Часть 8. Ярость и желание

Дни тянулись серой вереницей, сливаясь в бесконечные северные недели. Риа держала слово: она стала тенью в собственном доме. Тихая, покорная, она не перечила отцу и искусно обходила острые углы его характера, боясь вызвать новую вспышку гнева. Но за этой внешней тишиной не было покоя — лишь затаившееся ожидание. Иногда до неё доносился рокот голоса Ульфрика. Он запирался с советниками, и обрывки фраз просачивались сквозь тяжелые дубовые двери, точно ледяной сквозняк: «…Таргариены не простят гибель ящера…» «…кровь дракона помнит обиды веками…» Эти слова должны были леденить кровь, но в Рие они зажигали опасный огонь. Страх отступил, уступив место жадному, колючему любопытству. Таргариены. Имя, которое в этом доме было почти под запретом. Отец воздвиг вокруг этой темы стену молчания: он уклонялся от вопросов, мрачнел и запирался в себе, едва речь заходила о валирийцах. И чем плотнее он смыкал губы, тем яснее Риа понимала — за старой враждой кроется тайна, которую от неё пытаются спрятать, как фамильный клинок в сундуке. Раз не говорил отец, должны были заговорить книги. Вечерами, когда Винтерфелл погружался в сон, Риа уходила в библиотеку — в холодное, забытое крыло, где воздух застыл, пропитанный запахом старой кожи, пыли и ушедших эпох. Свечи исходили воском, треща в тишине, а за узкими бойницами бесконечно падал снег, укрывая мир белым саваном. Она жадно листала пожелтевшие летописи и труды мейстеров. Там были описаны великие битвы и падения империй, но о самих Таргариенах говорилось странно, почти испуганно скупо. Будто кто-то старательно вырывал страницы из истории, оставляя лишь невнятные очертания.Чем глубже Риа погружалась в тексты, тем отчетливее видела: ей подсовывают лишь тень правды. Огрызки информации злили её почти так же сильно, как непроницаемое лицо отца. Вечера на Севере тянулись долго, как застывающая смола. Риа снова пришла к таверне — в последние недели это стало её тайным ритуалом. Она искала здесь не хмеля, а возможности утопить в чужом многоголосии тот неумолчный гул мыслей, что преследовал её в пустых коридорах замка. Глоток крепкого эля порой справлялся с этим лучше, чем любая молитва. Снег пушистой горстью осел на плечи плаща. У входа Риа резким жестом сбросила капюшон и толкнула тяжелую дверь. В лицо ударил плотный, жилой дух: жар очага, запах прогорклого жира, жареного мяса и приторно-сладкого меда. Гул разговоров и звон оловянных кружек накрыли её, как меховое одеяло. Несколько завсегдатаев мазнули по ней незаинтересованными взглядами и тут же вернулись к своим костям и сплетням. Трактирщик — приземистый северянин с бородой, седой от соли и времени, — узнал её сразу. Он прищурился, не прерывая своего занятия. — Леди Бурерожденная… — протянул он, с силой водя грязной тряпкой по дереву стойки. В его глазах блеснула лукавая искра. — Или мне стоит называть вас «миледи Старк»? — Он выставил перед ней тяжелую, щербатую кружку и плеснул в неё горячей медовухи. Над пеной поднялся аромат корицы и диких трав. — Вижу, вы решили пустить корни в наших сугробах. Риа оперлась локтями о темное, липкое дерево, принимая напиток. — Скайрим, Вестерос… — она безразлично повела плечом. — Снег везде одинаково холодный. — Она на миг прикрыла глаза, вспоминая другие горы — те, что пронзали небо выше и злее, где ветер не просто выл, а шептал на забытых языках. — Холод остаётся холодом, где бы ты ни оказался. — Первый глоток обжег горло, медовое тепло медленно потекло по жилам, расслабляя сжатые в кулак нервы. — А вот люди… — добавила она так тихо, что слова почти утонули в треске поленьев. — Люди всегда находят новый способ тебя удивить. — Слышал я о ваших подвигах, принцесса, — трактирщик поставил перед ней кружку с глухим стуком, склонив голову набок, словно изучал реакцию дикого зверя. Слово «принцесса» полоснуло по ушам. Оно прозвучало слишком гладко, слишком по-южному — чужеродный шелк среди грубого мехового быта северной таверны. Риа на мгновение замерла, и пальцы на рукояти кружки едва заметно сжались. Она привыкла к другим именам: «дочь ярла», «медвежонок», «Бурерожденная». Но в этом новом обращении сквозила ядовитая учтивость, которой не учат в холодных чертогах Виндхельма. Так обращаются к тем, за чью голову назначена цена. Она медленно подняла взгляд, и в её глазах на миг промелькнул холодный блеск ледников Скайрима. — Осторожнее с титулами, мастер, — произнесла она негромко, но голос прозвучал как лязг вынимаемого из ножен клинка. — Мой отец не из тех, кто ценит подобные шутки. Трактирщик даже не вздрогнул. Он вальяжно опёрся локтями о засаленную стойку, и в его прищуре отразилось пламя ближайшего очага. — Ульфрик может ценить что угодно, — вкрадчиво прошептал он, понизив голос до заговорщицкого баса. — Но у людей здесь длинные языки и хорошая память. Говорят, кровь в ваших жилах течет не только нордская. Древняя кровь. Опасная. — Он красноречиво кивнул на кружку, в которой дрожало отражение Рии. — Поговаривают, что там, где вы проходите, в небесах замерзает пламя. И что принцы падают к вашим ногам быстрее, чем подбитые соколы. Вокруг по-прежнему кипела жизнь: наемники спорили из-за монет, кто-то затянул хриплую