Глава третья

Доктор Моррис подошёл к нам в тот момент, когда мы с Ёнджуном заканчивали перевязку молодому солдату. Его лицо было серым от усталости, как у всех нас, но в глазах светилась непреклонная решимость. — Эмили, Ёнджун, — его голос прозвучал громче, чем обычно, привлекая внимание. — Сейчас же оставьте всё и слушайте меня. Мы вышли из-за занавески, вытирая руки о фартуки. — Вы оба работаете без отдыха три месяца. Я вижу, как вы вымотаны. Эмили, ты чуть не заснула стоя, разнося лекарства. Ёнджун, ты до сих пор не оправился полностью и должен беречь силы, а не надрываться. Это не просьба, а приказ, — он посмотрел на нас строго, не оставляя места для возражений. — Вы оба отстраняетесь от работы на три дня. Не показывайтесь мне на глаза до четверга. Я хочу, чтобы вы выспались, поели нормальной еды и подышали воздухом, который не пахнет антисептиком. Понятно? Я хотела было возразить, что работы слишком много, что мы не можем всё бросить, но встретила его стальной взгляд и поняла, что это бесполезно. Доктор Моррис был редкостным упрямцем, когда дело касалось здоровья своих сотрудников. — Понятно, доктор, — тихо сказала я. Ёнджун просто молча кивнул. Через полчаса мы стояли на крыльце госпиталя, кутаясь в пальто от промозглого ветра. Я чувствовала странную пустоту. Три дня. Целых три дня не слышать стонов, не видеть крови, не вдыхать этот знакомый до тошноты запах. Это казалось раем. Но я также видела потерянное выражение на лице Ёнджуна. — Ну что ж, — я сделала шаг в сторону улицы. — До четверга, Ёнджун. Постарайся отдохнуть. Он не двинулся с места. Он смотрел куда-то вдаль, на покрытые грязным снегом улицы Вашингтона. — Эмили, — его голос прозвучал глухо. — У меня нет дома, куда можно пойти. Эти простые слова прозвучали как удар в грудь. Я была настолько поглощена своей усталостью, что не подумала об этом. Его «домом» вот уже несколько месяцев была узкая койка в углу палаты для выздоравливающих, а его миром — стены этого госпиталя. Улица, город, вся Америка были для него чужбиной. У него не было ни комнаты в пансионе, ни друзей, которые бы приютили. Три дня одиночества в незнакомом городе для человека, едва оправившегося от раны, — это было не отдыхом, а новым испытанием. Без лишних раздумий, повинуясь порыву, который был куда сильнее условностей, я взяла его за рукав. — Пойдём, — сказала я твёрдо. Он посмотрел на меня с удивлением. — Куда? — Ко мне. У меня есть маленький, но свой дом. Там есть диван. И есть еда. Доктор приказал нам отдыхать. Так мы и отдохнём. Вместе. — Эмили, я не могу… это не правильно… — он попытался возразить, но в его глазах читалась такая надежда, такая боязнь остаться одному, что я лишь покачала головой. — Война стирает многие правила, Ёнджун. Сегодня моё правило — не оставлять друга. Пойдём. Я приготовлю нам настоящий ужин. Он больше не сопротивлялся. Мы молча шли по заснеженным улицам к моему скромному домику на окраине. Воздух был холодным и чистым, таким непохожим на госпитальный. Дома я растопила камин, и вскоре комната наполнилась тёплым, живым светом. Я разогрела суп, накрыла на стол. Ёнджун сидел на диване, озираясь с почти благоговейным трепетом. Он смотрел на книжные полки, на вышивку на столе, на простые, но уютные вещи, которые делали это место домом. — Спасибо, — прошептал он, когда я поставила перед ним тарелку. — Спасибо за… за всё. В тот вечер мы не говорили о войне. Мы говорили о книгах, что стояли на полке. Я рассказывала о своём детстве в Вирджинии, он — скупыми словами, но с тёплой интонацией — вспоминал горы и морское побережье своей далёкой Кореи. Мы просто были два уставших человека, нашедших тихую гавань в бушующем море. Эти три дня стали для нас подарком. Мы читали, молча сидели у камина, я научила его печь овсяное печенье, а он показал мне, как складывать из бумаги причудливых журавликов, говоря, что это приносит удачу. Когда в четверг мы вернулись в госпиталь, отдохнувшие и немного окрепшие, что-то между нами изменилось. Стало прочнее, глубже, роднее. У него по-прежнему не было дома. Но теперь у него было место, куда он мог вернуться. И человека, который ждал его не как пациента, а как самого себя.