Часть 9. Осквернение.

Деймон снова позволил ярости ослепить себя — и это стало его ошибкой. Её губы нашли его. Это не был поцелуй — это был захват. Горячий, влажный, полный соли и ярости. Она впилась в его рот, кусая его нижнюю губу, заставляя его вздрогнуть от неожиданной боли и ещё более неожиданного всплеска желания. Он зарычал прямо в её рот, глухой, животный звук, и его хватка на её запястье ослабла на долю секунды. Этого было достаточно. Риа вырвалась, но не для того, чтобы отступить. Её свободная рука вцепилась в серебряные волосы на его затылке, притягивая его ещё ближе, глубже в поцелуй. Она чувствовала вкус его — вино, горечь и что-то дикое, первобытное, что заставляло её кровь петь. Её тело прижалось к его доспехам, игнорируя холод металла, ощущая только жар, исходящий от него. Деймон ответил с той же яростью. Его руки обхватили её бёдра, подняли её, прижав к стене так, что её ноги оторвались от пола. Он ворвался в её рот своим языком, завоевывая, отбирая, мстя за каждую секунду унижения, за каждый взгляд жалости, который он видел после её победы. Это была битва, превратившаяся в объятия, ненависть, переплавляющаяся в неистовое влечение. Когда они наконец оторвались, чтобы глотнуть воздуха, их дыхание смешалось в облаке пара в холодном воздухе коридора. Губы Рии были распухшими, на нижней виднелась капелька крови — его или её, было уже не разобрать. Её глаза, всё ещё затуманенные, смотрели на него с торжествующим вызовом. — Вот так, — выдохнула она хрипло. — Вот так играют с огнём, принц. Без чешуи. Только с кожей и костями. Деймон тяжело дышал, его грудь вздымалась под тонкой шелковой рубахой. В его фиолетовых глазах бушевала буря — ярость, недоумение и неукротимое, опасное желание. Риа намеренно потерлась о его бедра своими бедрами словно проверяя принца на стойкость. Она почувствовала его ответ — твёрдый, горячий натиск под тонкой тканью его штанов, упирающийся прямо в её лоно. Деймон резко вдохнул, его пальцы впились в её бёдра сквозь шёлк платья, оставляя на ткани морщины. — Наглая ведьма, — прохрипел он, и в его голосе смешались ярость и грубое восхищение. Он прижал её ещё сильнее к стене, так что холод камня просочился сквозь ткань ей в спину, а жар его тела обжигал спереди. Риа издала низкий, довольный звук где-то в горле. Она снова пошевелила бёдрами, медленно, намеренно растирая себя о его возбуждение. Шёлк её платья и тонкая ткань его одежды были жалкой преградой; она чувствовала каждый его дюйм, каждую пульсацию. — Стойкий, — прошептала она ему в губы, её дыхание горячее и прерывистое. — Но не незыблемый. Я чувствую, как ты дрожишь. Он ответил действием, а не словами. Одна его рука отпустила её бедро и вцепилась в подол её платья. Раздался резкий звук рвущегося шёлка — он не стал церемониться, просто задрал тяжёлую ткань, и стянул исподние штаны, обнажив её ноги, тонкую кожу внутренней поверхности бёдер. Холодный воздух коридора обжёг её кожу, но затем его ладонь, горячая и шершавая, прижалась к её голой коже, скользнула выше, к самому источнику тепла. Риа закинула голову назад, ударившись затылком о камень. Её глаза закрылись на мгновение, когда его пальцы нашли её сквозь тонкую ткань исподнего. Она была влажной, готовой, и её собственное тело предательски ответило на его прикосновение тихим стоном. — Вот что ты хотела? — его голос был хриплым, губы прижались к её шее, к месту, где пульсировала кровь. Он не ждал ответа. Его пальцы надавили, растирая её через ткань, вызывая дрожь по телу. — И что ты меня просто оттрахаешь? Просто несмотря на то что я сотворила неужели в тебе не осталось ни капли гордости? — Она обнажила зубы в то ли улыбке, то ли оскале. Деймон замер. Его пальцы, только что так уверенно двигавшиеся, остановились. Он оторвался от её шеи, и его фиолетовые глаза, затуманенные желанием, пронзили её взглядом, полным внезапной, леденящей ясности. —Гордость? — Он выдохнул слово с такой горечью, что оно, казалось, висело в холодном воздухе между ними. — Ты думаешь, у меня ещё осталась гордость после того, как ты сделала из меня посмешище для всего королевства? — Он медленно убрал руку из-под её платья, но не отпустил её, продолжая держать прижатой к стене. Его другое запястье всё ещё было в его хватке. — Я мог бы оттрахать тебя здесь, об стену, — сказал он тихо, почти ласково, и от этого его слова звучали ещё опаснее. — Я мог бы сорвать с тебя это чёрное платье и оставить тебя здесь, дрожащую и использованную, как последнюю шлюху. Это было бы... справедливо. — Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха. — Но ты права. Это было бы слишком просто. Слишком... обыденно. — он отстранился, и в его взгляде вспыхнул тот самый безумный, валирийский огонь. — Ты забрала у меня дракона. Ты думаешь, я удовлетворюсь тем, что просто заберу твою невинность в тёмном коридоре? Он резко отпустил её запястье. Риа едва удержала равновесие, сползая по стене, пока её ноги снова не коснулись пола. Разорванное платье бесстыдно открывало её ноги. Деймон отошёл на шаг, его дыхание всё ещё было тяжёлым, возбуждение явно выдавал силуэт под одеждой, но в его позе теперь была ледяная, собранная ярость. В коридоре было тихо, и шуршание её юбок по каменным плитам прозвучало как приговор. Когда она подняла на него лицо, в её глазах, тёмных и глубоких, как сама ночь, Деймон увидел не покорность, а хищное, необузданное желание. — У