Глава 3

Внутри Влада пылал огонь — смесь ярости, боли и осознания предательства. Веками его обманывали, скрывая правду, и теперь он хотел наказать виновных. Но тщетно… все они уже мертвы, а их голоса растворились в пустоте времени, оставив лишь холодное эхо и горечь бессилия. Тяжёлые двери зала распахнулись с глухим скрипом. Слуги, скованные страхом, протянули вперёд цепи с жертвами, каждый шаг которых отзывался эхом по каменному полу. Их лица — смесь ужаса и беспомощности — казались бледными тенями среди полумрака. Влад сидел на троне, погружённый в мрак. Его глаза, холодные и проницательные, сверлили каждую фигуру, проникая глубоко в души людей. Сердце его билось в ритме вековой ярости, а внутри пылал огонь, смесь боли, утраты и непримиримой мести. Он встал, и тьма словно сгущалась вокруг него, каждое движение отдавалось тяжёлым эхом. Подойдя к первой жертве, он остановился и наклонился, и в его взгляде сквозила тоска — тоска, что копилась веками, смешанная с гневом. — Спокойно… — хрипло произнёс Влад, голос дрожал, но дрожь исходила не от страха, а от подавляемой боли. — Всё это… лишь тени того, что я потерял. Он воткнул зубы в шею жертвы. Вкус крови — горячей, густой — наполнил его ртом, но одновременно пробудил воспоминания. Каждая капля казалась слезой, пролитой за потерянные века, за любовь, которую он не понял вовремя, за Каталину, которую он не смог спасти. С каждым глотком его внутренний огонь разгорается, смешиваясь с холодной яростью и бесконечной тоской. Крики и дрожь людей не были для него лишь страхом — это было напоминанием о его собственной утрате, о бессилии перед временем, которое забирало всё, что он любил. Он поднимался от каждой жертвы медленно, словно наслаждаясь не только кровью, но и осознанием того, как глубоко человек может почувствовать страх и отчаяние. Но в каждом мгновении была и скорбь — понимание того, что ничто и никто не сможет вернуть ему утраченное, что любовь, которой он жил, уже никогда не вернётся. Когда последняя жертва была приведена к нему, Влад опустился обратно на трон. Его глаза, влажные от вековой боли, смотрели в пустоту, а в воздухе повисла тишина — тишина, в которой слышался шёпот утраченных сердец, потерянной любви и вечной тоски. Он был здесь, среди живых, но его душа скиталась среди тех, кого он потерял, среди воспоминаний, которые кровь не могла заглушить. Каждая капля, выпитая им, была одновременно источником силы и проклятием, напоминанием о том, что цена бессмертия — вечное одиночество и память о том, что никогда уже не вернёшь. — Я найду тебя… — хрипло прошептал князь, сжимая кулаки, — моя звезда. Тьма вокруг него казалась плотнее, стены зала поглощали звук его слов, делая их почти молитвой и угрозой одновременно. В его глазах пылал огонь вековой тоски и безумной решимости. Каждое слово отзывалось эхом в его душе, как шёпот утраченного времени. Он чувствовал пустоту, которую никто не мог заполнить, и вместе с тем — странную надежду, холодную, но непреклонную. Каждая мысль о ней, о той, кого он любил и потерял, заставляла сердце его биться быстрее, а бессмертная сущность дрожать от желания исправить ошибки прошлого. — Ты ждала меня столько лет… — добавил он почти шёпотом, — теперь я пройду через вечность, чтобы вернуть тебя. Влад поднялся с трона, и тьма вокруг него словно ожила, подчиняясь его воле. Его путь был ясен: четыре века поиска, четыре века страдания — и всё ради одного — вновь встретить свою звезду, пусть даже на краю бездны. — Соберите мои вещи, нас ждёт долгая дорога, — хрипло произнёс Влад, его голос звучал как раскат грома в пустом зале. — И приведите пленника в подобающей вид. Слуги сразу зашевелились, но делали это робко, ощущая ледяной взгляд князя, который пронзал их насквозь. Его тень, растянувшаяся по каменному полу, казалась живой, давящей на каждого, кто осмеливался смотреть ему в глаза. Влад поднялся с трона, его шаги глухо отдавались в зале. Внутри него пылала смесь нетерпения и бесконечной