1. Привыкай

      В последний раз они виделись накануне войны. Висенья была в красном платье, таком красном, словно кровь разлилась по ее телу вперемешку с огнем. Ее старший брат Джейхейрис танцевал с Хелейной, а Висенью пригласил на танец Эймонд, как она и хотела — нервно покусывала губы, боясь, что он выберет Бейлу или Рейну, но он подошел к ней, галантно поклонился и повел в вальсе, и, она была уверена, любовался ею так же, как она им.       Если бы Висенью спросили, кого из своей семьи она считает истинным драконом, первым она назвала бы Эймонда. Даже не отца, не мать-Отраду Королевства, не Эйегона, а второго сына Алисенты. В Эймонде было что-то… особенно драконье.       Когда танец закончился и он проводил ее обратно к столу, Висенья шепнула Бейле, что хотела бы, чтобы ее девичество забрал именно Эймонд. Бейла закатила глаза: ей, в отличие от единокровной сестры, сапфировый принц не нравился.       Бейле и не должен был он нравиться. Как и Рейне. Как и кому-то другому. Наблюдая за ним в тот вечер, Висенья всерьез решила, что после дождется удобного момента и попросит у матери, чтобы та договорилась с Алисентой об их помолвке — почему бы и нет? Они с Эймондом были равны во всем, принц и принцесса, законные дети; если старших братьев Висеньи за глаза и в лицо звали бастардами, то в чистоте ее драконьей крови никто не посмел бы усомниться, как и в том, что она родилась в браке.       Висенья так об этом и не попросила — на следующий день умер король Визерис Таргариен, и драконы пустились в смертельную пляску.

***

      Она снова была в красном. В красном платье с черными узорами, в цветах ее Дома. Эймонд — наоборот, во всем черном, лишь на камзоле едва заметно выделялся узор чуть светлее — зеленый, конечно же.       Септон соединил их руки лентой. Эймонд набросил ей на спину свой плащ, сказал «Я ее, а она моя», Висенья повторила то же самое и их объявили мужем и женой.       Она сама этого хотела.       Только не после того, как Эймонд убил ее брата и отца.       Смерть Деймона стала заключительным штрихом, финальной точкой; он упал с Караксеса в воды Божьего Ока, и вместе с ним умерла и решимость Рейниры. Она погасла — Висенью пугало то, какими пустыми стали глаза матери. Деймон был ее силой, и когда его не стало, не стало и ее сил.       На Железном Троне остался Эйегон II, но война не пощадила и зеленых: сыновей у Эйегона больше не было. Только перепуганная дочь, маленькая девочка, дрожащая от каждого звука, который звучал громче шепота, и вряд ли королева Хелейна, чей разум и без того был слабым, а после повредился еще сильнее, смогла бы родить еще детей — таким образом, наследником короля становился его брат, а брак Эймонда с дочерью Рейниры — залогом мира, и выбора у Висеньи не было. У него, как она думала, тоже — для того, чтобы примирить черных и зеленых, было необходимо соединить двух их представителей.       Свадебный пир прошел мрачно — будто это были похороны.

