Пролог.

Балкон Красного Замка встретил Деймона сыростью и гарью. Ветер с залива нес запах горелого мяса и расплавленного камня — привычный для Королевской Гавани, но сегодня в нем было что-то чужое. Дым от портовых пожаров поднимался тяжелыми черными хлопьями, и солнце, пробиваясь сквозь эту пелену, казалось больным глазом, подернутым бельмом. Деймон Таргариен стоял у каменных перил, не замечая, как ветер треплет его серебряные волосы. Плащ бился за спиной, но он не делал попытки придержать его. Глаза принца, темные, навыкате, вглядывались в горизонт, где над крышами Нижнего города поднимался дым, слишком густой для обычного пожара. Три месяца. Три месяца прошло с тех пор, как он стоял над пеплом Лейны на Дрифтмарке. Она выбрала огонь — и кто он такой, чтобы судить? Она была Веларион, гордая до безумия. Смеялась ему в лицо даже тогда, когда ее схватки разрывали живот. Он помнил этот смех — хриплый, злой, с вызовом. «Я умру как дракон, Деймон, — сказала она перед тем, как приказать слугам открыть двери в вольер. — Не смей плакать надо мной, пока я не сожгу эту чертову постель». Он не плакал. Стоял над углями с абсолютно пустой головой, а потом вернулся в Пентос и пропивал недели, пытаясь забыть, как пахнет сгоревшая женщина. Не вышло. Запах въелся в память. Теперь он снова вдыхал тот же запах, но другой. Чужой. Внизу, в гавани, давилась народом толпа. Колокола били набат — нестройно, панически, раз за разом. Голоса черни смешивались в единый гул, где не разобрать было слов: кто-то орал о конце света, кто-то проклинал драконов, кто-то молился Семерым так громко, что его слышали даже на башне. Золотые плащи бестолково метались у ворот, но ни у кого не хватало духу поднять глаза к небу. Деймон поднял. Он первым увидел тень — широкую, черную, падающую на город, как набатная ладонь. Тень эта двигалась быстро, перекрывая целые кварталы, и от ее движения в гавани вздыбилась вода. Корабли закачались, глухо ударяясь бортами о причалы. Грохот, катившийся с небес, не походил ни на что из слышанного им прежде. Вхагар ревела с рыданием, с болью, с яростью старой и обиженной суки. Сиракс посвистывала, как хлыст. Караксес — его собственный Караксес — рычал низко, утробно, предупреждая. Но этот звук был другим. Словно кто-то бил кулаком по днищу огромного медного котла, и от каждого удара дрожали стены. Деймон вцепился пальцами в камень перил, когда из облаков показался дракон. Бронзово-черный, с чешуей, отливающей тусклым металлом, он шел на бреющем над крышами. Гребень на спине стоял частоколом, и в просветах между зубцами Деймон видел седока — грубое кожаное седло, перетянутое ремнями. А в седле — фигура, закутанная в медвежьи шкуры. Он прищурился. В глазах защипало от дыма, но он не отводил взгляда. Ветер рвал одежду наездницы — и он разглядел каштановые, почти черные, спутанные волосы. Девка. Молодая, судя по осанке. Деймон стиснул зубы. Она сидела в седле так, словно родилась в нем. Не вцепившись в поводья, не сутулясь под тяжестью чужой силы, а прямо, даже чуть наклонясь вперед, как всадник на охоте. Дракон слушался ее без видимых команд — лишь наклон тела, едва заметное движение колена, и огромный зверь менял курс, закладывая виражи над башнями Красного Замка. — Безумие, — прошептал Деймон, но в голосе его не было страха. Он чувствовал, как внутри разливается холодное, чистое возбуждение — то самое, что всегда предшествовало бою. Оно приходило к нему в Войне за Ступени, когда он врубался в строй триархийских кораблей, и в Королевской Гавани, когда он резал глотки в переулках, и в постели, когда Лейна кусала его за плечо, смеясь в темноте. Теперь оно пришло снова. Дикарка с Севера принесла его в седле бронзово-черного чудовища. Дракон пронесся над самой верхушкой башни, и жар от его дыхания ударил Деймону в лицо. На миг он ослеп, отшатнулся, прикрывая глаза рукой. Когда он опустил ладонь, зверь уже взмывал вверх, набирая высоту, и в зените разверзлась пасть — и оттуда хлынул столб пламени. Оно было багровым, почти черным по краям, и небо над столицей на мгновение полыхнуло так, что тени исчезли — и остался только свет. Жаркий, безжалостный, как полуденное солнце в Дорне. Деймон смотрел, не мигая, пока пламя не погасло, оставив после себя столб дыма, который ветер понес к заливу. А затем наступила тишина. Колокола замолкли. Толпа внизу притихла — словно у всех разом перехватило дыхание. Только ветер шуршал пеплом по камням, да где-то вдалеке плакал ребенок. Деймон перевел дух. Пеплом пахло до тошноты — он оседал на волосы, на плечи, на ресницы. Черная, жирная взвесь, смешанная с углем и мелкими осколками обгоревшего дерева. Он провел ладонью по лицу, стирая гарь, и посмотрел в небо, где таял черный силуэт, уходящий на юг. Тень пропала. Но ощущение, что мир перевернулся, осталось. Деймон оттолкнулся от перил. В груди колотилось сердце — и он почти улыбнулся, впервые за долгие месяцы. Эта девка, кто бы она ни была, только что сделала то, на что не решался ни один из его родичей: она взяла небо без права. Без приглашения, без церемоний, без той дурацкой важности, которой они все так дорожили. Она просто прилетела. И теперь прежний мир — с его советом, его интригами, его шепотками о династических браках — ничего не значил. Оставалась только она, дракон и пепел, оседающий на башни.