Глава 1

На город опускаются сумерки. Веет прохладой — еще одно напоминание о том, что лето близится к концу. А оно в наших широтах не слишком-то долгое. Не так, как в Питере, конечно, когда в каждом месяце два теплых дня от силы выпадает, но и не тропики. И хорошо. В тропическом климате я бы откинулся. Не люблю жару. А тем временем на площадке вокруг меня царит эта самая жара. — Сюда давай, э! Я открыт! Я сжимаю зубы и на призыв не откликаюсь. Бесполезно. Вот и зачем ты спалился, что открыт? Сейчас тотчас такую опеку установят, что не продерешься. Оцениваю обстановку. Действовать приходится быстро — до соперника все доходит как до жирафа, потому что ростом они похожи, но и он скоро сообразит, что я задумал. Поэтому я не мешкаю. Раскачиваю его ловким кроссовером и прокидываю мяч себе на ход. Верзила шатается, как табурет, у которого подпилили ножку. Равновесие сохраняет и только поэтому не плюхается на задницу, но момент уже упущен. Теперь путь свободен. Два удара в землю — и я рвусь к кольцу. Остальные слишком заняты — держат моих “одноклубников”. Персональная опека хороша, тут нечего спорить, но только если умеешь исполнять ее на должном уровне. Верзила не умел. К кольцу я прохожу беспрепятственно. Разве что ковровую дорожку не выстелили. Привычным движением прыгаю и закидываю лэй-ап. Мог бы и сверху вколотить, но это уже неспортивно, на унижение потянет. А у нас все же товарищеская игра. По принципу “фэйр плэй”. Правда, не все с этим согласны. Верзила, которого я в прошлом владении отвозил, выпрямляется и на всех парах топает ко мне. — Ворон, ты че? Нафига так финтишь-то? Ворон — это мой никнейм. Почти официальный. А так я Воронцов. Данила Воронцов. Не очень люблю свою фамилию, если по чесноку. Уж слишком она пафосно звучит, как будто пришла из околоисторического мыла по телеку или из книжек про аристократию. Но я таскаю ее вот уже девятнадцать с лишком лет. Зато на майке смотреться будет здорово. Которую мне скоро доведется примерить, если все сложится. — Остынь, Гулливер, — хлопаю я верзилу по плечу, — это еще не настоящий финт, так, рабочий приемчик. Гулливер, он же Васька Гумилев, сердито сопит и продолжает на меня зырить исподлобья. — Ты приемчики свои брось, — наконец цедит он, — не все, знаешь ли, тут в секции с детства занимаются. Играй честно! Спортивная злость внутри начинает потихоньку сменяться настоящей. Терпеть не могу, когда на меня бычат. Ну родился ты бревном, которое даже не на всякую лесопилку сгодится, так зачем на других-то из-за этого срываться? Ползи себе в ближайшую лесополосу, там за своего примут. — Так он же честно тебя обыграл, — отзывается Митька Краевский, худощавый рыжий пацан по прозванию “Фар Край”, — ты сам повелся, Гулливер. — Ты вообще завали, — ворчит Васька и вновь обращается ко мне, — слышь, Ворон, давай один на один, а? До пяти очков. Без вот этих твоих фокусов. “Вот эти мои фокусы” — это он про умение оценить сильные и слабые стороны противника, тайминг и какой-никакой арсенал движений, которому научили в школе. Отказаться от этого все равно что карабкаться на Эверест со связанными руками. Но в качестве челленджа почему нет? Все равно по физухе Гулливер меня только в мышечной массе превосходит. И то ненамного. Я потягиваюсь, разминаю руки и вдыхаю полной грудью. Воздух свежий, бодрит и на отлично прочищает голову. То, что надо. Шум улицы вокруг смешивается с трэповыми битами — на скамейке “запасных” врубили Дрейка. — А давай, — соглашаюсь я, — до пяти очков на одно кольцо, так? Гулливер кивает. После этого как по команде ребята что с его стороны, что с моей, расходятся. Встают у скамеек почетным караулом. Теперь эта площадка — потертая, с двумя ржавыми кольцами, только наша. И я собираюсь забрать ее себе. В следующие минут пять. Раз уж Гулливер меня вызвал, то и право бить первым