Глава 11 «Искусство любви и боли» | Часть II

Чифую лежал на диване, так и не сумев дойти до кровати. Кеды скинул и то молодец, сто баллов за экзамен по выживанию без сил к нему. Он чувствовал себя спецкором, побывавшем в горячей точке, выбравшимся из-под обстрела и с трудом представляющим, как этой своей гудящей головой выдать сначала хотя бы осознание того, что ты жив. А потом уже связный репортаж о событиях. Со связностью было особенно тяжело. Майки двинулся. В смысле совсем. В смысле как блядский поезд метро, который несётся от станции к станции в слепом туннеле и не видит ничего вокруг, кроме конечной точки. Точки невозврата. И более того, двинулся он на почве их общей безопасности, точнее грёбаного её отсутствия. Он, пусть и не показал этого нихрена, но, видимо (теперь уже «видимо» рассмотрели, блядь, со всех ракурсов) из-за убийства Ханмы сильно испугался за них всех. И про проклятое это условие в контракте тоже понял. Сообразил, что если не выиграет, то Баджи, Такемичи и Кисаки (похуй на него, вот честно) конец. А когда услышал про Доракена, то всё… Чифую, честно говоря, тоже отчасти всё. Потому что Мицуя искал его везде. Добрался в итоге до мастерской, посмотрел по камерам. Уивел, как они с Инуи выходят оттуда, а дальше из зоны видимости камер, а потом из этой проклятой и забытой всеми богами реальности. Потому что ни Инуи, ни Доракена больше никто не видел. Чифую это сводило с ума. Он не понимал абсолютно ничего, для заявления в полицию было ещё слишком рано, которое могло стремительно перетечь в слишком поздно, если уже не. Думать об этом не хотелось. Но думалось. Агрессивно, вьедливо, со всех лихорадочностью, на которую способен мозг журналиста-расследователя, страдающий от тревоги и профдеформации. Майки явно верил тому, что Доракен умер. Поверил словам Сауса, который вообще не должен был о пропаже Доракена знать. Причастен? Сам постарался? А смысл? Ослабить Майки? Чтобы понимать, в кого бить, надо всё же знать его. Выбирать цели наверняка. Цепочка из Тайджу и Сауса как исполнителей и Коко, как координатора, связывалась до противного очевидная. Хотелось более сложного решения. Но в унылой реальности действовало не менее унылое правило бритвы Оккама, который говорил не множить сущности, потому что самый очевидный вариант зачастую самый верный. Чифую же отвечал ему, Оккаму то есть, что он этой самой бритвой вскроется, если выйдет, что Коко всё это время был крысой и работал чисто от большой любви к деньгам на… Тайджу? Нет. Источник всех бед точно должен быть другой. И Майки почему-то думал, что это Казутора. Чифую же старался не думать о Казуторе. Но о нём нельзя было не думать. Потому что вот выпустишь его из своего мысленного поля зрения на пару часов и всё, он уже лежит в луже собственной крови на асфальте. Вот зачем он там был? Хотел прикончить Майки без свидетелей, но заметил слежку Чифую и быстро переметнулся на другую сторону, чтобы подозрений не вызывать? «Слишком сложно», — говорит Оккам и вкладывает в руки Чифую бритву. Чифую ведёт ей ровную линию, режет как по живому, думая о том, что Казутора пришёл туда, потому что волновался за Майки. И дальше подставлялся под его удары, потому что хотел уберечь. Собирался бы убить, убил бы. Майки его не щадил. Там даже превышение самообороны могли не засчитать. Снова отпустить без приговора. Не завести досье как из-за смерти Шиничиро. Как из-за нападения на Баджи. Только где же он тогда пропадал все эти годы? Голова гудит, словно рельсы от приближающегося поезда. Гудит, словно Чифую головой на этих рельсах. Словно ему эту голову скоро, как ненужные сущности, бритвой… «Где ты?» Без Казуторы, которому, вообще-то, абсолютно нечего делать в его, Чифую, квартире (поэтому он от безделья перемыл тут всё), всё опять кажется неправильным. Будто мебель переставили. Или вовсе вынесли. Будто остались только голые стены с обрывками обоев, будто полы содраны, потолки протекли, будто у самого Чифую крыша дала серьёзную такую течь. Он не понимает, как это возможно. Отказывается понимать, почему Казутора заполняет пустоту в его квартире настолько идеально, что для него даже находится синтезатор и одежда по размеру, посуда на кухне, полотенце в ванной. Ведь он же… он… Где вообще? Как? Чифую даже не знает его номера, не знает, где он был все блядские годы, чем зарабатывал на жизнь, почему так потрясно играет на синтезаторе, почему от его голоса мурашки по коже, почему он тихо протягивает, едва не шепчет: «You'll be the saddest part of me», и Чифую верит этим словам как признанию, чистосердечному и под присягой. А вот следующей строчке верить уже не очень, потому что сам в себе сомневается. Но зато, напряжённо и бессмысленно глядя в потолок, теряющейся в ночной темноте, верит, что действительно «tonight is gonna be the loneliest». Чифую даже не до конца уверен, что услышал едва различимый шорох на балконе. Он его почувствовал. Всем телом. Как эхо далёкого землетрясения. Десятибалльного. Потому что оно подбросило его с дивана и заставило кинуться на балкон опрометью. Вовремя. Идеальный тайминг, чтобы выскочить в ночь, увидеть грёбаного тигра, который, неведомо как на этом балконе поместившись, уже готовится к прыжку, чтобы, мелькнув, снова сбежать. Идеальный тайминг, чтобы, проделав всё это, абсолютно не подумать над дальнейшими действиями. И со всей силы вцепиться тигру в хвост.

