Часть 2

Взрослые редко воспринимали Брюса всерьез. Для них он был либо трагедией, ходящим напоминанием об умерших Уэйнах, либо обязанностью, маленьким баловнем судьбы, о котором нужно заботиться. Но Кларк... Кларк смотрел на него так, будто каждое его слово было важным. Будто в этой детской головке рождались мысли, достойные самого пристального внимания. Именно Кларк принес ему старую, потрепанную книгу по анатомии, найденную бог весть где. «Ты говорил,что хочешь понять, как все устроено», — сказал он просто, протягивая фолиант. «Это хорошее начало». Они сидели на развалинах старой оранжереи, и Брюс, уткнувшись носом в пожелтевшие страницы, водил пальцем по схемам мышц и костей. «Если бы у человека была сила...вот здесь, — он ткнул в иллюстрацию бедра, — он мог бы прыгнуть выше, да?» Кларк смотрел на него с странной, грустной улыбкой. «Сила— это не только в мышцах, Брюс. Она здесь», — он легонько тронул пальцем собственный висок, а затем — грудь Брюса, над сердцем. «И здесь». Но эта почти отцовская нежность имела и другую, тревожную грань. Однажды, когда садовник грубо отчитал Брюса за помятую клумбу, Кларк подошел к мужчине. Он не сказал ни слова. Просто встал рядом, и его обычно доброе лицо стало каменным, абсолютно пустым, а в глазах вспыхнуло что-то холодное и нечеловеческое. Садовник, здоровенный детина, побледнел, пробормотал извинения и почти бегом ретировался. Брюс видел этот взгляд. Он не был пугающим. Он был... обезличенным. Как будто этот человек был не человеком, а силой природы, готовой смести все на своем пути. «Ты бы его ударил?» — спросил Брюс позже, без упрека, с чистым любопытством. Кларк, снова ставший мягким и заботливым, помрачнел. «Чтобы защитить тебя?Да. Не задумываясь». В его голосе не было бравады. Только простая, пугающая констатация факта. Это была правда, которую Брюс чувствовал кожей. Его собственный щит, его личный страж, чья преданность граничила с безумием. Альфред, конечно, ничего не пропускал мимо. Он нашел Кларка на пороге кухни в одно дождливое утро. Брюс стоял между ними, чувствуя внезапное напряжение, будто два массивных титана сошлись в молчаливом противостоянии. «Мистер Кент, — голос Альфреда был безупречно вежливым, но стальным. — Я понимаю, что юный мастер Брюс ценит ваше... общество. Но я должен настаивать на соблюдении определенных границ. Вы появляетесь и исчезаете в странное время. У вас нет визиток. Ваше прошлое, если позволите, несколько туманно». Кларк встретил его взгляд без вызова. В его позе была не вина, а спокойное принятие. «Я понимаю вашу обеспокоенность,мистер Пенниуорт. Все, что я могу сказать — мои намерения по отношению к Брюсу исключительно благородны. Я... я просто хочу обеспечить его безопасность». «Безопасность — это моя обязанность», — мягко, но твердо парировал Альфред. «И моя», — ответил Кларк, и в его тихом голосе прозвучала такая непреложная истина, что у Альфреда дрогнула бровь. Он посмотрел на Брюса, на то, как мальчик неосознанно придвинулся к Кларку, ищу у него защиты, и вздохнул. Он видел одержимость в глазах этого человека, но не видел зла. Видел опасность, но не угрозу. «Очень хорошо, — сказал он наконец. — Но с этого момента вы будете заходить через парадную дверь. Как цивилизованный человек». Кларк кивнул. Это было перемирие, хрупкое и временное. Ночью Брюс прокрался в библиотеку, где Кларк сидел у камина, глядя на пламя. Он не двигался, казался статуей, погруженной в невыносимые мысли. «Тот человек, которого ты не смог спасти, — тихо сказал Брюс, подходя ближе. — Ты любил его?» Кларк вздрогнул, словно очнувшись от кошмара. Он посмотрел на мальчика, и в его глазах плескалась такая буря горя и вины, что Брюсу стало трудно дышать. «Да, — голос Кларка был хриплым, разбитым. — Больше, чем кого-либо. Больше, чем саму жизнь. Он был... моей самой большой потерей. И моей самой большой ошибкой». Он протянул руку и медленно, давая Брюсу время отодвинуться, коснулся его щеки. Его пальцы были теплыми, почти горячими. «Иногда мне кажется, что я сошел с ума. Что я украл тебя у твоего собственного будущего. Но когда я вижу тебя здесь, живого, дышащего... я знаю, что не могу поступить иначе. Я не переживу этого снова». Брюс прижался щекой к его ладони. Он не понимал всей истории, но понимал суть. Этот гигант, этот тихий, печальный человек, был сломан. И осколком его разбитого сердца был он сам, Брюс Уэйн, семи лет от роду. «Я не исчезну», — пообещал он шепотом, как когда-то обещал Альфреду, что будет есть все овощи. Кларк закрыл глаза, и по его лицу струились тихие слезы. Он потянул мальчика к себе, и Брюс прижался к его груди, слушая ровный, мощный стук его сердца. Оно билось так, словно могло остановиться в любую секунду. «Оставайся», — снова попросил Брюс, на этот раз зная, что это просьба не на одну ночь. Это была просьба навсегда. И Кларк, застрявший между прошлым и будущим, между искуплением и безумием, знал, что у него нет выбора. Он был пленником этой детской улыбки, этого доверия, этой второй возможности, которая пахла дождем, старыми книгами и яблочным пирогом Альфреда. Он будет оставаться. Он будет охранять. Он будет любить этого мальчика с той самой одержимостью, что спасла и погубила его собственный мир.