получает он. Начинает вести. Двигается медленно и неуклюже. По уличным меркам ничего так, мяч не теряет. Но значительно ниже уровня, к которому я привык. Поэтому никуда не спешу, просто аккуратно сопровождаю его до штрафной линии. Нужен один крохотный моментик. И он приходит — Гулливер подымает голову, чтоб взглянуть на кольцо. Этого движения мне хватает, чтоб выбросить руку и выбить у него мяч. Сработано чисто, без контакта. Даже самый злой рефери не придерется. Пока этот остолоп стоит с открытым… кхм, забралом, ухожу от него и кладу легчайший лэй-ап. — Два есть, — констатирую я. Со скамейки слышен свист и улюлюканье. Морда у Гулливера красная как помидор-мутант. Мутант, потому что овощей такого размера на свете не существует. — Одно, — рычит он, — одно очко, твою мать! — Одно, — говорю, — у тебя в шортах прячется, а в баскетболе за такие броски дают два. Гулливер в ответ разве что не пышет дымом из ноздрей, как дракон в “Игре престолов”. Наверное, не стоит сильно над бедолагой измываться, у него и так сердцу напрягаться приходится, по такому телу кровь качать непросто. Но повторюсь — терпеть не могу, когда на меня бычат. Раз я открыл счет, теперь ведение снова к Гулливеру переходит. Я передаю ему мяч и тут же переключаюсь в защитный режим. Ну как, выдумает на этот раз что-то поинтереснее или не выдумает? Не выдумывает. Снова прет на меня как бульдозер. Но теперь уже на кольцо не смотрит. Что ж, и на это ответить можно. Точно так же провожаю его до кольца. Кажется, я его по самолюбию больно пнул, потому что он пытается тоже изобразить какой-то финт. Но в итоге только мяч за спиной переводит, и это никакого особого результата не дает. Мы входим в “краску”. От нее одно название осталось, потому что краска давно от времени и от износа стерлась, но по привычке все еще так зовется. Гулливер делает шаг назад. Будет с отклонением бросать, наш распухший Харден? И он действительно бросает. Но я не зря над прыжком в школе работал. Преимущество Гулливера в росте можно срезать на раз-два, если время подгадать. Потому что у него-то с отрывом от земли все хреново. Гравитация штука упрямая, Гулливерово пузо запросто гнет книзу. Его бросок я достаю на взлете. Попадаю даже не кончиками пальцев, а всей пятерней, поэтому блокшот получается смачный. Это подтверждают сразу на обеих скамейках. — Ну Ворон дает! — Зачехлил так зачехлил! — Он убил его! Это бадибэг, ребят, я вам отвечаю! Последним надрывается Митька. Преувеличивает он, конечно. Но вышло и правда неплохо. Дикая рожа Гулливера с блестящими глазами об этом кричит. Он-то привык всех на местных площадках за счет физухи разваливать. Тут ценится очень своеобразный атлетизм, если можно так выразиться. Рост, вес, жир, пузо, толщина кости — все, что поможет продавить оппонента. Даже можно быть не особо скилловым и ловить навесы. Но только против чела, который умеет играть, такое не прокатит. Поэтому мяч со звонким “бонк” приземляется на площадку и скачет прочь вместе со всеми надеждами и мечтами Гулливера. — Парни, сгоняйте за мячом, плз, Митьке потом с ним домой возвращаться, — говорю я. Меньше чем через минуту получаю мяч обратно. — Все равно выделываешься, да? — сердится Гулливер, — не можешь без этого? Понторез сраный. — Еще и не начинал даже, — отвечаю я максимально спокойным тоном. Нельзя с такими показывать, что ты тоже на взводе. Иначе просекут, что тебе под кожу влезть можно, и посыпешься. Чистая психология. — Ну давай тогда, — говорит Гулливер и снова смотрит исподлобья, — начинай. Что за аттракцион невиданной щедрости? Наверняка замыслил что-нибудь. Не слишком хитроумное. Например, локтем мне в дыхалку садануть, если я вдруг в пост залезу или отдавить ногу своей слоновьей ступней. А мне щас даже мелкие повреждения совсем ни к чему. Вечер близится к закономерному финалу, поэтому пока никто