***

Голова Сейшу кружилась так сильно, что пришлось обхватить руками, потому что казалось: она уедет без него. Не просто уедет. Выскочит из квартиры, не собирая вещей, прыгнет в первую машину, крикнув: «Гони, неважно куда». Какой же бред. Сейшу казалось, что его сейчас вывернет. Он словно схлопотал сотрясение или надышался какой-то дряни типа краски. Едкий химический запах последней стоял в носу, ощущался гадким привкусом на языке и резал глаза. Сейшу сделал неуверенный шаг вперёд, но быстро понял, что голова всё же уехала. Словно последний поезд. Словно последняя надежда попасть сегодня домой, а не остаться на станции. Или на рельсах. Кто-то поймал его, перехватил, закинув руку на плечо. Глупо было даже в мыслях называть его «кто-то». Потому что его запах Сейшу чувствовал даже через вонь краски. Почувствовал же когда-то сквозь угарный газ горящего дома. Узнал даже почти покинувшим тело сознанием. Разве что это могла быть галлюцинация. Коконой Хаджиме мог быть галлюцинацией. — Ноги переставляй, — недовольно зашипел тот, — давай активнее, надо сваливать отсюда. Ты что, вырасти успел? Ты, блядь, опять на своих каблуках. Сейшу почти его не слушал. Слышал, но смысл слов доходил с задержкой, словно приходилось переводить с какого-то малознакомого языка. Возможно, с парселтанга. — Ладно, — раздражённо выдохнул Коко, когда Сейшу, сделав пару шагов, словно повалился в сторону, едва не утянув и его за собой. — Я понесу тебя. — Не надо, — пробормотал Сейшу, едва ворочая языком. — Хочешь, чтобы я тебя тут бросил? — огрызнулся Коко. — Да. Да, Сейшу хотел, чтобы Коко его здесь бросил. Он хотел, чтобы Коко бросил его раньше, чем попробовал поцеловать второй раз. Раньше, чем поцеловал в первый. Раньше, чем Сейшу затащил его в банду Тайджу. Сейшу хотел, чтобы Коко бросал его после каждой драки. Сейшу хотел, чтобы Коко бросил его в горящем доме. Тогда два года назад ему не пришлось бы бросать Коко самому. — Посмотрите, кто только что лишился права голоса. — Ты не можешь сделать это постфактум, — Сейшу с трудом выговаривал каждое слово и с не меньшим трудом пытался удержать себя на ногах. — Даже закон не имеет обратной силы. — Сейчас все законы имею я. — Как профессионально. — В этом суть блядской юриспруденции. — Иметь право? — Знать, как поиметь им того, кто тебе не нравится. — Так и знал, что я тебе не нравлюсь. — Не выкручивай слова. — А ты мне — руки. Это могло бы быть метафорой, но, пытаясь оторвать Сейшу от стены, Коко был недалёк оттого, чтобы вывернуть ему руку из плеча. — Где я вообще, и что ты здесь делаешь? — Сейшу попытался оглядеться, но от этого его снова повело. Да и видно было плохо. То ли вокруг темнота такая, что и волчье зрение не справляется, то ли темно только в его глазах. — Ты в подворотне, а я мимо проходил, решил тебя подобрать, — ответил Коко, примеряясь, как бы поудобнее перехватить Сейшу. — Тебя в детстве не учили ничего с земли не подбирать? — В какой момент ты окончил курсы стендапа? — раздражённый взгляд Коко мог резануть не хуже ножа, но Сейшу давно привык к подобному. — В момент вступительных на филфак, это обязательное условие. Так же, как продажа души на юридическом. — Боги, просто, блядь, помолчи, — если Коко решил обратиться к богам — это уже серьёзно. Не то чтобы Сейшу всерьёз собирался из-за этого затыкаться. Он никогда не был болтливым, но именно сейчас, именно с Коко хотелось говорить и говорить, словно он был источником воды посреди пустыни, к которому приникаешь, умирая от жажды. А потом чувствуешь скрип песка на зубах, понимая — мираж. Коко — благодаря природной упёртости — всё же удалось взвалить Сейшу себе на спину. Это было совсем как раньше, когда Коко тащил его после драки избитого, пусть даже у него самого, Сейшу знал, болели ссадины и ушибы. И только благодаря ему Сейшу мог драться так отчаянно, заслонять его собой, зная, что Коко всё равно не бросит его, отнесёт в безопасное место. Что бы ни случилось. Его тепло успокаивало и усыпляло, хотя от Коко всегда, пусть даже едва ощутимо, пахло кофе. Глаза начинали слипаться, и чернота наваливалась, словно желая утопить весь мир в себе… снова. Последние воспоминания до пробуждения были нечёткими, но всё же… — Я бы с Доракеном, где он? — пробормотал Сейшу неразборчиво. — Не здесь, очевидно, — фыркнул Коко. — Я не ваш секретарь, чтобы знать, где вы все находитесь. — Но… — Я же сказал тебе помолчать, — Сейшу показалось, что в голосе Коко пробились нервные ноты, но всё же он быстро взял себя под контроль, сказав уже спокойнее: — Поговорим обо всём, когда ты будешь в безопасности. А сейчас просто спи. И то ли это была усталость, то ли лисьи чары, но Сейшу действительно провалился в сон.