тебя ведь есть дочери, так? — её голос прозвучал вкрадчиво, с хриплым обертоном. — Это ведь они тебя спасли в тот раз... — Она сделала паузу, скользнув взглядом по его фигуре, и в этом взгляде была насмешка, смешанная с похотью. — И где, стесняюсь спросить, их мать? — Вальерика подалась вперед, почти касаясь лицом его бедер, так что её дыхание опалило ткань его штанов. Она знала, на какую территорию вступает, и наслаждалась каждым мгновением его оцепенения. — Не боишься, принц? — прошептала она, глядя на него снизу вверх. — Не боишься, что я расскажу всем, как ты зажимаешь какую-то служанку по углам? Как ты дрожишь от одного её прикосновения? Она замолчала, ожидая его реакции. Теперь инициатива была полностью в её руках, а его репутация и хваленое самообладание висели на волоске. Деймон застыл. Вся кровь, только что кипевшая от желания, отхлынула, оставив его лицо бледным и острым, как лезвие меча. — Встань, — этот шепот был тяжелее крика. В нём не осталось ни страсти, ни тепла — только голая, смертоносная мощь. Риа не шелохнулась. Она смотрела на него снизу вверх, и в её тёмных глазах расчетливая дерзость боролась с инстинктом самосохранения. Она попала в цель, и оба это знали. — Думаешь, нащупала слабое место? — Деймон медленно опустился на одно колено, уравнивая их в этом мрачном пространстве. Теперь его лицо было так близко, что она видела каждую напряженную жилку, каждый отблеск ярости в его зрачках. — Думаешь, имена моих дочерей и тень моей покойной жены дадут тебе власть надо мной? — Он взял её за подбородок. Его пальцы не давили, но ощущались холодными, как надгробный камень.— Лейна сгорела, пытаясь подарить мне сына, — слова падали тяжело, свинцово. — Её нет. А дочери — единственное чистое, что осталось в этом проклятом мире и во мне самом. — Его фиолетовые глаза вспыхнули потусторонним, драконьим огнем. — Если ты хоть раз... хоть раз посмеешь вплести их в свои грязные игры или просто произнести их имена своим лживым ртом... — он сделал паузу, и тишина в коридоре стала осязаемой. — Я найду твоего дракона. Я найду твой Север. И я сожгу всё, что тебе дорого, пока от твоего величия не останется лишь горький пепел на моем языке. Поняла? — Он резко разжал пальцы и поднялся, накрыв её своей тенью, словно крылом. — А что до слухов о «служанке»... — Деймон коротко, страшно усмехнулся. — Рассказывай кому угодно. Весь мир знает, что я порочен. Но весь мир также знает, что случается с теми, кто пытается надеть на дракона поводок. Он развернулся, не удостоив её даже взглядом на прощание. — Так ты все еще кутаешься в плащ безутешного вдовца, принц? — протянула Риа, медленно выпрямляясь. Она не спешила, разминая затекшие колени, и опустила взгляд в пол, будто погрузившись в глубокое раздумье. На ее губах играла едва заметная, почти сочувственная улыбка, которая жалила больнее любого оскорбления. — Теперь мне понятны твои реакции… Эта ярость, этот холод. Ты просто боишься, что живая женщина заставит тебя забыть мертвую, — Деймон уже был у двери, его спина казалась каменным изваянием. Казалось, он вот-вот выйдет, оставив за собой лишь шлейф угрозы. Но Риа в два бесшумных шага сократила дистанцию. Прежде чем он успел коснуться ручки, она бесцеремонно обхватила его талию со спины, прижавшись щекой к дорогому шелку его рубахи. Ее пальцы уверенно сплелись на его животе, чувствуя, как под тканью натянулись стальные мускулы. — Раз уж ты сам признал себя порочным… — прошептала она ему в лопатки, и ее дыхание прошило его насквозь. — Неужели ты настолько жесток, что оставишь девушку в таком состоянии? Ты разбудил во мне пожар, Деймон. Ты действительно думаешь, что можешь просто закрыть за собой дверь и оставить меня сгорать одну в этом пустом коридоре? Она чуть сильнее сжала руки, провоцируя, проверяя — обернется ли он, чтобы ударить, или чтобы окончательно сдаться. Деймон замер. Ее руки на его талии ощущались как раскаленные цепи. Секунду казалось, что он сейчас сорвет их с себя и отбросит Рию к противоположной стене, но вместо этого он медленно, пугающе спокойно накрыл ее ладони своими. Его пальцы были грубыми, мозолистыми от меча, и он сжал ее руки так сильно, что косточки хрустнули. — Ты не сгораешь, Старк, — его голос стал низким, вибрирующим, пробирающим до костей. — Ты просто хочешь проверить, насколько глубоко во мне сидит зверь. Хочешь увидеть, как принц превращается в чудовище. — он резко развернулся в ее кольце рук, не разрывая контакта, а наоборот — сминая ее в своих объятиях. Теперь она была прижата к двери, и его тело, массивное и жесткое, нависло над ней, лишая кислорода. — Порочность — это не только поцелуи в темных углах, — он наклонился к самому ее уху, обжигая мочку горячим дыханием. — Это готовность забрать всё, не оставив взамен ничего, кроме боли и памяти. Ты просишь меня не уходить? Ты просишь утолить твой голод? Его рука скользнула вверх по ее шее, пальцы зарылись в волосы, заставляя ее закинуть голову назад. В его глазах больше не было льда — там полыхало чистое, первобытное пламя, которое не имело ничего общего с любовью. Он не ждал ответа. Его губы, всё еще соленые от ее крови, накрыли ее рот в новом поцелуе — на этот раз не яростном, а тяжелом, властном, не оставляющем пространства для маневра. Риа ответила не сопротивлением, а полной, оглушающей капитуляцией. Она открыла рот под его натиском, позволила его языку захватить