не расходится, даже несмотря на поздний час. Дрейка в колонке сменяет мемный трек про нелегального гонщика. Это только добавляет настроя. Мы стоит друг против друга. Гулливер дышит тяжко и сипло, но решимость из него хлещет, как кипяток из лопнувшей батареи. Что до меня — я даже не вспотел. Ща покажу ему, как надо правильно бить стэпбеки. Начинаю розыгрыш и за пару ударов в пол добираюсь до дуги. Гулливер вырастает передо мной. Маячит, словно гигантская голова с острова Пасхи. Он вымотался, это видно, силенок осталось немного. В игре его оставляет только ярость и желание во что бы то ни стало поставить меня на место. Птичка держится в воздухе за счет силы гнева. Пора ее уложить. Контрольным в голову. Или над головой. Я делаю обманное движение и наклоняю корпус вправо. Даю понять, что сейчас пойду в проход. Васькина морда озаряется злорадной улыбкой. Ничего-ничего, громила, мы посмотрим, кто будет смеяться по итогам многоходовочки. Гулливер в точности зеркалит мои движения и отклоняется вправо. А я, вместо того, чтоб пойти в проход и под блок попасть, отшагиваю назад. Прыжок — и мяч взмывает по высокой дуге над чугунной башкой Гулливера. Даже будь он готов, вряд ли успел бы накрыть. Тренера с самого начала хвалили за то, что я почти не трачу времени на бросок Вот механика сперва была кривая, долго ставить пришлось. Но зато теперь все чин-чинарем. Даже в двухсторонках под сорок пять процентов бью. И сейчас не промахнулся. Шорох сетки ласкает слух. Еще три очка. Гулливер посрамлен и разделан всухую. Я похлопываю его по плечу. — Хорошая игра, Вась, — говорю, — здорово размялись. Однако его результат нашего противостояния совсем не радует. — Ни хрена хорошего! — ревет он, — ты гад, Ворон! Гад и сраный понторез. Атмосфера вокруг становится напряженная. Это понимают все, и с нашей стороны, и с Гулливеровой. На площадке снова становится многолюдно, и мы стоим как ковбои перед перестрелкой. Главное, чтоб это все в махач не переросло. Митька “Фар Край” осторожно забирает мяч. — Парни, че вы начинаете? — спрашивает он, — Вась, не бомби. Тебя Даня честно обыграл. — Вот и ни хрена, — злится Гулливер, — этот паскуденыш уже в клуб скоро уедет. А сюда просто понты колотить ходит, ЧСВ свое чесать… Это почти правда. Не про ЧСВ, разумеется, а про клуб. В прошлом месяце на одну нашу игру приходили скауты. Один из ЦСКА, один из НиНо и, кажется, приезжал мужик из Казанского УНИКСа. Честно признаюсь, коленки перед выходом дрожали еще как, но мандраж в итоге только придал сил. Я тогда двадцать семь очков накидал и двенадцать подборов к ним добавил. Что для третьего номера на площадке оч даже некисло. Скаут “армейцев” так и сказал потом, когда предлагал мне минималку новичковую. Больших минут, Даня, мол, не обещаем пока, но если себя проявишь… Я пообещал ему, что проявлю. И себе тоже пообещал. Теперь со дня на день ждал вызова в расположение команды. Сезон стартует уже в конце сентября, времени остается не так много… И в это время самым здравым решением будет поберечься. Не хотелось бы вылететь с крестами или мениском из-за мелочи какой-нибудь. В профессиональной карьере много шансов никто не даст. — Да зачем ты мне сдался-то, Вася, — раздражаюсь я, — так, просто форму поддерживаю. А ты под горячую руку подвернулся. Он рванул на меня как Носорог из комиксов Марвел про Человека-Паука. Только чудом два пацана из его “команды” удержали. — Дань, — серьезно говорит Митька “Фар Край”, — ну ты тоже хорош, а. Не провоцируй. Я лишь молча киваю в ответ. После этого напряжение начинает рассеиваться. Саундтрек к нашим вечерним зарубам замолкает, и мы расходимся по домам, чтоб вернуться на следующий день. Не уверен, правда, что снова увижу Гулливера в ближайшее время. После такой взбучки наверняка будет недельку дома сидеть и откисать. Громкий, злобный голос бьет