песню, а в углу гремели кости. Но здесь, у стойки, воздух словно загустел, отделяя их от остального мира невидимой стеной. Вальерика сделала долгий глоток, чувствуя, как медовуха обжигает гортань, и не сводила глаз с мужчины. — Люди болтают, чтобы не слышать собственного страха, — отрезала она. Трактирщик лишь коротко хохотнул, возвращаясь к своим делам и снова хватаясь за мокрую тряпку. — Может и так. Но когда полгорода шепчется об одной женщине — это уже не страх. Это предчувствие бури, принцесса. А буря, как известно, имен не разбирает. — Моя мать была Старком. И что с того? — Вальерика бросила слова прямо, как вызов, не отводя холодного взгляда. Она сделала еще один глоток, позволяя медовому жару немного разбавить лед в голосе. — Раз уж вы… так щедро распоряжаетесь слухами, может, поведаете, чем дышит ваша Королевская Гавань? Трактирщик на мгновение замер. В его глазах отразилось взвешивание: сколько стоит эта правда и стоит ли её доверять женщине, чье имя пахнет озоном и гарью. Наконец, он криво усмехнулся и навалился грудью на стойку, сокращая дистанцию. — О, там сейчас шумно, миледи. Слишком шумно для мирного времени. — Он начал протирать кружку медленными, тягучими движениями, словно разматывал невидимую нить.— Говорят, южная столица до сих пор пропитана запахом паленого мяса и старого страха. Камни чинят, пепел смывают в Черноводную, но люди… люди не забывают. — Он мимоходом мазнул взглядом по залу, убеждаясь, что пьяный смех наемников надежно укрывает их разговор. — Когда замертво падает дракон, Вальерика… небеса надолго запоминают этот звук. Риа не шелохнулась, лишь тонкая жилка на шее выдала её напряжение. — А Красный замок? — спросила она спустя долгую паузу. — Замок? — трактирщик короткими смешком вытолкнул воздух из легких. — Замок делает то, что у него получается лучше всего: притворяется, что всё в порядке. Он понизил голос до едва различимого шепота: — Готовят пир. Огромный, жирный бал с музыкой, которая должна заглушить крики вдов, и вином, которое должно смыть вкус поражения. Вся знать Вестероса согнана туда, как овцы в загон, — он впился в неё испытующим взглядом, ловя каждую тень на её лице. — Празднуют возвращение принца. Хотят доказать миру, что кровь древней Валирии всё еще способна кипеть. Только вот… — мужчина сделал паузу, смакуя момент, — поговаривают, что сам принц теперь не улыбается вовсе. В его глазах поселилась та же стужа, что гуляет по нашим перевалам. И знаете, что в этой истории самое пикантное? У всех вельмож на языке сейчас одно и то же имя. Точнее — один и тот же образ. Все гадают, кто та женщина, что оседлала небо. Та, что оставила принцу жизнь, но лишила его крыльев, забрав его зверя. — трактирщик замолчал, вглядываясь в черты Вальерики, словно пытался сопоставить их с описанием из южных донесений, — Крайне любопытная сказка, вы не находите, миледи? О ледяной деве, которая оказалась сильнее пламени. — Какое безрассудство — закатывать пир, когда на улицах еще не остыл пепел, — сухо бросила Риа. Голос её звучал отстраненно, почти лениво, пока она подносила кружку к губам. Но в глубине зрачков, за ледяной завесой безразличия, на мгновение вспыхнул опасный, живой блеск. Трактирщик поймал этот взгляд и усмехнулся, довольный тем, что попал в цель. — О, миледи, — протянул он, качая головой с видом человека, познавшего жизнь, — вы, видать, редко имели дело с королями юга. — мужчина навалился на стойку, и старое дерево скрипнуло под его весом. — Когда столица горит, у власти есть два пути: тушить пожар или делать вид, что это иллюминация в их честь. — он кивнул в сторону юга, туда, где за бесконечными снегами и Клыками Мороза скрывались шпили Королевской Гавани. — Этот бал — не праздник. Это стиснутые зубы. Это декларация. Риа едва заметно изогнула бровь, приглашая его продолжать. — И что же они декларируют? Трактирщик пожал плечами, и в его глазах отразилось пламя свечи. — То, что небо всё еще принадлежит чешуйчатым тварям. Что принц цел. И что никто — слышите, миледи? — никто не смеет безнаказанно бросать вызов короне. Даже если один из их драконов уже кормит червей на прибрежных скалах. Риа сделала долгий глоток медовухи. Сладкий жар напитка осел в груди, но мысли её, напротив, стали кристально холодными и четкими. Бал в Красном замке. Пышная витрина для израненного самолюбия Деймона Таргариена. Она на секунду опустила взгляд в кружку, наблюдая, как в янтарном меду дрожит отражение её собственного лица — чужого здесь и слишком узнаваемого там. — И вся знать, полагаю, сочтет за честь явиться? — спросила она, словно между прочим, разглядывая дно кружки. — Вся, у кого хватит смелости или глупости, — подтвердил трактирщик. — Когда корона щелкает пальцами, у лордов внезапно пропадает охота сидеть в своих медвежьих углах. Риа тихо, почти неслышно усмехнулась. — Любопытно… Риа выжидала, затаив дыхание. Нужный момент наступил с рассветом, когда внутренний двор Винтерфелла заполнился лаем псов и выкриками псарей. Ульфрик с самого утра гремел доспехами — северные олени спустились к Волчьему лесу, и он не собирался упускать добрую охоту. Галмар, верный как скала, крутился рядом: проверял подпруги, переругивался с конюхами Старков и