***

      Дверь покоев Эймонда, которые теперь должны были стать и ее покоями, захлопнулась, как клетка. Висенья нервничала, и не знала, от чего — от того, что произойдет, от того, что это произойдет с ним или от того, что это он.       Эймонд ей даже ни единого слова не сказал, кроме того, обязательного «я ее, а она моя» в септе Бейелора. На пиру молчал и старался на нее не смотреть, как и она на него — тоже не хотел на ней жениться. Но ему было не за что ее ненавидеть: не она лишила его глаза, не она убивала его семью. Вся ее вина перед ним состояла в том, что она была дочерью Рейниры и Деймона.       Деймона, которого он убил. Висенья сжала кулаки.       — Наконец-то это закончилось, — с облегчением сказал Эймонд у нее за спиной. — Я думал, твоя мать просверлит во мне дыру взглядом.       — В тебе уже однажды просверлили дыру, к чему еще одна? — вырвалось у Висеньи прежде, чем она успела подумать. Эймонд резко схватил ее сзади, развернул к себе, посмотрел сверху вниз — больше изучающе, чем яростно, и почти больно сжал подбородок, вынуждая приподнять голову и посмотреть на него. По ее телу пробежала дрожь.       — Я бы не советовал тебе говорить со мной в таком тоне, принцесса, — предупреждающе произнес Эймонд. — Ты еще не знаешь, что я могу сделать с тобой, — его палец лег на ее губы, — за неповиновение.       Висенья тут же укусила его за палец, и он отдернул руку, будто обжегся, с коротким шипением. Она ожидала получить пощечину, но Эймонд не ударил — толкнул ее к стене, прижав спиной к холодному камню, перехватил запястья так, чтобы ей было сложнее вырваться.       — Ты не можешь убить меня, — бросила ему в лицо Висенья.       — Не могу, — согласился принц, склонив голову немного набок. — Но я могу сделать другое. И даже должен. Мы поженились, — склонившись, он провел носом по ее открытой шее. — Это наша брачная ночь. Для тебя первая, я прав? Или ты такая же шлюха, как твоя мать?       — Как ты!..       Ее колено взлетело, целясь ему в пах, но Эймонд успел перехватить за бедро, больно впиваясь пальцами. Для этого ему пришлось отпустить руку Висеньи, и она, размахнувшись, ударила его по лицу. Голова принца мотнулась в сторону. Он развернул ее лицом к стене, заломив руку за спину, заговорил на ухо:       — Если ты будешь продолжать вести себя так же, то я сделаю тебе так больно, как только это возможно. Ты хочешь плакать и умолять о пощаде? Это можно устроить.       — Я никогда не буду тебя умолять, — сказала Висенья. Эймонд поднял подол ее юбки, отрывая часть ткани с тихим шорохом.       — Посмотрим.       Его пальцы скользнули в ее лоно — вопреки всему, горячее и мокрое. Висенья зло зашипела, дернулась, но вырваться не могла — Эймонд держал крепко.       — О, — в его голосе послышалось удивление, и один палец проник глубже. Висенья подалась бедрами навстречу, инстинктивно, ненавидя себя за это, а его — еще больше.       — Ты меня хочешь, — прошептал Эймонд ей на ухо. Не вопрос — утверждение. — И давно ты меня хочешь?       Висенья промолчала, и он больно дернул ее за руку.       — Отвечай.       — Уже четыре года! — зло выпалила она. Его лица Висенья не видела, но ей показалось, что принц замешкался. Или растерялся.       — Вот как? — насмешливо протянул он — если и растерялся, то мгновенно взял себя в руки. — Так давно? Что ж, если ты так давно хочешь, пора утолить твое желание.       Так и держа руку заломленной за спиной, он развернул ее, толкнув вперед, к кровати. Висенья сморгнула слезы, послушно шагая к брачному ложу — у нее не было выбора; убить ее Эймонд не мог, но она не сомневалась, что мог сломать ей руку, а потом сказать, что она упала сама. Если же она скажет правду, это может стать поводом для нового конфликта их партий.       И ей это… неожиданно… нравилось. Боль, беспомощность, полная от него зависимость, даже ненависть — все это пылало в жилах диким огнем, разжигая пожар внутри.       Не отпуская ее руку, Эймонд уложил ее на матрас, ткнув лицом в перины. Оторвал подол юбки окончательно. Висенья не видела его, но догадывалась, что он делает — развязывает шнуровку на штанах, чтобы взять ее, окончательно сделав своей, и это немного пугало, но больше, седьмое пекло бы его побрало — заводило.       Как, ну как она может его хотеть? Сейчас? Так? Зная, что он сделал? Понимая, что он возьмет ее вправду как шлюху — в такой унизительно распластанной позе?       На миг внутри жалко трепыхнулось желание попросить пощады, расплакаться, молить не причинять боль — но Висенья закусила щеку, приказав себе терпеть. Она от крови дракона, как и он, и он не дождется от нее слез.       Эймонд неожиданно нежно погладил ее внутреннюю сторону бедра перед тем, как снова войти внутрь пальцами. Висенья захныкала, подавшись бедрами навстречу, но не жалобно — требовательно и возмущенно. Эймонд с силой шлепнул ее по ягодице, будто приказывая молчать, и наконец вошел — но не резким толчком, а медленно, не разрывая ее. Достаточно плавно, чтобы она смогла привыкнуть к ощущению члена внутри, и двигаться тоже начал не быстро, постепенно наращивая темп — зато за волосы потянул больно, вынуждая приподняться, выгнув спину. Висенья послушно выгнулась, подставила плечо его укусу, шею — жарким поцелуям. По бедру потекла тонкая струйка крови.       — Ненавижу, — простонала она; по телу проходили волны удовольствия. Эймонд намотал ее волосы на кулак, задвигался быстрее, уже не думая о ней. — Чтоб ты сгорел!       — Да, — отозвался он так, будто она только что призналась ему в любви. — Да…       Все тело Висеньи сжалось, туго обхватывая его изнутри. Эймонд глухо зарычал, потянул ее на себя, насаживаясь еще глубже. У нее на глазах все-таки выступили слезы — то ли от унижения, то ли от злости, то ли от удовольствия.       — Чтоб ты!..       Он напрягся тетивой, но горячее семя потекло не внутрь нее, а на бедро, стекая вниз и смешиваясь с кровью. Висенья закусила губу, сдерживая длинный чувственный стон вершины наслаждения.       — Привыкай, — сказал Эймонд, выходя из нее. — Я буду часто брать тебя — я твой муж, и, в отличие от Эйегона, не привык ходить к продажным девкам. Это может быть не больно, если ты не станешь сопротивляться, но если станешь…       — Это ты привыкай, — вряд ли звучала ее угроза настоящей угрозой, учитывая то, что лицо все еще было прижато к матрасу, а бедра — позорно оттопырены. — Может, устанешь брать.       Эймонд коротко рассмеялся.       — Не думаю, что устану.       Отпустив ее, он перекатился на бок. Дочь Рейниры приподнялась, села на колени и смотрела на него полными ненависти глазами. Дочь Рейниры. Дочь Деймона. Эймонду стало немного жаль, что он был с ней таким грубым — она не была виновата ни в чем. Она просто злилась, и он тоже, и вышло так, что всю свою злость он выплеснул на нее.       Теперь она будет его ненавидеть… если возможно ненавидеть еще сильнее. Он снова все испортил, и снова об этом не жалел — девчонка тряслась от ярости и выглядела… невероятно красивой. Ожившее драконье пламя. В последний раз он ощущал такое торжество, когда сумел стать всадником Вхагар — иронично, что теперь фактически объездил ту, что носила имя первой всадницы его дракона.       — Ты даже не разделся, — Висенья вскинула бровь: принц был в камзоле. Эймонд дернул краем рта.       — Это единственное, что тебя беспокоит?       — Сегодня наша брачная ночь, — она придвинулась ближе к нему. — Разве муж не должен раздеться перед женой?       — Ты тоже одета.       Висенья опустила глаза на лиф, последнюю целую часть своего платья — он сполз так низко, что едва прикрывал грудь, и вряд ли ее можно было считать одетой. Фыркнув, она, двинувшись вперед, решительно оседлала его бедра так, что лобок прижался к начинающему снова твердеть члену. Расстегнула камзол, потянула тяжелую плотную ткань вверх — Эймонд приподнял руки, позволяя ей раздеть его.       У него была красивая грудь, рельефная, сильная, с на тон темнее кожи сосками и разными шрамами — глубокими или тонкими, старыми или более свежими. Висенья провела кончиками пальцев от ключиц ниже, к твердым мышцам пресса. Эймонд наблюдал за ней, будто ждал чего-то.       — Я хочу еще, — сказала Висенья, сжав его член в ладони. Неумело; принц перехватил ее руку, переставил пальцы иначе, повел ее ладонью вверх-вниз — член затвердел, поднимаясь снова. Висенья приподняла бедра, тоже неумело — она хотела, Эймонд это видел, но еще не понимала, как, и он, придержав ее за ягодицы, насадил на себя. Висенья громко вскрикнула, но не от боли, повела бедрами, прижалась губами к шее Эймонда, с силой прикусывая, за что тут же получила ощутимый шлепок.       — Я сказал тебе вести себя послушно. Хочешь опять стоять кверху задом?       Вспыхнув, Висенья отстранилась, и их лица оказались на одном уровне. Даже сейчас пустую глазницу Эймонда скрывала повязка. В его единственном глазу, ярком, как аметист, она видела свое отражение на дне зрачка.       Он поцеловал ее резко, напористо, почти впечатавшись губами в губы. Висенья приоткрыла рот, отвечая — она не умела и этого, и укусила его за губу до крови то ли специально, то ли нечаянно; Эймонд решил списать это на неопытность. Училась она быстро, подстраиваясь под движения его губ и языка, сжимала пальцы на его плечах, двигалась у него на члене — но он все время держал ее, направлял, и даже когда она была сверху, не она была здесь хозяйкой положения.       Но она… заводила. Сильно. Эймонд заметил ее на самом деле давно, как она сказала — четыре года назад. Она как раз расцвела, они встретились на каком-то общем семейном собрании, он уже не помнил, по какому поводу — зато помнил, как увидел ее и удивился, что девочка, которая оставалась в памяти надоедливым ребенком, превратилась в красивую, гордую и огненную девушку. У нее были глаза Деймона и осанка Рейниры, она фехтовала легким мечом, выкованным специально для девичьей руки, не хуже Бейлы, она была нежной, но не такой хрупкой и мечтательной, как Хелейна — и она его не боялась. Тогда Эймонд был совсем юным, но уже заслужил определенную репутацию, и ему это нравилось — он не стремился, чтобы его любили. Страх был лучше. Висенья же не боялась, первой заговаривала с ним, улыбалась, и он почти таял в этой улыбке.       По пояснице пробежали колючие мурашки. Эймонд насадил Висенью на себя резче прежнего, пронзая глубже, она вскрикнула, сжалась вокруг него — на этот раз он не мог отстраниться, она крепко сжала коленями его бедра, и он кончил внутрь нее. Висенья напряглась и расслабилась с длинным довольным стоном.       — Теперь я тоже оседлала дракона, — шепнула она Эймонду в губы.       — Считаешь себя драконом? — спросил он, тоже говоря в ее приоткрытые уста.       — Я и есть дракон, — Висенья легко прихватила губами его нижнюю и почти ласково добавила, — и однажды я сожгу тебя.       — Да, — лениво протянул Эймонд. — Однажды… возможно.