мне в спину. Легок на помине, чертила. Жить сто лет будет. — Я тя еще достану, Ворон, — обещает Гулливер. За это я удостаиваю его среднего пальца. За пустые предъявы большего и не получить. А в том, что они у Васьки Гумилева именно пустые, я не сомневался ни разу. Это, что называется, бумажный тигр. Только кажется страшным с виду. … Мы с Митькой прощаемся на перекрестке. Ему в соседний район пилить, а мне пара шагов осталась. Вон родная девятиэтажка уже на горизонте, только через мост перейду — и вот он, родной дом. Ща поужинаю по-быстрому — и спать. Завтра тренировка с утра. Поначалу мышцы адово болят, потому что Максимыч нас гоняет безо всякой жалости, но потом привыкаешь. Особенно с моими разминочными играми на уличном корте. — Ну че, завтра придешь? — спрашивает Митька. Я улыбаюсь и протягиваю ему ладонь. — А куда ж я денусь? Тонус надо поддерживать, а для этого любые средства сойдут. Раз пока на криокамеры как у Леброна не заработал, придется так. Даже если это чьи-то чувства ущемляет. — Да не бери в голову, — отмахивается Митька, — Гулливер просто проигрывать не умеет. Я усмехаюсь. Вот оно, единственное качество профессионального спортсмена, которое есть в этом верзиле, чесслово. Больше ничего не завезли. — Научится, — говорю я, — это тоже навык, который прокачивать надо. Хоть и не всем. Митька перекладывает мяч из руки в руку и тоже смеется. — Кажется, насчет ЧСВ он не ошибся. — Это здравая самооценка вообще-то, — возражаю я, — все лучше, чем робким да тихим по стеночке ходить. Не мой стиль. — Да, у тебя-то стиль тот еще, — замечает Митька, — ну ладно, давай, Дань, на созвоне, если что. Он уходит, и теперь все мое внимание сосредоточено на громаде дома. Время позднее, но машин на дорогах полно. Столица в сон не погружается. Отблески огней светофора падают на асфальт и тонут в свете фар несущихся автомобилей. В воздухе пахнет выхлопами. Немудрено, что люди отсюда валят в деревни. Нам бы тоже не помешало. Как получу первый большой контракт, куплю родителям дом в селе. Мама давно мечтает уже о коттедже. Хотя сбережений пока хватает лишь на развалюху с баней во дворе. Есть парочка неплохих вариантов в Подмосковье, но деньги на них нужны тоже неплохие. Которых у нас пока нет. Ну да ничего. Я достану. Нужно только сделать первый шаг. Я добираюсь до моста. Час уже поздний и народу почти нет, только один мужик курит, опершись на низкий парапет, да где-то вдалеке парочка проводит романтическое свидание. Об этом на всю улицу кричит не менее романтический рэп, который в приличном обществе не станешь включать, если не хочешь умереть от кринжа. Я одергиваю одежду и иду вперед, засунув руки в карманы. Поднимается ветер и вместе с собой приносит шум воды. Он сильный и пробирает хорошо, до самых поджилок, но меня это только радует — остужает организм, разгоряченный физическими нагрузками. Вот починили бы еще освещение, чтоб фонари горели не через один, и было бы вообще замечательно. Я останавливаюсь и опираюсь на парапет. Надо мной нависает ночное небо, испещренное крапинками звезд. Их тусклый свет отражается в воде. Красиво. Редко удается обратить на это внимание, потому что с моей ежедневной круговертью сил хватает только на то, чтоб рухнуть на подушку и забыться мертвым сном. Но от этого такие моменты становятся только ценнее. У парочки меняется трек на телефоне, потом девушка говорит что-то своему спутнику, и музыка начинает удаляться. Они уходят. И мне пора. Я бросаю один последний взгляд на звезды… Что-то с силой толкает меня в спину. Я наталкиваюсь грудью на парапет, пытаюсь сохранить равновесие, но импульс слишком силен. Картинка перед глазами совершает полный оборот, а потом приходит холод, сырость и пустота. *** — Даня, спишь? Я поднял голову с подушки. Вот это лютый сон приснился, конечно. Больше не буду смотреть на ночь