решимости: впереди дорога, полная тьмы, опасностей и долгого пути к тому, что он искал веками. Ночь уже опустилась на замок, когда конница князя вышла за пределы крепостных стен. Луна бледным светом проливалась на камни мостовой, отражаясь в глазах Влада, которые горели холодным огнём решимости и тоски. Пленник, севший за ним на одного из коней, ощущал тяжесть безмолвного взгляда князя, в котором сплелись гнев, страсть и страдание веков. Каждый шаг коня отдавался в груди юноши, словно стук сердца, предупреждающий о предстоящих испытаниях. Влад молчал, погружённый в собственные мысли. Он видел перед собой путь, окутанный тьмой и тайной, но в сердце проблескивала надежда. Четыреста лет поисков, страданий и утрат — и теперь впереди дорога к тому, что он искал все эти века. Ветер, пронзающий ночную тьму, обдувал их лица, принося запах сосен и сырой земли. Этот холод был сродни пустоте, что князь ощущал внутри, но вместе с тем он пробуждал решимость: прошлое нельзя вернуть, но будущее — ещё в его руках. Пленник смотрел на Влада краем глаза и видел, как тьма в его душе смешалась с болезненной надеждой. Он понимал, что впереди их ждёт не просто дорога, а испытание: не только физическое, но и духовное, в котором два сердца будут сталкиваться с тенями прошлого, чтобы, возможно, найти что-то, способное оживить давно потерянное. Ночь была тиха, но в её тишине слышалось дыхание веков. И где-то там, впереди, ждала та, ради которой всё это время пылал огонь князя — звезда, к которой он направлялся, и чья встреча могла изменить всё. Дракула ехал впереди, мрачно глядя в никуда. Он молчал так долго, что Джонатан уже начал думать, будто князь и вовсе забыл о его существовании. Но внезапно тишину разрезал низкий, хриплый голос: — Как твоё имя? Юноша вздрогнул, едва не выронив поводья. Словно сама тьма обратилась к нему. Горло пересохло, слова застряли, и только с усилием он смог выдавить: — Джонатан… — голос дрогнул, он запнулся, — Джонатан Харкер. Несколько ударов сердца висела тишина. Лишь стук копыт по камню и далёкий крик ночной птицы. Дракула медленно повернул голову. Его взгляд — холодный, пронзительный, словно в нём горело древнее знание и жгучая тоска — коснулся юноши. — Харкер… — князь повторил имя едва слышно, словно пробуя его на вкус. В этом тихом шёпоте слышалось больше угрозы, чем в крике. Губы его дрогнули в тени чего-то похожего на усмешку, но в глазах не было ни тени радости — лишь усталость и тьма, которую он нёс в себе веками. — Запомню, — произнёс он наконец и резко отвернулся, вновь погружаясь в свои мысли. Джонатан тяжело вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Он почувствовал: князь будто взглянул в самую его душу, оставив там холодный след. Влад же вновь замолк, утонув в раздумьях. Его разум рвали противоречия — память о прошлом, ненависть, любовь, боль. Но он хранил всё в себе, не позволяя ни звуку, ни чувству вырваться наружу. Париж встретил их туманом и холодным дождём. С крыши вокзала медленно стекали мутные струи воды, в которых отражался слабый свет газовых фонарей. Гул толпы, скрип колёс, крики извозчиков — всё сливалось в какофонию, чуждую для того, кто пришёл из веков, проведённых во тьме. Дракула стоял на перроне, величественный и неподвижный, словно высеченный из мрамора. Его фигура резала пространство, заставляя прохожих невольно оборачиваться. Люди чувствовали, что в этом человеке — что-то чуждое, не от мира сего, и торопились отвернуться. Джонатан, кутаясь в плащ, шёл рядом, стараясь не отставать. Его глаза жадно ловили картины города — он был здесь впервые, и Париж казался ему живым существом: вонючим, шумным, опасным, но в то же время манящим. — Париж… — хрипло произнёс Влад, и в его голосе прозвучала насмешка, пропитанная тоской. — Город света… А на самом деле город теней. Юноша посмотрел на него, не решаясь ответить. Князь шагнул вперёд, подхватывая сумрак под арками вокзала, и его взгляд заскользил по толпе. Сотни лиц — смеющихся, усталых, равнодушных — но ни одно не было тем, которое он ждал увидеть. В груди вспыхнуло разочарование, холодная злость, и он едва заметно сжал кулак. -Веди меня в свой дом, - произнёс он глухо, не поворачиваясь. — Там нас ждут ответы. Громыхнул гром, и молния на мгновение осветила его лицо. Джонатан вздрогнул — в этом свете князь выглядел не человеком, а воплощением ночи, принесшей с собой проклятие из самой Валахии. Они двинулись вглубь города. Париж шумел, жил своей жизнью, но юноша ясно чувствовал: с этой минуты его мир никогда больше не будет прежним. Дом Джонатана встретил их тишиной. Узкая улочка Парижа осталась позади, и теперь они стояли у скромного особняка с высоким фасадом и тяжёлой дубовой дверью, украшенной ржавым кольцом в виде львиной головы. В окнах не горел свет, лишь слабый отсвет уличного фонаря падал на резные ставни. — Проходите, — поспешно проговорил юноша, открывая дверь. Голос его дрогнул — то ли от холода, то ли от напряжения. Князь медленно переступил порог. Его шаги эхом разнеслись по дому, где, казалось, время застыло. Запах старой древесины, воска и бумаги витал в воздухе. Пыльные ковры и старинные шкафы напоминали о поколениях, сменявших друг друга в этом доме, и в каждом углу чувствовалось дыхание прошлого. Джонатан настороженно взглянул на него, но ничего не сказал. Он торопливо снял плащ, зажёг свечу и провёл князя вглубь дома. С каждым шагом Влад чувствовал, как воздух сгущается, словно в этих стенах было заключено что-то скрытое. И чем дальше они шли, тем сильнее внутри него вспыхивала странная надежда — что здесь, среди старых реликвий, дневников и забытых вещей, он найдёт след той, кого потерял. — Куда ты спрятал дневник своего предка? — его голос прозвучал гулко, с оттенком нетерпения и хищного голода. Свеча в руке Джонатана дрогнула от сквозняка, и тень князя вытянулась по стене, словно сама тьма вошла в этот дом вместе с ним. Джонатан дрожащей рукой поставил свечу на стол, склонился к массивному сундуку у стены и начал возиться с замком. Металл жалобно скрипнул, когда он вставил ключ. — Здесь… — пробормотал он, словно боялся, что слова сами по себе вызовут беду. Замок щёлкнул, крышка поднялась, и в лицо пахнуло старой, сухой пылью. Внутри — аккуратно сложенные свёртки, пожелтевшие бумаги, и среди них — небольшой дневник в тёмно-алой обложке, потрескавшейся от времени. Дракула сделал шаг вперёд. Его глаза сверкнули, как у зверя, заметившего добычу. Он протянул руку и бережно взял дневник, словно священную реликвию. -Интересно… — пробормотал он, медленно открывая дневник, будто большая часть его души уже знала, что найдёт здесь. Глаза князя наткнулись на первую запись: "Я снова видел её сегодня. Леди Каталина шла по залу так, будто сама светила изнутри, и ни одна свеча не могла сравниться с её сиянием. Моё сердце сжимается каждый раз, когда её взгляд скользит мимо меня. Я молюсь, чтобы она хотя бы раз задержала глаза на мне дольше, чем на миг. Но она смотрит на него… на князя." Пальцы Влада сжались на дневнике, ногти впились в кожу переплёта. Тень, словно живая, пробежала по его груди — смесь ярости, боли и долгого, мучительного непонимания. "Влад. Его имя жжёт мне уста. Он — мой повелитель, мой господин, и всё же я ненавижу его. Он слишком молод, слишком уверен в себе, и всё же она дарит ему то, о чём я мечтал всю жизнь — свою улыбку. Я вижу, как её душа принадлежит ему, и это рвёт меня на части." Влад стиснул зубы, дыхание стало резким, хриплым. Горькая улыбка скользнула по его лицу, тёмная, как бездонная ночь: — Вот как… — голос Влада дрожал, срываясь, но каждое слово звенело, как ледяной осколок, — видел он… и всё же я не замечал? — зарычал он, и слова, казалось, впитались в стены, пропитанные временем, отравляя тишину мраком. Он вновь опустил взгляд на страницы дневника. Пожелтевшая бумага дышала чужой болью, а буквы, будто выцарапанные кровью, оживали в его сознании: "Я не могу выкинуть из головы тот вечер. Помню каждый шаг, каждый