выстраивал отряд. Двор гудел, точно растревоженный улей, и в этой суете Риа увидела свою лазейку. Когда охотники уже были в седлах и кони нетерпеливо били копытами по подмерзшей грязи у Великих ворот, она подошла к отцу — буднично, с видом человека, утомленного скукой гранитных стен. — Возьму Игнисара, сделаю круг над лесом, — бросила она, поправляя ремень на плече. — Голова гудит от этих летописей, нужно глотнуть ледяного воздуха. Ульфрик замер. Его тяжелый взгляд на мгновение пригвоздил её к месту, будто он пытался разглядеть за её спокойствием тень заговора. Но азарт погони уже гнал его вперед. Ярл лишь коротко, отрывисто кивнул. — Недалеко, — буркнул он, перехватывая поводья. — И без твоих фокусов. Возвращайся к закату. — Конечно, отец, — легко отозвалась она, пряча торжествующий блеск в глазах. Она не лгала — она действительно собиралась лететь мирно. Едва тяжелые решетки Винтерфелла опустились за охотничьим отрядом, Риа преобразилась. Она стремительно направилась к заснеженному пустырю за внешними стенами замка, где в тени древних деревьев ждал её зверь. Игнисар вскинул голову, едва почуяв её приближение. Его чешуя, цветом напоминающая обсидиан, тускло мерцала под бледным солнцем Севера. Из ноздрей с тихим рокотом вырвались клубы горячего пара, растапливая снег. — Тише, мой грозный друг, — прошептала она, прижимаясь ладонью к его раскаленной шее. Дракон издал гортанный звук, похожий на рокот надвигающейся грозы. Он чувствовал её лихорадочное возбуждение. Он знал, что этот полет не будет простой прогулкой над кронами сосен. Риа привычным движением взлетела в седло, и пальцы намертво вцепились в грубую кожу ремней. Ветер, пахнущий хвоей и грядущей бурей, уже звал её на юг. Туда, где над Черноводным заливом высились шпили Красного замка. Туда, где Деймон Таргариен готовился праздновать свое возвращение. Она сжала бока дракона коленями и выдохнула всего одно слово: — Летим. Игнисар распахнул крылья, на мгновение накрыв тенью башни Винтерфелла. Мощный рывок — и земля провалилась вниз, оставив под ними лишь белое безмолвие Севера. Они уходили в небо, беря курс на Королевскую Гавань. Бал вот-вот должен был начаться, но Риа знала: главный гость прибудет не через ворота, а сверху. Когда впереди наконец замерцали огни Королевской Гавани, Риа почувствовала, как усталость от многочасового перелета свинцом наливается в мышцах. Южная ночь опустилась на город душной темной вуалью, и лишь бесчисленные факелы отражались в маслянисто-черной воде залива. Эта тьма была её лучшим союзником. Игнисар сделал широкий, бесшумный круг над шпилями Красного замка. Повинуясь едва заметному движению всадницы, дракон сложил крылья и камнем устремился вниз, в самую гущу теней. Он опустился на плоскую кровлю одной из отдаленных башен с едва слышным, тяжелым шорохом чешуи о камень. — Тише, — выдохнула Риа, спрыгивая на парапет. Дракон выпустил струю горячего пара, который тут же растаял в соленом морском воздухе. Он остался наверху — живое изваяние из обсидиана, охраняющее её путь назад. Риа быстро перемахнула через зубец и спрыгнула на широкий пустующий балкон. Подошвы сапог глухо стукнули о мраморные плиты. Из глубины замка уже доносилась музыка — вкрадчивая, многоголосая, она казалась чужой после воя северных ветров. Бал был в самом разгаре. Дрожащими от адреналина пальцами она развязала дорожный узел, притороченный к седлу. На свет показался шелк, блеснувший в лунном свете, словно чешуя морского змея. Риа стремительно избавилась от дорожного платья: грубая кожа, просоленные ветром ремни и шерстяная рубаха, пропахшая дымом винтерфеллских очагов, полетели в угол. На мгновение она замерла в одной сорочке, подставив пылающее лицо ночному бризу. Затем она облачилась в платье. Оно было великолепным и пугающим — цвета грозового неба, почти черное, но с глубоким синим отливом. Серебряная нить вышивки змеилась по ткани, напоминая узоры инея на замерзшем стекле Богорощи. Тяжелый подол коснулся плит, а узкий шлейф послушно лег у ног, готовый скользить по паркету, как след призрака. Вальерика расправила плечи, ощущая, как шелк обнимает тело, превращая её из северной воительницы в светскую хищницу. Она сорвала кожаный шнурок, и густая грива темных волос рассыпалась по спине, закрывая обнаженные плечи. Последний штрих — маска. Тонкая, из черного бархата с серебряным шитьем по краям. Морозные узоры на ней скрывали лицо, оставляя видимым лишь блеск глаз. Теперь она была не дочерью Ульфрика и не леди из Винтерфелла. Она была воплощением ночи, сошедшей с небес. С балкона открывался вид на главный зал: золото, свечи, кружащиеся в танце пары и факелы, отражающиеся в зеркальном мраморе. Где-то там, в этом море фальши и амбиций, находился Деймон Таргариен. Когда створки распахнулись, Рию на мгновение ослепил нестерпимый блеск. Высокие своды великого зала были залиты тяжелым золотым сиянием тысяч свечей. Музыка лилась с галерей — вкрадчивые переливы лютен и стон флейт вязли в густом мареве из ароматов дорогих масел, жареной дичи и пота. Огромное пространство задыхалось от роскоши: шелк, бархат, фамильное золото и россыпи драгоценностей сливались в один пестрый, колышущийся поток. Смех здесь звучал как звон