антологию фильмов “Челюсти”. Потом мозг перерабатывает полученные впечатления в такую забористую дичь, что любой фильм курит в сторонке. Хорошо, что все закончилось. Ща перехвачу быстренько из холодильника чего-нибудь — и на треню. Надо будет сегодня в зале с разных точек побросать хотя бы полчасика. Универсализм очень ценится, особенно в условиях, когда за место в составе надо грызть глотку всяким сбитым летчикам из НБА. Я свесил ноги с кровати и чуть не провалился в вязкую темноту. Постель была моя, да. Но вместо знакомой до колик в боку спальни перед глазами возник огромный зал. По крайней мере, мне казалось, что он огромный. Стену впереди я едва видел, а остальные и вовсе терялись во мраке. Давненько меня так смятение не хватало своими холодными пальцами. Но ситуация была из ряда вон. Это уже не на сон тянет, а на алкогольный делирий. Как будто я намешал пиво с водкой, запил вискарем и все это еще отполировал мастикой для паркета. Растворяться этот делирий не спешил. Сначала возникла мысль окопаться тут в койке и дождаться пока отпустит. Но я решил, что это плохой вариант. Ведь кто-то же меня разбудил. Наверняка он или она (голос-то был женский) сделал это не ради прикола. Когда поднимался, сердце ёкнуло — вдруг там внизу не окажется ничего и я просто ухну в бездну, где и останусь навсегда. А в это время мое тело будет лежать в коматозе лет этак десять, пока наконец всем не надоест оплачивать больничные счета. Хотя к тому времени Землю уже могут поработить нейросети, чатботы или космические муравьи. Но мне повезло — босые ступни почувствовали холод. Осторожно ступая по шершавому камню, я двинулся вперед. Жутковатое местечко. Из-за гигантских размеров голова шла кругом. А еще сам себе начинаешь казаться таким маленьким… того и гляди щас из тумана вывернет гадина как из Бладборна и свернет тебе шею. Я шел вперед, а гадина все никак не выворачивала. Но легче от этого не становилось — угнетала темнота. Единственный источник света — тусклый фонарь — болтался над моей постелью. От мысли, что от него придется уйти, становилось как-то тревожно. Но я себя пересилил. И не зря. Зал и правда оказался огромным, площадью не меньше нескольких футбольных полей. Тут-то и пригодилась накопленная за много лет занятий выносливость. Я топал и топал вперед, стараясь прогонять дурные мысли. А их было дохрена и больше — мозг от темноты и тишины взбесился и подсовывал мне идеи одна ужасней другой. То казалось, что кто-то там в темноте за мной тащится, шаркая ногами. То казалось, что где-то шумит вода и щас меня смоет потоком, как паучка из детской песенки. Но ничего этого не произошло. А потом и моему пути пришел конец. Через некоторое время в темноте забрезжило слабое желтое сияние. Я поспешил к нему что было сил. Босые ступни гулко шлепали по камню. Из-за эха снова почудилось, будто за мной гонятся, но я усилием воли подавил это чувство. Нельзя паниковать, Даня. Сам не заметил, как источник света оказался передо мной и превратился… в письменный стол. Совершенно обычный, словно купленный в ИКЕЕ. Свет на нем излучала лампа… а еще девушка. Я протер глаза и прищурился. Нет, зрение не обманывало. За столом сидела девушка. Крепко сбитая блондинка с голубыми глазами и тяжелой завитой косой. Такая типичная Снегурочка, только из тех, кто приходит к уже повзрослевшим ребятам. Девушка с интересом глядела на меня и барабанила по столешнице пальцами. Тонкие черты лица, капризный рот, кожа бледная… или так казалось из-за отсветов. Голова была занята другим, но я все равно не смог не отметить, что тянка весьма горячая. — Привет, — начал я, — не подскажешь случайно, где это я и что происходит? Блондинка в последний раз выбила ритм пальцами, открыла один из ящиков стола и извлекла оттуда файлик. Положила его на столешницу и кивнула. — Случайно подскажу, Даня. Ты умер.