***

— Вообще-то, ай, — сказал Казутора, обиженно вырывая из рук Чифую хвост и поджимая его под себя. Устраиваясь в той самой кошачьей позе, когда они становятся похожи на обиженную буханку хлеба. Тигры, оказывается, тоже так умеют. — Откуда ты это сказал? — спросил Чифую, внимательно оглядывая Казутору, голос которого звучал из тигра, но сама пасть при этом не шевелилась. Оскорблённая кошачья буханистость Казуторы стала ещё заметнее. Наверное, он сам это понял, потому что поспешил обратиться человеком. Впрочем, с пола так и не встал, сидел теперь, обхватив руками колени, и в этой позе всё ещё было нечто смутно кошачье. — Всё-таки удобно, что ты вместе с одеждой превращаешься, — хмыкнул Чфую. — Эволюционный механизм, — Казутора пожал плечом и поморщился. — В обществе, знаешь, как-то не принято без одежды ходить. Пришлось научиться превращаться с ней. — А это сложно? — Чифую понятия не имел, почему этот вопрос вдруг стал его интересовать. Возможно, он просто искал повод заболтать Казутору, чтобы тот не попробовал снова смыться. — Да нет, главное воспринимать её как часть тела, не отделять от себя, тогда нормально. Чифую покивал. А потом, чтобы пауза не затягивалась, продолжил: — Заходи давай, у меня бинты ещё с прошлого раза остались. — Я это… — Казутора поднялся. Чифую снова приготовился хватать его, если не за хвост, то за всё, что попадётся под руку. — Ну… Просто хотел заглянуть и узнать, как ты. Теперь, когда все знают, что я… здесь и что мы… что ты… что… В общем, у тебя из-за меня будут проблемы. Казутора потупился. Груз вселенской вины снова рухнул ему на плечи. Казутора выглядел так, будто чувствовал персональную ответственность сразу за всё: глобальное потепление, голод, все войны на планете и изобретение атомного оружия. В этой своей виноватости Казутора тонул, как в иле, теряя способность контролировать ситуацию. Чем Чифую и воспользовался. Голова всё ещё была тяжёлой, гудящей, поэтому на долгий вдохновенный монолог Чифую бы не хватило. Он ограничился краткой выжимкой. Целительным экстрактом, который должен был подействовать если не мгновенно, то быстро, как доза транквилизатора. Чифую взял Казутору за руку, сжимая тревожно холодную ладонь своей, и сказал, глядя в глаза цвета, сияющего вокруг чёрной дыры горизонта событий: — Мне так похуй на любые проблемы. Честно. Пошли домой. И улыбнулся. Казутора, судя по глазам, за горизонт событий выпал. Главное, что не с балкона. И ладно. С балкона он просто ушёл. В комнату, нежно ведомый Чифую за руку.

