Глава 15. Еще не поздно.

Неделя. Неделя, как Мунджо не видел Чону. Неделя с их разговора в ночном клубе, когда альфа наконец узнал истинную причину, по которой парень часто оказывался не дома, заставляя того часами сидеть под дверью в мучительном ожидании, а после уходить ни с чем. Неделя, в которую мужчина сам, по собственному желанию, не приходил к омеге. Он не мог переварить новость о том, что тот вернулся к прежней жизни, не мог выкинуть из головы картинки, где парня трогали чужие руки, запихивая купюры за его пояс. Юн, который рыдал у него на плече, рассказывая, как мерзко и тяжело ему было работать в «Эдеме», как он ненавидел своих клиентов, как проклинал обстоятельства, загнавшие его в этот ужас, снова вернулся туда же. Это было выше понимания Мунджо. Но внутри кипело так много всего, что молчать бесконечно он не мог. Сегодня он снова стоял у двери, молясь, чтобы омега был дома. Тянущаяся вечность тишина, а после долгие шаги изнутри. Пауза. Стук сердца. Наконец замок щелкнул. Чону выглядел измученным. Лицо бледное, кофта свисала мешком, худоба плеч и рук проглядывалась даже в такой просторной одежде. Со нахмурился, на секунду задерживая взгляд на нетипично натянутой ткани в районе живота омеги, но его волновали сейчас совсем другие мысли, которые он по кусочкам собирал всю неделю. Он не мог упустить их. – Чего тебе? – устало спросил Юн, словно сил хватило только на эту фразу. – Нам нужно поговорить, – ответил альфа серьезно и шагнул в квартиру без приглашения. Комната встретила застоявшимся воздухом и запахом сырости. Все вокруг казалось заброшенным, таким же серым и уставшим, как и сам обитатель квартиры.  Мунджо прошел в комнату и сел на стул. Парень зашел следом и оперся о стену в ожидании. Казалось, что он еле стоит, но сам Чону тщательно старался бодриться и держать лицо. – Я принес тебе еду, – альфа поставил на стол бумажный пакет, из которого вкусно пахло чем-то многообещающим. – Больше не нужно носить мне ничего, у меня есть деньги, – натянуто улыбнулся омега одними уголками губ. – Ты стал совсем прозрачный! – воскликнул тот, пробегаясь взглядом по сгорбленной фигурке. – Ты не ешь и не спишь нормально, у тебя все время красные глаза и уставший вид. – Все в порядке, – Чону поднес руку к лицу, морщась и стараясь подавить приступ тошноты. Его мутило от запаха еды из пакета. – Это моя жизнь. – Твоя жизнь? – Со встал и подошел к парню совсем близко. – Ты же убиваешь себя, Чону! И эта работа… Омега тяжело дышал, пытаясь абстрагироваться от навязчивого запаха, но тот предательски распространялся по комнате все больше. Почувствовав, что он уже на грани, парень поспешно скользнул мимо альфы в ванную и в изнеможении оперся на раковину, молясь всем богам, чтобы его пронесло мимо неловких сцен, пока Мунджо находился в квартире. Со последовал за ним, чтобы убедиться, что все в порядке. – Что с тобой? – мужчина хотел было подхватить Юна за талию, чтобы удержать от падения, но тот в ужасе отпрыгнул, отталкивая его руки от себя. – Ничего, – омега поджал губы и опустился на крышку унитаза, вытирая холодный пот со лба. Тошнота отступала. – Думаю, я перебрал с алкоголем… на работе. Альфа нахмурился, снова оглядывая согнувшегося парня, но ничего не сказал. Затем он прошел обратно в комнату и открыл окно, впуская свежий воздух в затхлую квартиру. – Так тебе станет легче, – он покосился на вернувшегося из ванной Чону с зеленым цветом лица и на всякий случай отставил подальше и прикрыл пакет с едой. – Так ты снова работаешь. И пьешь… – Не твое дело, – процедил Юн, скрещивая руки на груди и вновь упираясь спиной в стену. – Как это не мое? – альфа сократил расстояние между ними, замерев в нескольких сантиметрах от лица парня. – Ты думаешь, я могу просто стоять в стороне? Ты продаешь себя, Чону. Себя! – А ты думал, деньги берутся из воздуха? Мне надо как-то жить, счета сами себя не оплатят! – резко оборвал омега. – Я бы помог, но ты же отказываешься, – с мольбой произнес Мунджо, ловя его взгляд. – Одно твое слово, и я сделаю все, лишь бы ты… не возвращался в это. – А потом что? – парень горько улыбнулся, в глазах стояли слезы, которые он судорожно пытался проглотить. – Ты будешь считать меня обузой? Жалеть меня, потому что я ничего не смог добиться сам? Унижать за то, что я сижу на шее? Со боролся с самим собой, чтобы не кинуться в ноги Чону прямо сейчас, умоляя поверить ему хоть на мгновение. Он чувствовал себя таким беспомощным перед страхом омеги. – Никогда! – он всплеснул руками и схватился за голову, но Юн от резкого движения внезапно съежился, выставляя перед собой руку на уровне живота, как будто защищаясь. Оба замерли. – Чону, я… – альфа задрожал всем телом, ему вдруг стало тошно от самого себя. – Ты думаешь, что я могу..? Что я способен..? Омега молчал, уставившись в пол. Тяжелое дыхание, легкое подрагивание плеч и мокрые от слез ресницы выдавали его состояние, а рука все еще защищала его, как будто за ней скрывалось самое хрупкое и ценное, что у него было. Мунджо словно оглушили. Он сжал кулаки до белых костяшек. Все, что он выстраивал месяцами, что кропотливо собирал по частичкам, рухнуло в один миг. Он смотрел на Чону, непонимающим взглядом, руки дрожали, а в голове судорожно проигрывалась последняя сцена. «Я для него опасность. Не защита. Не дом. Я не смог стать исключением», – метались мысли в разгоряченном мозгу мужчины. – Я… не собирался… – он замотал головой, пятясь назад от сжавшегося Юна. – Это был жест… я просто… я хотел… Слова не клеились хоть во что-то убедительное. Парень опустил голову, даже не пытаясь вытирать бегущие по щекам слезы. Его молчание было хуже пытки для альфы. – Значит, я не смог, – его глаза застекленели, лицо исказилось в болезненной гримасе, руки бессильно повисли вдоль тела. – Не смог убедить тебя, что со мной ты в безопасности… В этот момент внутри него что-то будто сломалось. Он механическими движениями, не чувствуя собственное тело, направился к выходу, но на полпути внезапно обернулся, с тоской оглядывая совсем поникшую фигурку у стены. Сердце кричало остаться, обнять, объяснить, но он лишь замедлился на секунду. – Я люблю тебя, Чону, – глухо проговорил Мунджо. – Люблю тебя так, что мне больно жить без тебя. Но если тебе со мной страшно – мне придется уйти. Ты так изменился в последние месяцы, ты ненавидишь каждую секунду, проведенную со мной. Возможно, тебе и правда лучше без меня… Он беззвучно накинул пальто и вышел из квартиры, осторожно прикрыв дверь, чтобы не напугать омегу резким хлопком еще больше. 