её, её собственные руки вцепились в его плечи, не чтобы оттолкнуть, а чтобы притянуть ближе. Её тело выгнулось навстречу, полностью отдаваясь этому поглощению. Когда он оторвался, её губы были влажными, распухшими, а в глазах стоял туман, сквозь который пробивался всё тот же вызов. — Хорошо. Но помни: когда дракон начинает кормиться, он не останавливается, пока не выжжет всё до костей. Ты готова стать пеплом, маленькая провокаторша? — Пепел, — выдохнула она, её голос был хриплым от поцелуя. — Или пламя. Не всё ли равно? Главное — гореть. Он издал низкий, одобрительный рык. Его руки скользнули под её разорванное платье, обхватив её округлые бёдра. Он поднял её, как перышко, и Риа обвила его талию ногами, чувствуя, как его возбуждение жжёт её даже сквозь слои ткани. Деймон не пошёл дальше по коридору. Он развернулся и, не выпуская её из объятий, спиной толкнул ближайшую дверь. Она поддалась с тихим скрипом. За ней оказалась не комната, а что-то вроде кладовой для утвари — тесное пространство, пахнущее пылью, воском и старой древесиной. Лунный свет пробивался сквозь узкое окно под потолком, выхватывая из темноты силуэты бочек и полок. Деймон зашёл внутрь и, не выпуская её, спиной захлопнул дверь. Полная темнота на мгновение поглотила их, а затем глаза привыкли, и Риа увидела его лицо — освещённое призрачным серебристым светом, с глазами, горящими, как угли. — Здесь, — прошептал он, и это было не предложение, а приговор. Он опустил её на ноги, но не отпустил. Его руки разорвали остатки шёлковой шнуровки на её груди. Ткань с шорохом соскользнула с её плеч, обнажая кожу, покрытую мурашками от холода и ожидания. Деймон откинул голову назад, издавая сухой, ломаный смешок, в котором слышалось торжество пополам с обреченностью. Его ладони, широкие и горячие, накрыли ее обнаженные плечи, сжимая их до белых пятен. В этой тесной каморке, среди запаха пыли и старого дерева, они казались единственными живыми существами в замершем замке. — Пепел так пепел, — выдохнул он ей в ключицу, и его зубы остро мазнули по нежной коже. — Ты сама выбрала этот костер, Старк. Не смей просить пощады, когда пламя станет невыносимым. Когда он сбросил тяжелый колет, оставаясь в одной лишь нательной сорочке из черного шелка, Риа увидела, как ткань облепляет его сухие, жилистые мышцы. Его исподние штаны, скроенные по фигуре для удобства в седле, подчеркивали его готовность к действию — хищную и бесстыдную. Он резко развернул ее спиной к себе, вжимая грудью в холодную шероховатую полку. Грохот упавшей жестяной миски разрезал тишину, как гром, но ни один из них не вздрогнул. Риа вздрогнула, сильнее вжимаясь грудью в шероховатую полку, когда почувствовала, как он избавляется от последних преград между ними. Таргариен действовал как захватчик: быстро, властно, не оставляя ей пространства для вдоха. Деймон бесцеремонно заставил её сделать шаг, высвобождая её ноги из плена тяжелой ткани платья. Оно упало к её ногам бесформенной кучей, оставив её в одних лишь тонких замшевых брэ. Эта деталь её гардероба — узкие, облегающие панталоны, подбитые мягким мехом для защиты в седле — окончательно свела его с ума. Это не был шелк столичных куртизанок; это была одежда воина, скрывавшая самое сокровенное. Деймон зарычал ей в затылок, его ладони накрыли её ягодицы, сминая замшу, прощупывая сквозь неё сильные, литые мышцы всадницы. Он подцепил край ткани у её бедер, и с резким, влажным звуком стянул их вниз, обнажая её полностью. Теперь она стояла перед ним — беззащитная в своей наготе, но гордая, как захваченная крепость. В лунном свете её кожа сияла, а на бедрах виднелись покраснения от его пальцев. Деймон замер на мгновение, ослепленный этим контрастом: её дикая, северная сила и эта беззащитная, нежная кожа, которую он только что присвоил себе. Затем настала его очередь. Деймон не стал распутывать сложные узлы на своих манжетах; он просто потянул ткань через голову, обнажая торс. В скудном лунном свете его кожа казалась высеченной из мрамора — сухие, жилистые мышцы перекатывались под конем, на груди белели старые шрамы от мечей и драконьего пламени. Его дыхание было тяжелым, сбитым, грудь вздымалась, почти касаясь её обнаженной спины. Он освободил свои бедра, стягивая тяжелую ткань вниз. Когда одежда упала к его ногам, он остался полностью нагим — воплощение первобытной, неистовой силы своего рода. Риа, прижатая к полке, кожей чувствовала, как от него исходит почти осязаемый, вулканический жар. Он сделал шаг вперед, лишая их последнего дюйма пространства. Теперь между ними не было ни нитки шелка, ни клочка кожи. Только живое тепло, запах пота, соли и той самой роковой неизбежности, которая вела их друг к другу с первой секунды встречи. Деймон обхватил её талию своими ладонями, и Риа вздрогнула от того, насколько горячим был его контакт после холода древесины. — Смотри на меня, — приказал он, хватая её за подбородок и заставляя повернуть голову. В узком луче лунного света его глаза казались магическими артефактами — серо-голубыми безднами, в которых тонуло всё его благородство. Он медленно подался вперед, заставляя её почувствовать всю тяжесть своего желания, всю глубину своей «порочности», о которой она так неосторожно напоминала. — Ты хотела видеть зверя? — прошептал он, и его свободная рука жестко легла ей на живот, притягивая таз еще плотнее. — Смотри внимательно. Это последнее, что ты увидишь