битого хрусталя, а шепот интриг перекрывал гул голосов. Риа замерла на пороге, давая глазам привыкнуть к этому безумию красок. По залу уже плыли пары. Маски скрывали лица, но кричали о статусе: тяжелые горностаевые мантии, вышитые гербы на рукавах, массивные цепи, впивающиеся в шеи лордов. Вдоль стен тянулись дубовые столы, стонавшие под тяжестью яств — от золотистых фазанов до экзотических фруктов, привезенных из-за узкого моря. Серебряные кувшины запотевали от ледяного вина, а кубки из тончайшего стекла дрожали в руках захмелевшей знати. Здесь был весь цвет Вестероса — хищники, облаченные в атлас. Но над всем этим великолепием витало душное, осязаемое напряжение. Этот бал был маскарадом над пропастью. Люди улыбались слишком широко, танцевали слишком неистово, а смотрели друг на друга — слишком пристально. Каждый в зале помнил запах гари, который еще не выветрился из подворотен города. Праздник был лишь тонким слоем пудры на лице мертвеца. Риа медленно двинулась вперед. Её платье цвета грозового неба беззвучно скользило по зеркальному мрамору, а серебряное шитье вспыхивало в свете факелов, как чешуя призрачного зверя. Для этого моря масок она была лишь очередной безымянной гостьей, очередной тенью в золотой клетке. Она взяла с подноса бокал густого, почти черного вина — скорее как щит, чем ради глотка, — и принялась методично изучать зал. Где-то здесь, среди этой фальши и блеска, скрывался он. Принц, чьи крылья она опалила холодным северным ветром. Человек, которому она подарила жизнь, лишив его самого дорогого — его дракона. Дочь Ульфрика чувствовала это кожей: где-то в толпе, за ширмами из музыки и золота, затаился охотник, который жаждет найти её, даже не зная, как выглядит его погибель. Их взгляды скрестились, как клинки в первом пробном замахе. Это случилось почти буднично. Риа медленно скользила вдоль гобеленов, изображавших забытые победы, маскируясь под скучающую гостью. Она разглядывала столы, ломящиеся от засахаренных лимонов, пока её взор, ведомый инстинктом, не поднялся выше — и не наткнулся на него. В дальнем конце зала, на возвышении, за столом из черного дерева восседала валирийская кровь. Их невозможно было спутать ни с кем: ореол серебряных волос, кожа цвета алебастра и та холодная, пугающая красота, что граничит с безумием богов. В отличие от пестрой толпы, Таргариены не прятали лиц под масками. Им не от кого было скрываться. Деймон сидел в центре, лениво откинувшись на спинку резного стула. Кубок в его руке казался лишним — он вертел его, словно раздумывал, не швырнуть ли вино в лицо ближайшему льстецу. Весь его облик кричал об убийственной скуке: для него этот бал был не более чем утомительным спектаклем. Но когда их глаза встретились, ленивая маска на мгновение треснула. Всего на долю секунды. Слишком быстро, чтобы заметил кто-то из придворных лизоблюдов. Деймон задержал взгляд на ней чуть дольше, чем диктовала вежливость. Его глаза — фиалковые, глубокие, как грозовое небо над Драконьим Камнем — медленно просканировали её фигуру: серебро платья, штормовая тьма волос, маска, скрывающая всё, кроме вызова в зрачках. Это был взгляд не мужчины, оценивающего даму, а полководца, завидевшего на горизонте незнакомые знамена. А затем он подчеркнуто равнодушно отвернулся. Словно она была лишь пылинкой на его расшитом дублете. Деймон склонился к сидящей рядом девочке и что-то негромко произнес. Его дочь слушала его, не по-детски серьезная, с прямой спиной и взглядом, в котором уже читалась сталь. Риа узнала их мгновенно. Те самые. Маленькие точки в небе, превратившиеся в её личное проклятие. Память о том дне ожгла её холоднее северного льда. Пороховой дым, крик раненого Караксеса, триумф, который был у неё в руках... Еще один взмах крыла Игнисара, еще одно слово на языке драконов — и Деймон Таргариен стал бы лишь пеплом на скалах. Но тогда в облаках возникли они. Дети. И Риа, чье сердце было выковано в кузне потерь, дрогнула. Она слишком хорошо помнила пустую колыбель и холод материнского склепа в Винтерфелле, чтобы множить это горе по своей воле. В тот день она опустила руку не из страха, а из милосердия, которое теперь казалось ей самой горькой ошибкой. Она отвела взгляд и сделала долгий глоток вина, чувствуя на языке терпкость южного винограда. Зал продолжал дышать музыкой и фальшивым весельем. Пары кружились, шелка шуршали, а золото слепило глаза. Но под этим слоем праздничной пудры Риа отчетливо видела шрамы. И она знала: человек за тем столом, притворяющийся скучающим богом, тоже чувствует этот фантомный зуд в том месте, где её дракон едва не вырвал ему сердце. Но в этот вечер её вел не холодный блеск стали и не жажда мести. Кровь на клинках успеет остыть, а обиды Севера подождут своего часа. Сейчас Рию вела иная, почти болезненная страсть. Она пришла сюда за правдой. Желание разгадать тайну Таргариенов, прикоснуться к загадке древней Валирии жгло её изнутри сильнее, чем любое пламя дракона. Все те бесконечные, серые ночи в ледяной библиотеке Винтерфелла, когда пальцы немели от холода, перелистывая рассыпающиеся страницы хроник, вели её к этому моменту. Каждая кроха информации, вырванная у молчаливых книг, стоила того, чтобы стоять здесь, под