***

Дверь захлопнулась почти неслышно, но Чону этот звук показался грохотом. А после стало так тихо, что было слышно только гул старого холодильника и тиканье настенных часов. Парень еще долго стоял у стены, будто его прибили к полу, глядя в пустоту перед собой и не веря, что альфа действительно ушел. Когда за дверью все затихло, он медленно сполз на холодный линолеум, судорожно втягивая воздух и задыхаясь от душивших его слез. «Он ушел. Он правда ушел», – эхом раздавалось в мозгу Юна, слова звенели, накатывали волнами. И почему от этого не становилось легче, хотя именно этого он и хотел? Держать дистанцию, не подпускать, отвязаться. Сохранить контроль и свободу.  – Прости, – еле слышно шептал парень, но ему казалось, что грудная клетка вот-вот разорвется от рыданий, которые он безуспешно пытался подавить. – Я не могу сказать тебе. Ты отвернешься от меня так же, как и он тогда… Я не могу еще раз допустить это. Воспоминания нахлынули резко, заставив сердце болезненно заныть. Другой альфа. Другой голос. Другие глаза, в которых он надеялся увидеть защиту и опору, а увидел только холод и безразличие. «Беременность? Ты издеваешься? Думаешь, я подпишусь на это?» Дверь тогда тоже захлопнулась, оставляя омегу наедине с его правдой. А потом – долги, пронизывающая боль выбора и белые стены клиники, где он дрожащими руками подписывал согласие. По щекам заструились слезы, оставляя после себя мокрые соленые дорожки. Он вспоминал глаза Со перед собой еще пять минут назад – они смотрели с таким отчаянием, болью, непониманием. От этого сердце рвалось пополам, крича: «Догони, верни, признайся ему во всем, дай шанс!» Но в груди зияла яма, переполненная ужасом прошлого, и он не мог сдвинуться с места. Часть парня хотела бы верить, что рядом с этим альфой будет иначе, что прошлое больше не повторится и навсегда останется где-то далеко. Что Мунджо другой. Что он не оставит. Что его руки никогда не причинят боли. Но страх… Страх оказался сильнее, чем вера.