***

Вакаса не вздрогнул, не испугался, не отпрянул, как стоило бы. Наоборот, выгнулся, прижавшись плотнее, откидывая голову Шиничиро на плечо, подставляя шею. Знал, что Шиничиро от этого ведёт, что дайте боги хватит самообладания докурить одну на двоих сигарету. Знал, что руки его мгновенно окажутся у Вакасы под одеждой. — И что мне с тобой делать? — спросил Шиничиро, едва-едва касаясь пальцами кожи над рёбрами, чтобы не давить на синяки. — У меня так много вариантов, — ответил Вакаса улыбаясь. У него слишком много вариантов для четырёх часов, которые им обоим остались до того, как всё кончится. Вакаса глубоко затянулся, передавая сигарету Шиничиро. То всегда касался губами его пальцев, когда курил с его рук. — Вредная, самоуверенная кошка, — голос у Шиничиро недовольный, но губы касаются шеи мягко-мягко. — Ты не развалишься, если позволишь врачам хоть раз осмотреть себя. — Не люблю, когда меня касаются посторонние. Всегда так было. Вакаса готов отгрызть руки тому, кто полезет без спроса, тем же, кто спросит, всегда готов отказать. Потому до сих пор неясно, откуда по банде ходили слухи, будто что парней, что девушек у него толпы. Даже в целых Токио и Эдо не найдётся так много людей и нелюдей, которым Вакаса готов разрешить хотя бы подойти ближе, чем на метр. Шиничиро понял это раньше других и потому боялся быть отвергнутым, не понимая, что Вакаса готов пустить его к себе под одежду, под кожу даже. Пальцы Шиничиро сжались чуть сильнее, случайно надавив на свежую гематому. Вакаса сдавленно зашипел, Шиничиро тут же ослабил хватку, бережно гладя кожу от рёбер до низа живота, заставляя мышцы напрягаться. — Прости меня, — прошептал Шиничиро в изгиб шеи. — Мелочь, — выдохнул Вакаса, теряясь в контрастах от холодного ветра и тёплых губ. — Не за это. Я во всём виноват, я всё испортил, — Шиничиро замер, прижавшись лбом к плечу Вакасы, сжимая его в объятьях. Сам же Вакаса никак не мог понять, за что он продолжает извиняться так упорно? За то, что умер? Тогда Вакасе стоило бы извиняться за то, что он жив. За то, что пережил ту рану, которая для многих оборотней оказывается смертельной. За то, что не бросился из окна, как сделала это его мать, надеясь воссоединиться с любимым в мире по ту сторону реки. — Сегодня виноват только я, — возразил Вакаса. — Ты оставил Майки на меня, а я не уберёг его. — Всё не так, — проговорил Шиничиро, прижимая Вакасу к себе крепче, словно это он мог в любую секунду раствориться в вечернем тумане. — Ты просто не понимаешь. Не помнишь. В голове вспыхнула ноющая боль. Вакаса подумал о том, что во время драки один раз не слишком удачно упал, ударившись затылком, но не ожидал, что от этого будут хоть какие-то последствия. — Не думай об этом, — Шиничиро поцеловал его висок, и боль начала утихать. — Тебе всё же стоило остаться в больнице. Хотя бы согласиться на осмотр. Вот же заладил. Вакаса же не мог объяснить ему, что больница у него намертво связалась с моргом, с холодными коридорами, с нервно трясущимися руками, с тем, как распахивается белая металлическая