звук — как будто сама земля запомнила его вздохи. Она подошла к окну, и лунный свет разобрал контуры её лица на сотни мелких трещин. Когда они вошли — он, весь в своем великолепии, рядом с ней — её сестрой — в один миг вся её стойкость как будто испарилась. Я видел, как в её глазах потускнел свет; сначала — удивление, потом смущение, затем такая глубокая, бесконечная боль, что мне стало дурно от собственной бессилия. Она отступила в тень, словно хотела спрятаться от самого света, и слёзы катились по щекам бесшумно, как капли ночного дождя по камню. Не рыдания — тихая, мучительная река печали, которая течёт внутри и размывает всё живое. Я подошёл, не решаясь потревожить её, но видел, как она сжимает кулаки, как губы шепчут слова, понятные только ей самой. Её плечи дрожали, но она не звала никого — словно выбирала стыд и молчание вместо утешения. В тот миг я понял, что слёзы эти — не просто ответ на укол ревности. Это были слёзы оттого, что её мир, её надежды и тайные мечты сгорают в тихом пламени чужой любви. Она плакала за тем, что никогда не будет её; за тем, что судьба распорядилась иначе; за тем, что в её груди поселилась пустота, которую не заполнят ни почести, ни дружба, ни долг. Когда она, наконец, повела себя и попыталась выпрямиться, я увидел: на её лице застыл стальной отблеск — гордость, которую никто не вправе у неё отнять, даже если сердце течёт кровью. Я ушёл, не сказав ни слова. Моё присутствие было жалким и трусливым. Но я запомнил: её слёзы — вот истинное доказательство любви, что не требует возврата и не ждёт награды. Они — её тяжёлая тайна, и я храню её, как самое ценное, что у меня есть." Влад читал, но слова уже не были словами. Они становились шипами, которые впивались глубже с каждой строкой. Что‑то тёмное, глухое, тяжёлое поднялось из глубин его груди, как зверь, пробуждающийся от векового сна. Он почти видел Каталину — её дрожащие плечи, лунный свет, распадающийся на её лице, как стекло. Внутри его разгоралось не пламя, а чёрная, вязкая ненависть — к себе, к прошлому, к собственным слепым глазам. «Я не знаю, как я дошёл до неё. Ноги сами несли меня сквозь холодную землю, сквозь запах сырости и крови, пока не увидел её. Каталина… моя душа кричала от ужаса, от невозможности поверить. Она лежала там, рядом с могилой своей сестры, и всё в ней кричало о трагедии, о предательстве судьбы, о боли, которую я едва мог вынести. Её глаза были закрыты, но я видел каждую черту лица, каждую дрожь пальцев, каждую каплю крови на каменной земле. Сердце сжималось так, что казалось, я тоже застываю вместе с ней. Ветер теребил её волосы, словно сама природа плакала вместе со мной, и холод проникал в каждую клетку, оставляя пустоту там, где раньше жила надежда. Я упал на колени рядом, держал её руку в своих — ледяную, но ещё полную чего-то неуловимого, светлого. Она была тихой, неподвижной, но в этом покое чувствовалась сила души, которая когда-то согревала всех вокруг. Внутри меня ревела пустота, дикая и безжалостная — ни молитвы, ни клятвы не могли вернуть её. И тогда я впервые понял: любовь — не всегда спасение, иногда это вечная, немая боль, прожигающая изнутри. Слёзы текли по моему лицу, смешиваясь с грязью и дождём, оставляя по себе горячие следы на холодной земле. Мир украл у меня всё, что я мог любить, и оставил лишь эту пустоту и воспоминание о её боли. Я поклялся — память о ней никогда не умрёт. Она заслуживала больше, чем этот мир мог дать, больше, чем я когда-либо мог дать.» Прочитав эти строки, Влад медленно закрыл глаза. Тот день, когда он убил её, стоял перед ним в ярких и неумолимых образах, словно отпечаток на сердце. Одиночная слеза скатилась по его щеке, горячая и невольная, смешавшись с воспоминаниями, болью и бессилием — тяжёлым грузом, который он будет нести вечность. «Сегодня я узнал правду… И сердце моё разорвалось на тысячу острых осколков. Это он… Влад… он убил Каталину. Моя Каталина — сияющая, смелая, непокорная… её больше нет, и причина — тот, кого