перед тем, как ослепнуть. Риа не закрыла глаза. Она впилась взглядом в его лицо, в эти серые бездны, отражавшие лунный свет и её собственное отражение — дикое, разгорячённое, готовое. Он подался вперёд — медленно, с пугающей неотвратимостью. Когда он встретил сопротивление, его движение на секунду замерло. Деймон почувствовал, как она напряглась в его руках. — Риа… — его голос сорвался, в нём промелькнуло мимолётное, почти человеческое сострадание, смешанное с животным восторгом открытия. Она была первой, кто не склонился перед ним, и она же отдавала ему то, что невозможно вернуть. Он замер на пороге её последней тайны, ощущая неимоверную, обжигающую тесноту. Его руки, крепко держащие её бёдра, подрагивали от напряжения. Взгляд Рии, пригвождённый к его лицу, был тёмным, как грозовое небо над Винфеллом. Затем он толкнул — медленно, властно, с сокрушительной силой драконьего пламени. Внутри неё что-то отозвалось — тонкое, натянутое до предела, как струна древней арфы. И в следующий миг эта струна лопнула. Это не был звук, это был всплеск, горячий и резкий, отозвавшийся в самом сердце Деймона. Словно тончайший лед на весенней реке проломился под тяжестью шагов, пропуская под себя обжигающую бездну. Боль была острой, яркой, разрывающей. Она не закричала — она издала звук, похожий на сдавленный всхлип раненой птицы, и её голова бессильно упала ему на плечо. Деймон почувствовал, как по его коже потекла горячая, живая влага — её жертвенная кровь, смешивающаяся с его жаром. Он замер, заполняя её до краев, чувствуя, как её тело пульсирует вокруг него, принимая, обволакивая, содрогаясь от шока. Это не было разрушением. Это было открытием врат. — Дыши, — прохрипел он ей в самые губы, и его собственный голос дрожал от первобытного восторга. — Дыши со мной, волчица. Он чувствовал, как эта боль в ней начинает плавиться, превращаясь в тягучее, тяжелое золото удовольствия. Она больше не была закрытой книгой; она стала его территорией, его алтарем, на котором он только что принес в жертву её прошлое. Риа подняла на него взгляд — затуманенный, полный слез и неистового, дикого торжества. Она сжала его внутри себя — властно, судорожно, словно само её естество признало в нём своего господина и свою погибель. — Вот он, — прошептал он, его губы коснулись её уха. — Зверь. Чувствуешь? Затем он начал двигаться. Не с нежностью, а с яростной, всепоглощающей силой, как будто хотел стереть её в порошок, втереть в пыль этой кладовой. Каждый толчок отзывался глухим стуком её тела о полку, смешивался с хриплым, прерывистым дыханием обоих. Северянка снова откинула голову назад, её волосы рассыпались по его плечу. Боль постепенно переплавлялась во что-то иное — в жгучую, всепоглощающую волну ощущений, которые поднимались из самого её нутра. Она отвечала ему движением бёдер, встречая каждый его толчок, требуя больше, глубже, жёстче. — Да, — вырвалось у неё, больше похожее на стон, чем на слово. — Чувствую... Всё чувствую. Его рука на её животе сжалась сильнее, прижимая её к себе, а другая отпустила её подбородок и вцепилась в её бедро, помогая задавать ритм. Он погружался в неё с животной интенсивностью, каждый раз достигая самой глубины, заставляя её тело содрогаться от шока и нарастающего, неконтролируемого удовольствия. Воздух в кладовой стал густым от их дыхания, от запаха кожи, пота и чего-то первобытного, дикого. В этот момент, среди пыли и тесноты кладовой, Деймона прошило осознание, более острое, чем клинок из валирийской стали. Это была не просто похоть, и даже не ослепляющая ярость, которая гнала его по коридорам. Он нутром чуял — на самом первобытном, клеточном уровне, — что эта медвежья волчица, вцепившаяся в него мертвой хваткой, и есть его истинная погибель. И его единственное спасение. Она развязала против него войну, она попрала его гордость, но именно это сделало её единственной женщиной, способной выдержать его пламя. Деймон зарылся лицом в изгиб её шеи, вдыхая запах её кожи — смесь морозного воздуха, пороха и чего-то дикого, северного. Его прошиб озноб. Он никогда никого не желал с такой сокрушительной, почти болезненной силой. Это было узнавание: хищник нашел свою пару. — Ты... — выдохнул он, и его голос сорвался, превращаясь в хрип. — Ты даже не представляешь, какую бездну вскрыла. Его руки теперь двигались иначе. В них всё еще была сила, но появилась пугающая, отчаянная жадность. Он не просто брал её — он пытался врасти в неё, стереть границы между кожей и доспехом, между Севером и пламенем Дракона. Риа почувствовала, как изменился ритм его сердца, бьющегося о её спину. Это больше не был поединок врагов. Это было столкновение двух стихий, которые ждали этой встречи столетиями. Она обернулась через плечо, ловя его безумный взгляд, и увидела в серых глазах не только голод, но и признание. — Тогда не останавливайся, — прошептала она, и в её голосе звенела сталь, закаленная в огне. — Сожги меня. Стань моим концом, а я стану твоим... Деймон ответил коротким, гортанным звуком, в котором смешались боль и триумф. Он больше не сдерживался. Каждое его движение теперь говорило об одном: он нашел то, что искал во всех битвах и во всех постелях королевства. И теперь он скорее позволит миру рухнуть, чем выпустит эту женщину из рук. Его движения стали не просто яростными, а какими-то... одержимыми. Он вгонял себя в неё с такой силой, что полки дрожали, а пыль с них