дверь. Самого момента опознания Вакаса не помнил. Четвёртое ноября всё ещё покрывалось спасительным туманом, почти таким же, в каком сейчас тонул весь город вокруг, укрывая их от чужих глаз. — Будто сам хоть раз в больнице задерживался, — фыркнул Вакаса. Морг не в счёт. — Я выносливее, — упёрся Шиничиро. Вообще-то, раньше (ровно до четвёртого ноября) Вакаса всерьёз думал, что Шиничиро бессмертный. Из драк он практически всегда выходил победителем, но не потому что был так уж хорош в боях. Дело в том, что в его кости будто, как у долбанного Росомахи, был вплавлен адамантий. Шиничиро можно было порезать, наоставлять ему синяков, но противники просто ломали об него руки ноги. Во время их первой драки сам Вакаса сломал об него коготь. О чём ходил и ныл Шиниро ещё месяц. — Да-а-а, — ядовито протянул Вакаса, оборачиваясь и перехватывая взгляд Шиничиро. — Особенно в те моменты, когда из тебя вышибают дух. Буквально. Когда это случилось в первый раз, Вакаса перепугался. Потому что, пропустив удар, Шиничиро вдруг упал и никак не приходил в себя. А потом вдруг кто-то сзади позвал Вакасу его голосом. Позже Шиничиро объяснил, как так вышло, но конкретно в тот момент у него чуть не остановилось сердце. После он ещё месяц ныл, что теперь не белый, а седой из-за этого. Оказалось, что по материнской стороне в их семье были довольно сильные медиумы, но у самого Шиничиро способности проявились довольно поздно и слабо. Поэтому всё, что он получил — побочку. Иногда его душа против воли отделялась от тела. Достаточно было на мгновение потерять сознание или заснуть. — Пару раз было всего. — Семь. Шиничиро обиженно нахмурился. — С половиной. Половина — это за тот случай, когда дух Шиничиро так и не отделился от тела до конца, но и вселиться обратно не мог, где-то застряв. Поэтому Шиничиро минут десять говорил откуда-то изнутри себя, не открывая рта. Вакаса удивлялся, как не двинул кукухой от общения с ним. Впрочем, возможно, сейчас он был не слишком вменяем, если учесть разговоры с мертвецом. — А ещё тот раз, когда ты проебал своё тело, — напомнил Вакаса, довольно улыбаясь. Однажды Шиничиро заснул на пляже, его дух случайно выскользнул из тела, и этот придурок решил проверить, может ли он ходить по воде. Оказалось, что может и по ней и под ней. Только вот, когда этот ярый последователь Иисуса, вспомнил о своём бренном теле, на пляже его не было. — Не я проебал, а спиздили! — возмутился Шиничиро. Это выяснил уже Вакаса, когда бесплотный голос Шиничиро, заорал ему прямо в ухо, что его надо срочно искать. Вакаса тогда всерьёз рисковал умереть, подавившись пивом. Так резво понёсся искать Шиничиро по запаху Вакаса лишь из праведного желания залепить тому подзатыльник. Нашёл в логове вражеской банды, отобрал и настучал по пустой голове, чтобы тело где попало больше не бросал. — А ещё тот случай, когда… Шиничиро — уже чуть менее обиженно — куснул Вакасу за шею. Тот тихо охнул, не закончив фразу. Из-за этой способности Шиничиро Вакаса мог бы надеяться, что Шиничиро придёт к нему даже после смерти. Но, когда