она когда-то любила, тому, кому она дарила свой свет и улыбку, а я — лишь беспомощный наблюдатель. Моя ненависть к нему прожигает меня изнутри, как ледяной яд. Всё, что я пытался защитить, всё, что давало смысл моему существованию, разрушено. Каждое воспоминание о ней — как нож, вонзающийся в душу, и с каждым ударом я ощущаю собственное бессилие. Я оплакиваю её молча. Ни молитвы, ни клятвы, ни даже время не способны вернуть её. Она заслуживала жизни, полной света и радости, а получила лишь смерть, предательство и пустоту там, где должно было быть тепло и любовь. Моя ненависть к Владy теперь стала частью меня, но вместе с ней живёт память о Каталине, которую я буду хранить до последнего дыхания. Она была больше, чем любой из нас, её свет не должен угаснуть, даже если сам мир отвернулся от справедливости.» — Ненавидел? — прорычал Влад, ледяная улыбка коснулась его губ, — он меня ненавидел. И в этих словах звучала не только ирония, но и тьма, холодная и безжалостная, которая затмевала всё вокруг. — О чём вы, князь? — голос Джонатана дрожал, стараясь скрыть страх. — Твой предок… — Влад медленно повернулся к нему, ледяной взгляд пронзал юношу насквозь, — так любил мою Каталину… но так и не набрался смелости признаться ей. Он покачал головой с лёгкой, почти горькой иронией. — А ещё… — голос его стал хриплым, пронизанным холодной тьмой, — он ненавидел меня. В комнате повисла тягучая тишина. Джонатан почувствовал, как воздух сжимается, словно сама ненависть князя стала осязаемой, давящей на грудь, оставляя в сердце дрожь и тревогу. Влад медленно покачал головой, пальцы сильнее сжали края дневника. Бумага, казалось, становилась холодной, как мрамор, а слова Симиона — не просто чернилами, а раной, открытой на его собственной душе. Он продолжил читать: «Сегодня я встретил отца Каталины и Элизабеты. Его дом был окутан тяжёлым воздухом, словно сама тьма заполнила каждый уголок, и каждый шаг отдавался эхом в этой ледяной пустоте. Его взгляд был проницателен и холоден, как лезвие, пробирая меня насквозь, раскрывая все мои мысли и тайные страхи. Когда я упомянул Каталину, его лицо исказилось, словно внутри него что-то лопнуло. Внезапно раздался резкий, истерический смех — неприятный, сквозь который прорывался странный восторг и зловещая насмешка. Я ощутил, как воздух вокруг дрожит от его ненависти и горечи, как будто сама комната откликалась на его эмоции, становясь живым, враждебным существом. Он говорил о князе, и одна фраза застряла в моей памяти, как удар холодного железа: „Смешно… что он своими руками убил её, а ведь так любил“. Сердце сжалось от ужаса и ярости, когда я напомнил ему, что князь на самом деле любил только Элизабетту. Его глаза сузились, губы сжались, и он лишь медленно покачал головой, произнеся холодно: „Знаешь… старуха, что живёт в лесу, творит волшебные вещи“.Прежде чем я успел спросить, что это значит, он сделал знак рукой — и я был выдворен, словно мусор, оставленный у дверей, погружённый в мрак и ощущение безысходности, которое впилось в мою душу. Холод, страх и зловещая загадка навсегда остались со мной.» Слова Симиона оживали перед глазами Влада, как картины, написанные кровью и тенью. Его дыхание стало тяжелее, и с каждой строчкой он всё явственнее ощущал, будто сам стоит в том тёмном доме, слышит смех старого человека и видит, как тьма обволакивает стены. В груди рождалась не просто боль — безмолвная ярость, которой не было названия. - Проклятие… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, голос дрожал и рвался, — за что судьба так обратилась с нами? — его глаза вспыхнули ледяным огнём, отражая одновременно боль, утрату и жгучую ненависть к миру, который отнял у него всё, что он когда-либо любил. Вздохнув глубже, Влад продолжил читать, и слова словно обжигали его изнутри: «Сегодня я осмелился ступить в тёмный лес, куда никто не смеет войти без дрожи в сердце. Тьма здесь жила, дышала, следила за каждым моим шагом, словно сама природа была против