золотыми сводами вражеского замка. Она смотрела на них не как на врагов, а как на живое воплощение легенд, которые ей запрещали знать. Валирийская кровь. Магия, запекшаяся в жилах. Связь со зверем, которую её народ считал проклятием, а эти люди — божественным даром. Риа медленно обвела зал взглядом, впитывая каждую деталь: как они держат спину, как их кожа сияет в свете факелов, как они переглядываются друг с другом, словно на языке, понятном лишь небожителям. Её сердце билось в ритм с музыкой, но мысли были далеко от танцев. Она чувствовала, как в ней пробуждается нечто древнее, откликающееся на присутствие этих всадников пламени. Это было сродни зову бездны. «Кто вы на самом деле?» — беззвучно спросила она, глядя на серебристые затылки за главным столом. — «И почему моя собственная кровь так неистово отзывается на ваше присутствие?» Она сделала шаг из тени колонн, осознавая: сегодня она не просто шпионка. Она — охотница за истиной, и этот бал станет её самым важным уроком. Риа терпеливо выжидала в тени колонн, пока золотой рой придворных не отхлынул от королевского стола. Дочери Деймона упорхнули в вихрь танца, а его окружение рассеялось по залу в поисках новых интриг и полных кубков. Принц остался один — мрачный изваяние среди праздничного шума. Медвежья волчица двинулась вперед. Её шаг был бесшумным, лишенным придворной жеманности, и когда она остановилась перед ним, её тень легла на скатерть, перерезав Деймону обзор на кружащихся принцесс. Он не поднял головы сразу. Лишь его пальцы, унизанные перстнями, чуть крепче сжали серебряную ножку кубка. — Если ты пришла подлить мне вина, то кувшин в той стороне, — бросил Деймон. Его голос был пропитан ядом и усталостью человека, которому опостылели лица льстецов. Он небрежно указал холеной рукой в сторону тяжелых сосудов, расставленных у стены. — Ступай, девочка, и не мелькай перед глазами. Вальерика не шелохнулась. Под маской её губ коснулась едва заметная, дерзкая усмешка. — Да, конечно. Сейчас всё будет, — отозвалась она. Голос её прозвучал низко и чисто, без капли рабской покорности. Она не спеша обошла стол, заходя Деймону за спину — туда, где у всадников драконов обычно находится слепая зона. Принц напрягся. Его инстинкты воина, отточенные в сотнях битв, среагировали мгновенно: он почувствовал не запах дешевых духов служанки, а холодный, колючий озон, который обычно предвещает грозу в горах. Риа склонилась к самому его уху, так что прядь её темных волос коснулась его серебряного плеча. — Но боюсь, принц, — прошептала она, и в её словах зазвучал рокот далекого северного неба, — что вино не вернет тебе того, что ты потерял на тех скалах. Ни зверя, ни покоя. Деймон замер. В эту секунду музыка зала словно стихла для них двоих. Он медленно начал поворачивать голову, и в его серебряных глазах, до этого скучающих, вспыхнуло опасное, узнающее пламя. Дочь Ульфрика склонилась еще ниже, так что аромат морозного воздуха и старой кожи, исходящий от её платья, на миг перебил приторный запах южных лилий. Она поймала его взгляд своими черными, как обсидиан, глазами — в них не было страха, только вызов и странное, почти родственное узнавание. Таргариен замер, его пальцы побелели, сжимая край стола. Этот взгляд преследовал его в лихорадке после падения, он видел его в разрывах облаков над заливом. И тогда Риа, едва заметным, дерзким движением, кончиками пальцев приподняла край черного бархата. Лишь на мгновение. Лишь для него одного. Свет свечей мазнул по высокой скуле, по шраму, который оставил ледяной ветер Севера, и по губам, искривленным в торжествующей усмешке. Это было лицо его погибели. Лицо той, что вскрыла небо над его головой. Маска опустилась на место с тихим шорохом, возвращая её в мир теней, но воздух между ними уже наэлектризовался так, что, казалось, коснись они друг друга — и по залу ударит гром. — Ты... — выдохнул Деймон. Его голос, обычно надменный и громкий, сорвался на хриплый шепот. Он резко подался вперед, забыв о кубке, который едва не опрокинулся на скатерть. В его глазах вспыхнула смесь ярости, неверия и того самого безумного валирийского азарта, который заставляет людей прыгать в пасть дракона. — Ты пришла сюда, в логово льва, чтобы допить мое вино? — он медленно поднялся, сокращая дистанцию, его рука непроизвольно легла на рукоять Темной Сестры. — Или чтобы закончить то, что начала на тех скалах? Этот жест был сродни удару милосердия — открытый, дерзкий и до невозможного опасный. — Я безоружна, — Риа медленно развела руки в стороны, выставляя ладони перед собой. Тонкие запястья казались хрупкими в сиянии сотен свечей, но в каждом её движении сквозила уверенность хищника, который знает: его главная сила не в стали. — Можешь сам проверить. Её вызывающий, почти осязаемый взгляд медленно скользнул вниз, по изгибам собственного платья, расшитого серебром. Ткань плотно облегала фигуру, не оставляя места для кинжала или скрытого клинка. Это был вызов, брошенный прямо в лицо принцу-изгою — приглашение, которое пахло не страстью, а чистым адреналином. Затем её глаза — черные, бездонные, как ночное небо над Глоткой — снова впились в его серые, полные грозового полумрака очи. Деймон замер. Его рука всё еще