Вакаса спросил у Шиничиро про его мать, почему она не придёт, не обучит его, тот сказал, что всё не так просто. Тело, как якорь, держит душу в мире. Когда нет тела, держаться не за что. Юрэй, не имея тела, могут держаться за ненависть. И всё же нельзя вернуться с дальнего берега на ближний, оставшись собой. Поэтому Вакаса знал, что всё это, каждое слово, каждое касание — неправда. И всё же… — Я так скучаю, — прошептал Вакаса, оборачиваясь, обнимая Шиничиро в ответ. — Я так сильно люблю тебя. Любит и будет любить. Глупые его шутки, сказанные в самый странный момент. Ведь только Шиничиро Сано может прийти в голову рассказать анекдот во время секса, потому что ну вот сейчас вспомнилось, и Вакаса будет давиться смехом и стонами, вперемешку с желанием убить его на месте и целовать глубже. Безумные его порывы, обоснованные только слабоумием и отвагой. Ведь только Шиничиро Сано, нихрена не понимая в бизнесе и финансах, откроет собственный магазин мотоциклов и не прогорит, и Вакаса будет смотреть и не понимать, как он вообще это делает, как разбирается во всей это документации, если по математике у него — необходимый минимум, чтобы из школы выпустится. Тёплые его улыбки, брошенные невзначай. Ведь только Шиничиро Сано умеет среди толпы на общей сходке банды выловить Вакасу взглядом и улыбнуться ему так, чтобы не заметил никто кроме, а у самого Вакасы едва ли не колени подогнулись. Будет любить его пропахшую машинным маслом и сигаретным дымом одежду. Осторожные касания. Долгие поцелуи. Громкий и заразительный смех. Вечно взъерошенные волосы. Тот взгляд, которым Шиничиро смотрит в пустоту, о чём-то задумавшись. И тот, которым Шиничиро смотрит на него так, будто пытается запомнить каждую черту и всё никак не может наглядеться. — Я тоже тебя люблю, — ответил Шиничиро ему в губы, потому что Вакаса целовал его, не желая отпускать. — Ты не представляешь, как сильно мне тебя не хватает, — сбивчиво говорил Вакаса, впиваясь пальцами в чужую футболку, чередуя слова с несдержанными, хаотичными касаниями губ. — Как сильно я хочу быть там, где ты. — Не надо быть там, где я, — Шиничиро гладил его по волосам, словно успокаивая, — рано ещё, я никуда не денусь. Вакаса не знал, как объяснить ему, что до сих пор не знает, как жить дальше, хотя прошло уже десять лет. А оборотни живут так мучительно долго. Сколько ему ещё придётся оставаться здесь? Сто лет? Сто пятьдесят? Сколько раз переживать бесконечное четвёртое ноября, умирая каждый раз под вечер, так и не оживая до конца наутро? — Я никуда не денусь, — говорил Шиничиро, целуя его в ответ. Повторял Шиничиро, позволяя завести себя в квартиру и уронить на кровать. Врал Шиничиро, растаяв в тумане, вдруг заполнившем всю квартиру за пару часов до полуночи. Обещал Шиничиро, оставив Вакасу лежать, глядя в потолок и пытаясь пережить очередную их общую смерть.

Когда время придёт

Мы окажемся рядом

Не торопись, всё своим чередом

Тебе так далеко до заката

А я здесь полежу

Я тебя подожду

Я тебя дождусь

Тебя дождусь

Элли на маковом поле, Лампабикт «Где ты?»