моего присутствия. На поляне меня ждала старуха, окутанная туманом, её фигура растворялась в нём, а ветер шептал её имя сквозь голые ветви, как предупреждение. Её глаза светились странным, болезненным светом, а руки, покрытые морщинами, дрожали, будто знали все запретные тайны мира. Я не мог скрыть своих эмоций — страх, ненависть и горечь сплетались в единый клубок отчаяния. Вопросы рвались наружу, но старуха молчала, словно сама время играло со мной, проверяя, выдержу ли я правду. Когда же она заговорила, её слова ударили по мне, как раскалённое железо: ей заплатили, чтобы магией закрыть глаза князю на Каталину, чтобы его сердце отвернулось от той, кто любила его искренне, и пробудить любовь к Элизабете. Холод сжался в груди, словно лес обвил меня своими мрачными объятиями, и боль пронзила меня насквозь. Влад… он любил Каталину. Любил по-настоящему! Но их любовь была украдена искусственно, предательством магии и человека. Их судьбы, их право на выбор, были растоптаны, словно листья под ногами злой зимы. Отец девушек, коварство, магия — всё это сплелось в узел, который разрывал мою душу на части. Я стоял среди тумана и мрака, и внутри меня ревела тёмная река — боль, горечь и ярость слились в одно, не оставляя места надежде. Каждое дыхание отдавалось тяжёлым эхом, напоминая о том, что любовь может быть украдена, но память о ней вечна, как тьма, что никогда не отпускает своих пленников.» Влад резко захлопнул дневник, так что страницы зазвенели, словно разбитое стекло. Его кулаки сжались, ногти впились в ладони до боли, дыхание стало прерывистым и тяжелым, как если бы воздух сам пытался вырваться из его лёгких. Сердце его бешено колотилось, но это было не сердце, а яд, горький и всепоглощающий. — Проклятие… — хрипло вырвалось у него сквозь стиснутые зубы. — Проклятие всех этих лживых, жалких людей… — его взгляд, полуприкрытый, метался по комнате, как будто он видел их всех: старуху, отца, Симиона, — и каждый казался ему врагом. Тьма, что всегда жила в нём, вспыхнула ярким огнём, разлилась по венам и затопила всё — память, боль, гнев. Он чувствовал, как слёзы, долгие века удерживаемые, едва сдерживаются, смешиваясь с безумием. Каждое слово Симиона было ножом, вонзённым в самое сердце, и Влад понимал, что эти строки — отражение его собственной ошибки, его собственной боли. — Любил… любил её… а они украли это у меня… украли всё! — прокричал он в пустоту, его голос дрожал, но внутри зреяло нечто ещё более опасное — жажда мести, ледяная и безжалостная. — Князь? — робко, с оттенком тревоги, позвал Джонатан, глядя на него с опаской и надеждой одновременно. — Я найду её… — хрипло прошипел Влад, его голос дрожал, но в нём пылал огонь, горячий и беспощадный. Его глаза сверкали тенью боли и ненависти, дыхание было прерывистым, словно каждая клетка его тела кричала о жажде справедливости и мести. — Где твоя невеста? — добавил он, и в этих словах слышалось не просто требование, а рёв души, что веками сдерживалась внутри, взрываясь сейчас, как буря, готовая смести всё на своём пути. Джонатан осторожно открыл старый, скрипучий сундук и достал из него пожелтевший пергамент, аккуратно протянув его Владу. — Думаю, это ваше… — голос юноши дрожал, смешивая страх с тревогой. Дракула медленно взял пергамент в свои ледяные, но дрожащие от напряжения руки. Бумага была тонкой, местами изъеденной временем, но каждое прикосновение к ней словно оживляло прошлое. Он развернул её, и резкий, колющий удар пронзил его мертвое сердце. На пергаменте карандашом была запечатлена она — нежная, смелая, непокорная. Линии рисунка передавали больше, чем слова, больше, чем память. Каждая черта её лица словно оживала под взглядом Влада, заставляя прошлое снова биться в его груди. — Каталина… — прошептал вампир, и шёпот его превратился в горькое, тягучее дыхание. В глазах вспыхнули огонь боли, утраты и древней ненависти к судьбе, что лишила его того, что он не осмелился удержать, но не переставал любить даже после столетий.