сжимала рукоять Темной Сестры, но слова Рии подействовали на него сильнее, чем если бы она приставила нож к его горлу. Он медленно убрал ладонь с меча, и на его губах заиграла та самая безумная, кривая усмешка, за которую его ненавидели в Королевской Гавани и обожали на Порогах. — Проверить? — переспросил он, понизив голос до едва слышного рычания. — Ты пришла в мой дом, сожгла моего зверя и теперь предлагаешь мне проверить, нет ли у тебя за пазухой ножа? — Он сделал шаг из-за стола, сокращая расстояние до опасного предела. Теперь он чувствовал жар, исходящий от её тела — тот самый жар, который бывает у людей, отмеченных пламенем или вечным льдом. — В тебе больше яда, чем в десятке ассасинов, — прошептал Деймон, склоняясь к ней так близко, что его серебряные пряди коснулись её плеча. — И маска тебе не нужна. Твой взгляд выдает тебя быстрее, чем любое имя. — он протянул руку, но не для того, чтобы схватить её, а чтобы кончиками пальцев коснуться холодного шелка на её плече, словно проверяя, не привидение ли она. — Скажи мне, северная ведьма... — его голос вибрировал от сдерживаемого азарта. — Зачем ты здесь? Ты ищешь знаний? Или хочешь увидеть, как высоко может взлететь дракон, которому подрезали крылья? — Не знаю, может, ты мне приглянулся, — сьязвила она, и в её голосе прорезался опасный, почти кошачий мурлык. Риа, не дожидаясь приглашения, положила ладонь на его шею. Пальцы, привыкшие к грубой коже поводьев и холоду стали, коснулись горячей кожи принца. Она ощутила бешено колотящийся ритм его пульса — гул валирийской крови, тяжелый и властный. Риа позволила себе неслыханную дерзость: её большой палец мягко, почти нежно надавил на его кадык, заставляя Деймона на миг замереть, ловя ртом воздух. — Захотела себе принца, — выдохнула она ему в самые губы. — Почему бы и нет? Деймон на секунду оцепенел от такой запредельной наглости. Его зрачки расширились, поглощая серую радужку, а затем ярость и азарт взяли верх. Он резким, молниеносным движением перехватил её кисть. Пальцы принца сомкнулись на её запястье до белизны в костяшках, почти до хруста. Вальерика вскрикнула, её лицо исказилось от резкой вспышки боли, но она не отвела взгляда, продолжая смотреть на него с той же безумной искрой в глазах. — Хочешь принца? — прорычал он ей в лицо, обдавая запахом вина и опасности. — Ты получишь его. Но не здесь. Он рывком вывернул её руку, заставляя Рию согнуться и следовать за ним. Деймон начал буквально выталкивать её из залы, прикрывая их маневр своим широким плечом. Благо, захмелевшие гости были слишком заняты танцами и жирными лебедями на столах, чтобы заметить эту короткую потасовку. А те, кто всё же мазнул взглядом по паре, лишь понимающе ухмылялись: Порочный принц в своем репертуаре, снова тащит какую-то безымянную красавицу в темноту коридоров. Деймон толкал её вперед, через боковые двери, прочь от золотого сияния свечей — туда, где ждали холодные каменные переходы и сырые сквозняки Красного замка. — Ты даже не представляешь, — прошептал он, когда за ними захлопнулась тяжелая дубовая дверь, отсекая шум бала, — во что ты только что вляпалась, северная девчонка. На Севере тебя не учили, что не стоит играть с огнем, если у тебя нет чешуи? Он прижал её к холодной стене коридора, не выпуская её вывернутую руку, и навис сверху, загораживая единственный путь к отступлению. Спина Рии встретилась с холодным камнем стены, но она даже не вздрогнула от удара. Боль в вывернутом запястье пульсировала в такт его бешеному сердцу, но вместо того чтобы подчиниться, она лишь сильнее подалась вперед. Её взгляд, только что сверкавший северной сталью и дерзостью, внезапно изменился. Он стал тягучим, затуманенным и пугающе мягким. Деймон, привыкший к страху или расчетливой лести, на мгновение сбился с ритма, когда этот взгляд переместился на его губы. Прежде чем принц успел задать следующий вопрос или усилить хватку, Риа сократила последние миллиметры между ними. Она впилась в его губы — не как придворная дама, а как стихия, врывающаяся в запертый дом. Это был поцелуй, пахнущий снегом, металлом и отчаянием бессонных ночей над книгами. В нем была вся ярость их боя в небесах и все любопытство, которое гнало её через полконтинента. Медведица целовала его до одури, до звона в ушах, выбивая почву из-под ног человека, который считал, что контролирует ситуацию. Деймон замер. Его пальцы на её руке на мгновение разжались, превращая железный захват в судорожное объятие. Гул валирийской крови в его жилах отозвался на этот вызов — лед Севера встретился с пламенем Валирии, и в тесном коридоре Красного замка, казалось, выкипел весь воздух. Он не оттолкнул её. Напротив, его свободная рука зарылась в её темные волосы, срывая остатки маски, и он ответил на поцелуй с той же первобытной свирепостью, с какой драконы рвут друг друга в облаках. Когда они наконец отстранились друг от друга, тяжело дыша в полумраке, Деймон смотрел на неё так, словно видел впервые. Его губы горели, а в фиалковых глазах плясали искры настоящего безумия. — Ты... — прохрипел он, вжимая её в стену уже не из ярости, а из какой-то новой, пугающей одержимости. — Ты не просто ведьма. Ты само проклятие, которое я сам же и призвал. Голос