Глава вторая

Зима 1862 года выдалась суровой. Вашингтон сковало морозами, но внутри госпиталя, благодаря неустанной работе сестёр и волонтёров, было душно и тревожно. Однако для меня в этом хаосе появился островок странного спокойствия — палата, а потом и просто уголок, где находился Ёнджун. Его выздоровление было медленным, как предсказывал доктор Моррис. Но неделя за неделей он набирался сил. Исчезла восковая бледность, щёки обрели легкий румянец, а в глазах, тех самых, тёмных и глубоких, появился огонёк — упрямый, целеустремлённый. Он начал скучать. Сначала он просто пытался помогать мне мелочами: подать чистый бинт, поддержать кружку с водой для другого раненого, лежавшего по соседству. Его руки, привыкшие к труду, искали занятие. А потом он пришёл к доктору Моррису. Он стоял перед ним, всё ещё немного сутулясь от слабости, но с прямым взглядом. — Доктор, я хочу вернуться в свой полк, — сказал он твёрдо. Доктор Моррис, человек суровый и прямолинейный, снял очки и устало протёр переносицу. — Сынок, твоё место сейчас не на поле боя. Ты еле ходишь. Один сильный приступ кашля может порвать едва зажившие швы в твоём лёгком. Армия тебе не нужна. Ты свой долг уже выполнил сполна. Я видела, как сжались челюсти Ёнджуна. Он ненавидел быть слабым. — Тогда позвольте мне быть полезным здесь. Я силён достаточно чтобы помогать. Носить воду, перевязочные средства. Говорить с ранеными. Многие здесь… одиноки. Я понимаю их. Доктор посмотрел на него оценивающим взглядом. Руки в госпитале всегда были нужны, особенно мужские. А в глазах этого корейского парня он, должно быть, увидел не просто желание, а настоятельную потребность — чувствовать себя нужным, а не обузой. — Ладно, — буркнул он. — Но никаких тяжестей. И если я увижу, что ты переутомляешься, — сразу заканчиваем. Это приказ. Так Ёнджун стал нашим неофициальным помощником. Оказалось, что его помощь была бесценной. И не только физическая. Сначала я заметила, как он подолгу сидит с ранеными из его бывшего полка. Он не говорил много, чаще слушал. Но его присутствие — спокойное и понимающее — действовало на солдат умиротворяюще. Они знали, что он тоже прошёл через ад, видел то же самое. Он был своим. Потом он начал помогать солдатам-иммигрантам, которых в армии Севера было немало — ирландцы, немцы, итальянцы. Многие плохо говорили по-английски и чувствовали себя потерянными и напуганными. Ёнджун, с его собственным опытом чужого, находил к ним подход. Он приносил им еду, переводил простые просьбы врачам, писал под их диктовку письма домой на их родных языках, с трудом выводя латинские буквы. Однажды я увидела, как он склонился над молодым ирландским мальчишкой, который плакал от боли и тоски по дому. Ёнджун не говорил по-ирландски, а мальчик — по-английски. Но Ёнджун тихо напел какую-то мелодию — странную, гортанную, похожую на ветер в горах. Мальчик замолк, слушая, а потом тихо уснул, ухватившись за край одеяла Ёнджуна. — Что это была за песня? — спросила я его позже, когда мы раскладывали свежее бельё. Он улыбнулся, что делал всё чаще. Эта улыбка преображала его строгое лицо. — Колыбельная. Моя мать пела. Я не помню слов… только мотив. В его голосе прозвучала та же тоска, что и у того мальчишки. Тоска по дому, который за тысячи миль. Моя рука сама потянулась и легла на его руку. Он посмотрел на меня, и в его глазах не было вопроса, было лишь понимание. Наши дни теперь были тесно переплетены. Я делала перевязки, а он подавал инструменты. Я готовила микстуры, а он разносил их по палатам. Мы работали в унисон, почти не глядя друг на друга, предвосхищая движения. Иногда, проходя мимо, он незаметно поправлял мне съехавший набок чепец, а я, видя, что он задержался у постели тяжелобольного дольше обычного, приносила ему кружку воды. Война продолжалась. С каждым днём в госпиталь привозили всё новых искалеченных судеб. Но здесь, среди всех этих страданий, мы с Ёнджуном строили что-то своё. Не из громких слов и признаний, а из тихих вечеров, когда мы вдвоём мыли полы после тяжёлого дня, из украденных минут за чашкой чая, из взглядов, полных поддержки, когда отчаяние подступало к горлу. Он нашёл своё новое поле боя. А я нашла не просто подопечного, а человека, чья тихая сила стала для меня опорой в этом аду. Мы оба потерялись в водовороте войны, но, кажется, нашли друг друга. И это было начало новой истории — истории не о выживании, а о жизни.