осыпалась серебристым дождём в луче света. Но в этой жестокости теперь проступила странная, почти болезненная интенсивность. — Проклятая ты, — вырвалось у него хрипло, его лоб прижался к её плечу. Пот стекал по его вискам. — Проклятая, северная ведьма. — Он одной рукой обхватил её за горло, не сдавливая, а просто держа — жест обладания, дикий и первобытный. Его пальцы чувствовали бешеный пульс под её кожей. — Ты... ты как буря, — прошептал он, и его губы коснулись места, где бился её пульс. — Ты врываешься и сметаешь всё. Даже память. Он зарылся лицом в её распущенные волосы, вдыхая её запах — дым, холодный ветер и что-то неуловимо дикое, что не имело ничего общего с духами и шелками Королевской Гавани. И тогда его ритм изменился. Он стал глубже, медленнее, но от этого ещё более неумолимым. Каждое движение было теперь не просто утолением желания, а каким-то признанием. Признанием того, что эта женщина, его враг, разбудила в нём не только зверя, но и что-то давно забытое, похороненное под слоями скорби и долга. Риа почувствовала это изменение. Её собственное тело ответило на него волной такого сильного, сокрушительного удовольствия, что у неё потемнело в глазах. Она закричала, глухо, сдавленно, её ногти оставили глубокие царапины на дереве. Деймон ответил на её крик низким, протяжным стоном, который вырвался из самой глубины его груди. Он вогнал себя в неё в последний, сокрушительный раз, и его тело напряглось, затрепетало в финальном спазме. Горячая волна наполнила её, и он, всё ещё держа её за горло, прижал к себе так сильно, словно боялся Она чувствовала его обжигающий жар драконьего семени и инстинктивно сжала его внутри, рвано дыша, чувствуя его хватку на своем горле. Риа запрокинула голову, её зрачки расширились, поглотив остатки радужки. И тогда она заговорила. Это не были слова страсти. Это был речитатив, хриплый, рваный шепот на языке, который пах вечным льдом и кровью на снегу. Деймон, знавший наречия Эссоса и высокую валирийскую латынь, не узнавал ни одного звука. Имена богов, древних и голодных, соскальзывали с её распухших губ, заставляя воздух в тесной каморке вибрировать. Она призывала силу самого Севера, обращаясь к теням, которые были старше любых королей. — Что ты шепчешь? — прохрипел он, вжимая её в полку так, что дерево жалобно затрещало. Его пальцы на её шее дрогнули. Он чувствовал, как под кожей Рии пульсирует не просто кровь, а чужая, неопознанная мощь. Она инстинктивно сжимала его внутри, удерживая в себе его семя и его силу, словно совершала алхимический обряд. В этот миг она не была служанкой или проигравшей — она была жрицей собственного дикого культа. — Мои боги... — выдохнула она, и в её взгляде мелькнуло что-то пугающе ясное. — Теперь они знают твой вкус, принц. Деймон ощутил, как по позвоночнику пробежал холод. Он только что не просто разделил с ней ложе — он заключил сделку, условий которой не знал. Риа выдохнула, пошатываясь и по бедрам стекало его семя и ее собственная кровь. Он медленно отпустил её горло. Его пальцы оставили на её коже красные, отчётливые следы, которые позже превратятся в синяки. Деймон отступил на шаг, его дыхание всё ещё было тяжёлым, тело напряжённым, но в его глазах бушевала уже не только страсть, а нечто более глубокое — осознание, граничащее с тревогой. Риа, освобождённая, едва удержалась на ногах. Её спина скользнула по шероховатой поверхности полки, и она опустилась на колени на холодный каменный пол. Тёплая жидкость, смесь его семени и её крови, стекала по внутренней стороне её бёдер, оставляя на коже липкие, тёмные дорожки в лунном свете. Она подняла на него взгляд снизу вверх. Её карие глаза, ещё несколько минут назад затуманенные страстью, теперь были ясными, пронзительными, как лезвие. На её губах не было ни улыбки, ни оскала — только спокойная, почти отстранённая серьёзность. — Сделка заключена, — тихо сказала она, и её голос звучал хрипло, но твёрдо. — Ты получил то, что хотел. А я... я получила то, что нужно. Деймон молча смотрел на неё, его фигура, освещённая косым лучом луны, казалась огромной и мрачной в тесном пространстве кладовой. Он потянулся к своей сброшенной на пол накидке, чёрной, как ночь. Не надевая её, он бросил ткань к её ногам. — Прикройся, — бросил он отрывисто, и в его голосе не было ни нежности, ни презрения — только холодная констатация факта. — И убирайся отсюда, пока слуги не начали свои обходы. Он повернулся к двери, его спина снова была к ней, но теперь в его позе читалась не ярость, а глубокая, тяжёлая задумчивость. Вальерика переодевалась лихорадочно, почти зло, преодолевая ватную слабость в ногах и тупую, пульсирующую боль внизу живота. Каждое движение отзывалось внутри резким напоминанием о том, что произошло в темноте кладовой. Горячая жидкость — его клеймо, его дар и проклятие — продолжала мазать бедра, напоминая о том, как глубоко он в нее проник. Она уже натянула свои грубые походные штаны и затягивала шнуровку, когда по загривку прошел знакомый разряд. Воздух на балконе изменился, став тяжелым от запаха озона и разогретого металла. Она медленно обернулась. Деймон стоял в тени дверного проема, прислонившись к косяку. Его вид был небрежным, но взгляд — немигающим и хищным, как у дракона, стерегущего свою добычу. Он смотрел на её бледное лицо, на покусанные губы, на то, как она пытается вернуть себе прежний облик суровой северянки. — Пришел проводить? — выдохнула она, и в её голосе, вопреки слабости, снова зазвенел лед Скайрима. Она не собиралась показывать ему, как сильно дрожат её руки. Деймон молчал, и это молчание было весомее любых слов. Он видел пятна на её ногах, которые она пыталась скрыть, видел её боль — и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на мрачное удовлетворение пополам с яростью. — Я пришел убедиться, что ты действительно уходишь, — его голос был низким рокотом. — Потому что если ты останешься еще на час, я запру тебя в самой глубокой башне. Не как служанку. А как ту, кто украла часть моей души и посмела назвать это «игрой с огнем».