Рии сорвался на шепот, ставший опасно интимным. Она не отстранилась, напротив — прижалась еще теснее, позволяя жару своего тела просочиться сквозь его шелка. Ее дыхание, прерывистое и горячее, обжигало его бледную, как валирийская кость, щеку, заставляя Деймона едва заметно вздрогнуть. — Я что, виновата, что ты с тех пор не выходишь из моих снов? — выдохнула она, и в этих словах была не мольба, а обвинение. — Ты... и весь твой проклятый род! — Она произнесла это слово — «проклятый» — с такой смесью благоговения и ненависти, что по спине принца пробежал холод, который не могли дать все льды Севера. — Вы как зараза, — продолжала она, а ее пальцы, уже освобожденные из его хватки, теперь медленно и почти ласково очерчивали линию его челюсти. — Ваша кровь, ваше пламя... Я искала ответы в пыльных свитках, я пыталась вытравить твой образ из памяти, но ты возвращался. Каждый раз, когда я закрывала глаза, я видела небо. И тебя в нем. Деймон смотрел на нее, и его зрачки расширились так, что серебряный ободок почти исчез. Он чувствовал, как его собственное высокомерие дает трещину. Перед ним была не шпионка и не просто девчонка-бастард с окраины мира. Перед ним было отражение его собственной одержимости. — Сны — это опасное место, северянка, — хрипло отозвался он, перехватывая ее за талию и притягивая к себе так резко, что их пряжки звякнули друг о друга. — У Таргариенов сны часто сбываются. И обычно они заканчиваются кровью и пеплом. Он наклонился, почти касаясь ее губ, но не целуя, а пробуя на вкус ту самую искру безумия, что связала их в небе над скалами. — Так чего ты хочешь? Узнать тайну нашей крови? Или стать ее частью? — Я сама не знаю, чего хочу, — выдохнула она в дорогой шелк его дублета. — Всё так запуталось, понимаешь? Слова сорвались с губ тихим признанием, почти мольбой. Гордый Север, древние хроники Винтерфелла, долг перед отцом и это невыносимое, тягучее пламя, которое она почувствовала в небе — всё смешалось в неразличимый узел. Она искала врага, а нашла часть самой себя, которую не могла объяснить. — Ха... — он коротко, хрипло вытолкнул смех, который больше походил на кашель. — И это говорит мне та, что убила моего дракона... — он отстранился всего на вершок, но этого хватило, чтобы между ними вновь просквозил холод. Его пальцы, только что почти ласкавшие её лицо, теперь впились в её плечи с такой силой, будто он хотел раздавить саму память о том дне. — Ты пришла сюда жаловаться на «запутанные чувства» человеку, чью душу ты вырвала и бросила на скалы? — прошипел он, и в его серых глазах плеснулось истинное валирийское безумие. — Караксес был не зверем. Он был моей частью. Моим голосом. Моим небом. Он тряхнул её — несильно, но так, что её голова откинулась назад, ударившись о камень стены. — Когда ты ударила его, ты ударила меня. Я чувствовал, как замерзает его кровь. Я чувствовал, как гаснет солнце. А теперь ты стоишь здесь, в моем доме, в моем платье, и шепчешь, что тебе «непонятно»? — Его лицо исказилось в гримасе, где смешались ярость и невыносимое влечение к своей мучительнице. — Знаешь, что самое паршивое, северная ведьма? — он склонился так близко, что их кончики носов соприкоснулись. — Что даже сейчас, глядя на тебя, я не могу решить: перерезать тебе горло прямо здесь, под звуки лютни... или отдать тебе всё, что осталось от моей проклятой крови, лишь бы ты снова на меня так посмотрела. Вальерика видела, как дрожит его нижняя губа — не от страха, а от переполняющего его напряжения. Он был ранен глубже, чем она думала. Она не просто победила всадника — она оставила его калекой в мире, где только полет имеет значение. — Это твои проблемы, высокородный принц, — отрезала она. Презрение в её голосе было острым, как зазубренный обломок льда. Риа с силой толкнула его в грудь, разрывая ту душную, порочную близость, что едва не лишила её воли. Её ладони заметно дрогнули, когда они коснулись расшитого дублета, но она не позволила ему увидеть эту слабость. Деймон качнулся назад, и на его лице отразилось искреннее изумление — никто в этом замке не смел касаться его так грубо, если в руке не было меча. — Скажи спасибо, что я не отправила и тебя к праотцам вместе с твоим ящером, — бросила она через плечо, уже отворачиваясь от него. Вальерика подошла к глубокой оконной нише, вглядываясь в угольно-черный горизонт, где огни гавани казались далекими, чужими искрами. Морской бриз ударил в лицо, выветривая запах его вина и валирийской магии. — И я не ведьма, — добавила она, и её голос окреп, обретая ту тяжелую уверенность, что веками ковалась в стенах Винтерфелла. — Я из Старков. В моих жилах течет кровь Первых Людей и магия Севера. Принц замер за её спиной. Его тяжелое дыхание постепенно выравнивалось, превращаясь в тихий, опасный рокот. Он смотрел на её прямую спину, на темные волосы, развевающиеся на южном ветру, и понимал, что «Старк» в её устах звучит не как фамилия, а как приговор. — Старк… — медленно повторил он, смакуя это слово. — Значит, волчица, прилетевшая на драконе. Ты хоть понимаешь, что ты только что сделала? Ты пришла в Гнездо Дракона и плюнула в лицо его хозяину. На Севере это называют честью, а здесь — безумием. Он подошел ближе, останавливаясь