***

Мунджо вышел на улицу, вдохнул холодный воздух и только тут понял, как сильно дрожат его руки, едва способные разблокировать машину. Он не помнил, как сел внутрь, захлопнул дверь и рухнул лбом на руль. В ушах стоял шум, все звуки слышались на расстоянии, как будто он был где-то далеко-далеко, а собственное дыхание казалось чужим и невыносимым. В груди все ломалось, от бесконечно повторяющейся перед глазами сцены, где сжавшийся от страха омега закрывался руками от удара. Его удара, которого не было. И не могло быть. – Черт! – голос сорвался на крик. – Черт, черт..! Он сжал кулаки, ударил ими по рулю, но облегчения это не принесло. В голове вертелась одна навязчивая мысль: «Он боится меня… боится». Тяжелое чувство вины разливалось по телу, не давая поднять и руки. Он хотел быть тем, кто исцелит, а стал тем, кто пугает. Губы предательски дрогнули, в глазах непривычно защипало – и Мунджо позволил слезам выкатиться наружу, до хруста сжимая челюсть. Он задыхался в беззвучной истерике, ненавидя себя за то, что сам натворил. Мужчина вспомнил, каким Чону был в последний раз в клубе: худым, изможденным, уставшим. И сегодня тоже, даже хуже. Словно чем больше Со пытался сблизиться, тем сильнее угасал омега. Словно вся забота и переживания альфы за полгода ничего не изменили в лучшую сторону, а сделали только хуже. Словно он только сильнее ломал его, вместо того чтобы спасать. Внезапно его пронзила еще одна мысль, которую он до этого все время гнал прочь, хоть она и была рядом. Мунджо вспомнил, как изменилась походка и движения Юна, как ему стало плохо от запаха еды, как странно тот в приступе страха закрыл рукой живот, а не голову. Догадка обожгла так, что он оцепенел на мгновение. – Нет, нет, нет… Он бы сказал, – одними губами прошептал Со, сжимая в руках руль. – Если бы что-то было, он бы обязательно сказал. Альфа запрокинул голову, уперся затылком в подголовник, зажмурился. В горле стоял ком, руки, казалось, совсем отнялись, настолько он их не чувствовал. Внутри все переворачивалось, но он боялся думать, потому что правда могла оказаться невыносимой. Губы сжались до боли. Он верил в это. Верил в то, что омега обязательно бы рассказал ему все, ведь в ином случае пришлось бы признать, что шесть месяцев попыток прошли бесследно – тот не открылся ни на миг. И между ними так и стоит стена, которую невозможно пробить, как ни старайся. Что его любовь и поступки ничего не стоят. А это было ужасно больно признавать.  – Он всегда говорил прямо, – дрожащим голосом вслух успокаивал Со сам себя. – Даже когда отталкивал и закрывался – все равно был честен. Если бы это было так… он не смог бы молчать… И эта мысль была единственной соломинкой, спасительной молитвой, которую он повторял, как в бреду. Потому что альтернатива признаться в том, что Чону ему совсем не доверяет, как и в первую их встречу, даже в настолько серьезном деле, размазывала и давила его сердце в кровоточащее болезненное месиво. Это было невыносимо. И хоть альфа и пытался успокоить себя, в груди щемило от ощущения, что он упускает что-то важное. Ужасно хотелось вернуться, упасть перед омегой на колени, обнять и выкрикнуть, что он будет рядом, что не уйдет больше несмотря ни на что, сколько бы тот не отталкивал.  Но ноги словно налились свинцом, а в груди расползалось черное давящее бессилие перед обстоятельствами. Стыд и вина пригвоздили его к сиденью, не давая двинуться. Мунджо опустил голову и сидел так еще очень долго, тихо вздрагивая от собственных тяжелых вздохов. Он знал одно: завтра он вернется, извинится, объяснит. Ведь еще не поздно.