Он сделал шаг из тени, и лунный свет подчеркнул его резкие черты.— Мои боги не знают твоих, волчица. Но теперь они требуют твоего присутствия. — Я никогда не была просто волчицей, — бросила она, и в её голосе прорезался металл. Риа выпрямилась, игнорируя слабость в теле, и посмотрела ему прямо в зрачки. — Или ты думал, что Игниисар склонился передо мной из вежливости? Деймон застыл. Тень узнавания и шока исказила его лицо. В одно мгновение он преодолел расстояние между ними, вцепившись пальцами в её плечи. Его дыхание обжигало, а в распахнутых глазах металось безумие. — Ты из наших? — прохрипел он, почти встряхивая её. — Таргариен? Веларион? Откуда в тебе кровь Древней Валирии, северянка?! Риа посмотрела на его перекошенное лицо и хрипло, надтреснуто рассмеялась. В этом смехе не было радости — только горькое торжество существа, которое стоит выше любых династий. Она покачала головой, слизывая с губы капельку его засохшей крови. — Нет, глупец... Всё гораздо древнее твоих родословных. — Она подалась к его уху, и её голос упал до вибрирующего шепота, от которого у Деймона поползли мурашки по коже:— Я родилась Драконорожденной. Но не так, как вы привыкли об этом петь в своих хрониках. Я не просто езжу на них, Деймон. Я могу выпить саму их суть. Забрать душу дракона, превратив её в свой крик. Именно поэтому ты так дрожишь рядом со мной. Твой внутренний зверь чует во мне не всадницу, а ту, кто может его поглотить. Слова Рии повисли в ночном воздухе, как едкий дым после удара молнии. Деймон застыл, и его лицо исказилось не просто гневом, а первобытным ужасом, смешанным с глубоким физическим отвращением. Риа лишь усмехнулась, закидывая на плечо походную сумку. Он отшатнулся, словно её признание было ядом, впрыснутым прямо в его вены. — Ведьма, — прошипел он, и это слово вырвалось с такой силой, что, казалось, обожгло ему губы. — Проклятая пожирательница душ! — Его рука инстинктивно дернулась к бедру, ища эфес меча, но пальцы лишь впустую сжались в воздухе. В его серых глазах бушевал шторм: ярость от того, что его использовали, и леденящий страх перед тем, что именно произошло в той кладовой. Деймон осознал: он не просто разделил постель с женщиной — он отдал часть своей сущности существу, которое питается его родом. — Ты... ты забрала его? — его голос сорвался на хриплый, надтреснутый шёпот. — Когда убила Караксеса? Это то, что ты выдыхала там, в темноте? Проводила свой тёмный обряд, пока я... пока я был внутри тебя? Риа не отвела взгляда. Она стояла прямо, превозмогая слабость, и в её карих глазах мерцал тот самый древний, чужой огонь. Она — Довакин, Драконорожденная, чья душа — это душа дракона в теле смертной. Она поглощает их жизненную силу и знания. — Не душу, — поправила она тихо, но каждое слово било точно в цель. — Его мощь. Его «Голос». Его ярость. Теперь это — часть меня. И та связь, которую ты чувствуешь, Деймон, — это не влечение. Это резонанс. Твоя кровь узнаёт во мне то, что когда-то было её частью. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. По его лицу пробежала судорога. — Ты осквернила память моего дракона. Ты осквернила меня! — выдохнул он. Для Таргариена, чья связь с драконом священна, её слова были высшим богохульством. — Ты не просто убила его, ты съела его. И теперь ты носишь это в себе... вместе со мной. Деймон посмотрел на неё так, будто видел перед собой демона, принявшего облик желанной женщины. — Пфф, «осквернила»! Скажешь тоже, — она картинно закатила глаза, разбивая пафос момента коротким, почти беззаботным смешком. Риа шагнула к нему, игнорируя его колючий взгляд и напряжение, от которого воздух, казалось, вибрировал. — Ты слишком жалеешь себя, принц. Но ты куда сильнее, чем пытаешься казаться в своей скорби, — проговорила она, и её пальцы, всё еще сохранившие его тепло, мягко, почти игриво коснулись его серебряных волос. Она аккуратно заправила выбившиеся пряди ему за ухо, приводя его в порядок с несвойственной ей нежностью. Её губы тронула искренняя, непривычно теплая усмешка. В глубине тёмных глаз на миг промелькнул девичий восторг — чистый, почти детский и пугающе невинный для той, кто только что говорила о пожирании душ. — Знаешь... ты первый мужчина, с которым я... действительно потеряла голову, — призналась она тихо. Риа на мгновение уткнулась носом в его скулу, вдыхая его запах, смешанный с запахом гари и ночи. — Я привыкла к битвам, Деймон. Каждый день — как на войне, плечом к плечу с отцом. Я была мужчиной в юбке, воином, у которого яиц побольше, чем у половины твоих лордов... — Она замолчала, прикрыв глаза, и её голос стал совсем мягким, почти неузнаваемым:— Но с тобой... только на эти несколько часов... я почувствовала, что можно быть просто девчонкой. Маленькой и слабой. Спасибо