в шаге от неё, но больше не пытаясь коснуться. — Мне плевать, что я там и кому сделала, и сколько людей я сожгла, — бросила она, не оборачиваясь. Голос её вибрировал от сдерживаемой ярости, в которой сквозила ледяная пустота северных пустошей. — Ты думаешь, твои дворцовые правила или счеты лордов значат хоть что-то там, в небе? — Риа крепче вцепилась пальцами в холодный камень подоконника. Она видела перед собой не огни Гавани, а багровое марево того боя, крики, которые заглушал рев пламени, и чувство абсолютной, пугающей власти, которую дает чешуя под седлом. — Там нет «высокородных» и «низкорожденных», Деймон. Там есть только те, кто горит, и те, кто поджигает. — она медленно повернула к нему голову, и в полумраке коридора её глаза казались двумя провалами в бездну. В них не было раскаяния — только честная, выжженная дотла правда хищника. — Ты оплакиваешь своего зверя, а я оплакиваю ту часть себя, которая умерла вместе с ним. Мы оба прокляты этой силой. Так что избавь меня от своих нравоучений о безумии. Я Старк, в чьих жилах проснулось то, что твой род считал своей собственностью. И я не собираюсь просить прощения за то, что оказалась сильнее. Деймон замер, пораженный этой вспышкой дикой, неженской искренности. Он привык к интригам, к яду в словах, к ложному благородству. Но здесь, перед ним, стояла стихия, которая не признавала его титулов. Она была зеркалом его собственной души — такой же изломанной и жадной до огня. — Ты не Старк, — тихо, почти с восхищением произнес он, делая шаг к ней. — Ты — начало конца для всех нас! — Деймон остановился рядом, глядя туда же, куда и она — в ночную даль, где за горизонтом ждал её дракон. — И что теперь? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучал не вызов, а странное, пугающее любопытство. — Ты прилетела, поцеловала врага и высказала ему всё свое презрение. Какой твой следующий ход, «не-ведьма»? Улетишь обратно в свои снега или останешься посмотреть, как мы будем грызть друг другу глотки на этом празднике пепла? — Так значит, тебе не понравился мой поцелуй? — съязвила она, резко оборачиваясь к нему. На её губах, всё еще припухших и хранящих вкус его вина и ярости, заиграла знакомая колючая усмешка. Она смотрела на него снизу вверх, вызывающе и дерзко, словно этот вопрос был последним штрихом в их опасном поединке. В этом вопросе не было кокетства — только чистый, дикий азарт хищника, который знает, что нанес точный удар в самое уязвимое место. Деймон замер, и на мгновение в коридоре воцарилась такая тишина, что было слышно, как догорает факел в дальнем конце перехода. Его серые глаза потемнели, превращаясь в грозовые тучи, а желваки на бледном лице заходили ходуном. — Понравился? — переспросил он, и его голос сорвался на опасный, вибрирующий шепот. — Ты целуешь так, будто хочешь выпить мою душу вместе с кровью, северянка. В этом нет «нравится» или «не нравится». В этом есть только яд, который ты впрыснула мне в жилы. Он сделал шаг вперед, почти вплотную, так что кончики его серебряных волос коснулись её лба, — Ты пришла сюда, чтобы уничтожить то немногое, что во мне осталось человеческого после падения, — прорычал он, и его рука, вопреки воле, снова потянулась к её лицу, но остановилась в дюйме от кожи. — Твой поцелуй на вкус как пепел и вечная мерзлота. И я проклинаю тот день, когда почувствовал его. Риа не отвела взгляда. Она видела, как в его зрачках сражаются жажда мести и невыносимое, почти болезненное влечение. — Тогда почему ты всё еще стоишь здесь? — выдохнула она ему в лицо. — Почему не зовешь стражу? Почему не вырвешь мне сердце прямо сейчас? Деймон криво усмехнулся, и в этой улыбке было столько боли и признания своего поражения, что Рие на миг стало почти жаль этого падшего бога. И именно в эту секунду тишины на него обрушилось осознание. Это случилось впервые. Впервые с того проклятого дня, когда пламя Вхагар поглотило Лейну Веларион. Все эти месяцы он был живым мертвецом, облаченным в шелк и сталь, блуждающим призраком по залам Красного замка. Его плоть была холодна, а сердце — выжжено дотла, как руины Харренхолла. А сейчас… сейчас он чувствовал, как жизнь возвращается в него колючими иглами. Эта северная девчонка, которая лишила его неба, вернула ему нечто более пугающее — способность чувствовать. — Ты… — выдохнул он, и голос его сорвался, став непривычно человеческим. Деймон резко отвернулся, приводя одежду в порядок, словно пытаясь спрятать свою уязвимость за привычными жестами принца. Но дрожь в руках выдавала его с головой. Он убил бы любого, кто увидел бы его таким — слабым, смятенным, пробужденным. Риа стояла, прислонившись к стене, её плечи всё еще подрагивали, а взгляд был прикован к его широкой спине. Она чувствовала, как изменился воздух между ними. Это больше не была схватка — это было нечто, чему у неё не было названия в языке нордов. — Ты даже не понимаешь, что ты наделала, — проговорил он, не оборачиваясь, и в его словах послышался лязг закрывающейся ловушки. — Ты не просто ворвалась в мой замок. Ты ворвалась туда, куда вход был закрыт даже для богов. Он медленно повернулся к ней, и его лицо снова стало каменной маской, но глаза… глаза горели лихорадочным, голодным блеском.