняя компрессы, чтобы сбить жар, и по капле вливая ему в рот бульон. Он бредил на странном, мелодичном языке, который я никогда не слышала. Иногда он кричал от боли, и я давала ему опиум, и тогда его лицо на время разглаживалось. Я разговаривала с ним, даже зная, что он не слышит. Рассказывала о погоде за окном, о слухах, которые ходили по городу, читала вслух отрывки из газет. Мне казалось, что человеческий голос, даже незнакомый, может стать якорем, который удержит его в этом мире. Прошла неделя, прежде чем он пришёл в сознание. Я как раз протирала ему лоб влажной тряпицей, когда его веки дрогнули и открылись. Тёмные, почти чёрные глаза, полые от страдания, смотрели на меня без понимания. В них был ужас и полная потерянность. — Всё хорошо, — тихо сказала я, убирая руку. — Вы в госпитале в Вашингтоне. Вы в безопасности. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь хрип. Я поднесла к его губам кружку с водой, поддерживая его голову. Он сделал несколько жадных глотков. — Ёнджун? — спросила я осторожно. — Ваше имя Чхве Ёнджун? Он медленно кивнул, и в его глазах мелькнуло удивление, что я его знаю. — Я медсестра Эмили. Я ухаживаю за вами. С тех пор наш тихий ритуал продолжился, но теперь он был сознательным его участником. Сначала мы общались взглядами и жестами. Он научился терпеть боль при перевязках, сжимая мою руку так сильно, что на ней оставались следы от пальцев. Его английский был медленным, с сильным акцентом, но понятным. — Откуда вы? — спросила я его как-то раз, когда он чувствовал себя получше. — Калифорния, — прошептал он на ломаном английском. — Раньше… раньше Корея. Очень далеко. Он рассказывал обрывками. О том, как приехал искать лучшей жизни, как война застала его врасплох, и он, движитый странным чувством долга к новой родине, записался в армию. — Никто не знал, кто я такой, — сказал он однажды, глядя в потолок. — Думали, я китаец. Или индеец. А здесь… здесь вы первая, кто говорит моё имя правильно. В его словах не было обиды, лишь констатация факта. Но от этого мне стало ещё больнее за него. Шли недели. Его рана понемногу заживала, но кашель не прекращался. Он был слаб, как ребёнок. По вечерам, когда в госпитале становилось тише, я садилась рядом и читала ему. Иногда он засыпал под звук моего голоса, и тогда его лицо теряло напряжённость и становилось почти беззащитным. Однажды я застала его смотрящим в маленькое потёртое зеркальце, которое я ему принесла. Он рассматривал своё отражение, свое худое, осунувшееся лицо, и в его глазах была такая тоска, что я не выдержала. — Вам станет лучше, Ёнджун, — сказала я, подходя к койке. — Вы уже прошли через самое страшное. Он опустил зеркало. — Что осталось? — спросил он тихо. — Война не кончена. Я… я никому не нужен. Ничего не имею. Я взяла его руку — холодную, исхудавшую. — Это неправда, — мои слова прозвучали резко, даже для меня самой. — Вы нужны. Здесь. Вы нужны мне. Он поднял на меня глаза. В них что- дрогнуло — удивление, недоверие, а потом слабая, едва зародившаяся надежда. Он не ответил, просто перевернул ладонь и сжал мои пальцы. Его рука была тёплой. За окном шёл холодный осенний дождь. Где-то далеко гремели пушки, принося новых раненых в наш переполненный госпиталь. Мир рушился на части. Но здесь, в этом углу, за занавеской, пахнущей лекарствами, в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием, зарождалось что-то хрупкое и новое. Что-то, ради чего стоило бороться. Хотя бы за одну спасённую жизнь.