за это, принц. Её прикосновение, внезапно мягкое и почти детское, на мгновение выбило почву у него из-под ног. Гнев в его глазах дрогнул, сменившись растерянностью, а затем — чем-то глубоким и пугающе уязвимым. Деймон не отпрянул. Он замер, позволяя её пальцам усмирять свои растрепанные волосы, позволяя ей прижиматься к нему так доверчиво, будто не она минуту назад грозила ему богами Скайрима. — Маленькой девчонкой? — эхом отозвался он, и в его шепоте горькая ирония сплелась с затаенной нежностью. — Ты, призывающая древних духов и пожирающая души моих сородичей... девчонка? — Его кулак медленно разжался. Он не обнял её в ответ, но и не оттолкнул, просто стоял, впитывая её тепло сквозь тонкую ткань. Запах Рии — дикий, северный, смешанный с порохом и его собственным клеймом — теперь казался ему единственным реальным ориентиром в этом безумии.— Ты — самое опасное и самое нелепое, что случалось со мной с тех пор, как Лейна ушла в огонь, — выдохнул он, и это прозвучало как капитуляция. — Я не знаю, что мне с тобой делать... — Он наконец посмотрел ей прямо в глаза. Ужас отступил, оставив после себя лишь выжженную усталость и странное, нежеланное понимание. — Ты говоришь о связи. О резонансе крови. Что это значит, Риа? — он сжал её плечо, на этот раз почти осторожно. — Что это значит для меня, чей дракон теперь живет в тебе? И что это значит для тебя, когда ты пересечешь море? — Посмотрим, куда нас приведет этот путь, мой сереброволосый принц, — проговорила Риа, оставляя на его щеке мимолетный, обжигающий поцелуй. В этом жесте не осталось ярости — только обещание и странное, дикое тепло, которое на миг согрело застывшее лицо Деймона. Он не успел ответить: тяжелый, утробный рев Игнисара расколол ночную тишь, как удар молота по наковальне. Каменные плиты под ногами Деймона отозвались мелкой дрожью, пробуждая в его крови древние инстинкты наездника. Он резко обернулся на звук, но рука сама, вопреки воле, крепче сжала локоть Рии, удерживая её еще на одно мгновение. — Твой зверь не терпит ожидания, — произнёс он. Голос снова стал холодным, отстранённым — Деймон спешно накидывал на себя привычный плащ надменного принца. Но его пальцы, впившиеся в её кожу, выдавали его: они были горячими и судорожно напряженными. Риа ответила улыбкой — мимолетной, почти призрачной. Она не пыталась вырваться. Напротив, её ладонь накрыла его пальцы, закрепляя это прощальное касание. — Он терпелив, — тихо отозвалась она. — Но его терпение, как и моё, имеет предел. Второй раскат грома ударил совсем рядом. Огромный силуэт Игнисара, окутанный ночной дымкой, на мгновение затмил луну, накрыв балкон крылатой тенью. Воздух заложило от мощного взмаха перепончатых крыльев. Риа плавно высвободилась. Она отступила к самому краю парапета, позволяя ледяному ветру трепать свои волосы и полы накидки. В её глазах снова зажегся тот невыносимый, дикий блеск, который когда-то заставил Деймона забыть о всякой осторожности. — До встречи, Деймон Таргариен, — бросила она через плечо. В её голосе звенел вызов, замешанный на первобытной силе. — Ты найдешь меня, когда твоя кровь окончательно затоскует по моему огню. Прежде чем он успел подобрать слова — а любые слова сейчас казались жалкими, — она шагнула в пустоту. Деймон рванулся к краю, перехватывая дыхание. Снизу донесся свист разрезаемого воздуха и победный, торжествующий клич дракона, уносящего Драконорожденную прочь от стен Королевской Гавани. Деймон замер на балконе, вцепившись в ледяной камень парапета. Он провожал взглядом угасающую в предрассветной мгле тень, пока последний взмах крыльев Игнисара не растворился в тумане над Черноводной. Воздух вокруг стал тяжелым, влажным, пропитанным солью и вечным запахом гари — густым духом Королевской Гавани. Но внутри него бушевал совсем другой жар. Это не было обычным послевкусием страсти; это было глубокое, пульсирующее беспокойство. Её шепот, её дерзкое «мой сереброволосый принц» — в этих словах насмешка сплеталась с нежностью так тесно, что у него до сих пор перехватывало дыхание. Ведьма. Пожирательница душ. Драконоржденная. Пальцы Деймона скрежетнули по камню. Она не просто убила Караксеса — она впитала его суть. Она впустила его дракона в себя, а он… он впустил её. Впустил глубже, чем позволял кому-либо прежде, под самую кожу, туда, где рождается воля. Где-то в недрах Красного Замка гулко пробили колокола, возвещая рассвет. Впереди был день, полный пустых совещаний, лицемерных улыбок лордов и бесконечного ожидания новой свадьбы. Весь этот мир интриг вдруг показался ему выцветшим холстом по сравнению с той неистовой бурей, что только что бушевала в тени кладовой.Он коснулся лица, ощущая на губах призрачный вкус её кожи. На его руках, на шелке рубахи всё еще жил её след — резкий аромат сосны, холодного Севера и дикой, первобытной силы. — Посмотрим, куда нас приведёт этот путь, — негромко повторил он её слова, пробуя их на вкус в пустом, светлеющем воздухе. Впервые за долгие месяцы ледяного оцепенения и траура в его груди что-то шевельнулось. Это не было прощением или покоем. Это было живое, острое и смертельно опасное любопытство. Дракон внутри него, лишенный крыльев, внезапно почувствовал зов той, кто теперь хранила его пламя. Деймон бесшумно вошёл в детскую. Девочки мерно посапывали, плотно укутанные в одеяла — слуги уже давно уложили их спать. В мягком полумраке их лица казались совсем крошечными и безмятежными, а светлые кудряшки разметались по шёлковым подушкам. Он замер у порога, не смея подойти ближе. Они не знали и не должны были знать, что творил их отец этой ночью. Годы супружества он был образцовым мужем: ни разу не изменил их матери, задавив в себе былую порочность ради семейного покоя. Он искренне старался стать «хорошим человеком», выстраивая свою жизнь по лекалам чести и долга. Но сейчас, глядя на дочерей, он кожей чувствовал, как эта маска треснула. Оковы добродетели, которые он добровольно надел на себя, рассыпались в прах от одного прикосновения северной ведьмы. Смерть жены оставила в нём пустоту, которую он пытался заполнить святостью, но эта ночь вернула его к истинной сути — яростной, тёмной и непокорной. Он стоял на пороге, не решаясь нарушить тишину детской. Лёгкий свет раннего утра пробивался сквозь ставни, ложась золотистыми полосами на спящие фигурки его дочерей. Их дыхание было ровным и безмятежным — мир, в котором не существовало ни ведьм, ни убитых драконов, ни отцов, теряющих голову от прикосновения чужих губ. Деймон медленно подошёл к кровати, опустился на колени на мягкий ковёр. Его пальцы, ещё помнившие жар кожи Рии, дрогнули, прежде чем он осторожно поправил одеяло на плече младшей. Лейна. Его Лейна была тихим закатом. Спокойной гаванью. Её любовь была тёплым шёлком, укутывающим его самые острые углы, смиряющим его бурный нрав. С ней он старался быть лучше. Он становился лучше. Она никогда не требовала от него быть кем-то иным — только тем, кем он мог быть в её присутствии: верным мужем, нежным отцом. А Вальерика… Риа. Она была бурей на рассвете. Внезапным ударом молнии в кромешной тьме. Её прикосновения обжигали, её слова резали, её присутствие вскрывало все те старые шрамы и дикие желания, которые он так тщательно закапывал с тех пор, как дал клятву Лейне. С ней он не становился лучше. Он становился собой — тем самым Деймоном, которого он сам боялся: порочным, яростным, ненасытным. Он зажмурился, и по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза, оставив темное пятно на одеяле. — Прости меня, — сорвалось с губ в пустоту детской. Это была просьба о прощении, адресованная и спящим детям, и тени Лейны. — Я больше не знаю, кто я. Деймон поднялся, чувствуя непривычную слабость в ногах. Он бросил последний взгляд на комнату. Тишина здесь была его благословением, которое он только что предал, и его проклятием, которое он больше не мог нести. Сон не шел. Деймон медленно обходил замок, пока рассветные тени удлинялись на каменных полах. Ноги сами привели его к покоям нелюбимого племянника. Эймонд выглядел пугающе. Он был бледнее обычного, почти прозрачный в неверном утреннем свете. Его грудь вздымалась рвано, дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы. Тот страшный удар, который он пропустил в схватке с Медвежьей волчицей еще до того, как сам Деймон скрестил с ней клинки, не прошел бесследно. Рассеченный затылок скрывал под бинтами изуродованную плоть. Удар повредил нервы, и теперь Эймонд тонул в тумане: он потерял часть памяти, а вместе с ней — и остатки своего холодного рассудка. Его тело, когда-то точное и смертоносное, теперь не слушалось его, лишенное прежней координации.Деймон остановился у изножья кровати, глядя на то, что осталось от гордого принца. — Как он? — голос Деймона прозвучал непривычно глухо. Служанка, сосредоточенно менявшая влажные от пота простыни под молодым принцем, вздрогнула от неожиданности. Она низко склонилась, не смея поднять глаз на дядю принца. — Ваша милость… он не приходит в себя, — прошептала служанка, так и не решившись поднять глаз. — Лекарь говорит, удар был страшной силы. Кость выдержала, но внутри… будто всё выгорело. Он то впадает в забытье, то кричит, не узнавая никого. Пытается встать, но тело его больше не слушается. Деймон медленно подошел к постели. В слабом, дрожащем свете свечей лицо Эймонда казалось восковой маской, почти прозрачным. Единственное веко подрагивало, выдавая лихорадочный, болезненный сон. На повязке, стягивающей затылок, проступило зловещее пятно — смесь засохшей крови и сукровицы. Принц молча созерцал это зрелище. Эймонд — всегда язвительный, острый как клинок, раздутый от амбиций и зависти… Теперь он превратился в разбитый сосуд, из которого по капле вытекал разум. И сделала это она. Та самая женщина, чье тело еще несколько часов назад изгибалось под его собственным. — Он говорил что-нибудь? — голос Деймона прозвучал глухо, словно доносился из глубокого колодца. — Только… только одно, ваша милость, — служанка замялась, едва шевеля губами от страха. — Он бормочет «Вальерика Старк». Снова и снова. То захлебывается ненавистью, то… будто молит о пощаде в ужасе. Деймон почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной разряд. Даже там, за гранью безумия, в развалинах своего рассудка, Эймонд был одержим ею. Она не просто победила его в бою — она выжгла свое имя на его подкорке. — Продолжайте уход, — бросил Деймон, уже разворачиваясь к выходу. Его плащ тяжело взметнулся, отсекая свет свечей. — И забудьте это имя. Если я услышу, что кто-то в замке повторяет его вслед за принцем… пеняйте на себя. Поняли? Он вышел в коридор, и тяжесть в груди стала почти невыносимой. Вальерика не просто забрала его дракона — она калечила его семью, превращая принцев в тени, а его самого — в соучастника этого медленного разрушения.