Часть 1

При виде первых гражданских, сходивших с челнока, Азирафеля захлестывала гордость. Он стоял, расправив плечи и высоко подняв подбородок, глядя, как процессия змеей выползала на поверхность. Люди любопытно щурились под безжалостными солнечными лучами. Не спасал даже защитный купол над их головами — после двух месяцев, проведенных в герметичной, наполненной сжатым гелем капсуле, защищавшей человеческое тело от расщепляющей атомы силы гиперпространственного двигателя корабля, у любого неизбежно развивалась чувствительность к свету. Азирафель знал это даже слишком хорошо. Он сам прибыл сюда точно так же. Иного способа преодолеть двадцать восемь миллиардов миль за одну человеческую жизнь и выжить просто не существовало. По крайней мере, пока. Назвать этот опыт приятным было никак нельзя, но, впрочем, вершить историю вообще редко бывает приятно. Окидывая взглядом обширную равнину, Азирафель поражался тому, что жизнь уже начинала процветать здесь, в месте еще более пустынном, чем бескрайние участки Земли, где на протяжении веков не росло ни единого зеленого листочка. Все эти территории, где когда-то бурлила цивилизация, нынче стали настолько негостеприимными, что даже библейские полчища саранчи, когда-то собиравшиеся в темные тучи и хищно обрушивавшиеся на перелетных птиц, сбившихся с пути в жаре и смоге, теперь огибали их стороной. Власти предержащие делали все возможное, чтобы обратить вспять последствия того, что они же позволяли корпорациям творить с миром со времен промышленной революции, но алчность такой силы уже невозможно было компенсировать. Когда стало ясно, что свернуть с уже проторенного пути не получится, они поступили так, как делали всегда: закрыли глаза и подставили ладони. Они наслаждались благами, пока обычные люди расплачивались за последствия их решений. Кошельки тяжелели, мир сжимался. Постепенно пустыня расползалась все дальше на север и юг, растения гибли, все расширяя мертвую зону вокруг экватора. Несмотря на усилия экологов, ученых, инженеров и меценатов, у которых, впрочем, было больше денег, чем искреннего беспокойства, пригодная для жизни часть планеты с каждым годом уменьшалась, а человечество, все прибавляя в численности, втискивалось во все более тесное пространство. Города росли ввысь, но не могли перегнать смог. Даже жирные политики с набитыми как у откормленных свиней брюхами жили в вечных сумерках, под солнцем, будто вылинявшим до серого цвета из-за загрязнения, дыма и пепла от пожаров, с которыми больше никто даже не пытался бороться. Все выше и выше; здания росли до тех пор, пока металл и камень стали уже не в состоянии поддерживать очередной этаж, плотно набитый телами. Пока не исчезла возможность карабкаться дальше вверх. Логично, что в итоге им пришлось додуматься до того, как летать. Конечно, существовали станции. Базы. Искусственные атмосферы и сбоящие системы жизнеобеспечения, и работа, которая могла с равным успехом или прокормить, или убить. Всего лишь заплатки на мире, где людей было больше, чем места для них. Первый гиперпространственный двигатель изобрели за столетие до того, как удалось поместить человека на оснащенный таким устройством корабль. Это не остановило ученых в планировании будущего, которого им не суждено было увидеть. Ближайшие планеты с пригодной для дыхания атмосферой оставались на расстоянии целой жизни, и долгое время каждая обезьяна, собака или кролик, запущенные в стратосферу, обращались в пыль в тот момент, когда корабль со скрежетом тормозил в миллионе световых лет от Земли. И все же они умудрились отправить терраформирующую платформу на другой конец Вселенной. Запустили ее, как камешек по воде, через пространственно-временную складку, начинающуюся у WHL0137-08, и остановили в самом центре галактики Арки Восхода — всего в двадцати метрах от изначально заданной точки. С того момента технология работала автономно. Отслеживала солнечные циклы и температуру поверхности. Настраивала ритмы дней и месяцев, определяла сезоны, рассчитывая, как достичь условий, максимально приближенных к земным. Засевала почву и собирала конденсат в плотные облака, которые проливались дождем на иссушенную землю и пробуждали к жизни юную зелень. Столетие мирного, непрерывного роста. Пока шесть месяцев назад Азирафель и еще сотня стражей не выбрались из своих капсул, как армия изгоев из второсортного кино, и не воткнули свой флаг в плодородную теперь уже землю. Землю, которую предстояло возделывать команде, словно бы сошедшей со страниц учебника истории. Точной копии американцев начала двадцатого века. Безработные. Необразованные. Истощенные. Азирафель видел это по очертаниям их тел, по тому, как они поправляли выданные Компанией вещевые мешки на острых плечах. Даже два месяца, проведенные в насыщенной питательными веществами среде, не округлили их животы и не вернули румянец на щеки. Они были измождены, худощавы, и хотя кожа их была чистой после дезинфекционных душей на борту корабля, одежда все еще хранила гадкие следы жизни на обочине цивилизации. И все же в их движениях было достоинство. Тот самый оптимизм, что сквозил в осанке и самого Азирафеля. Впрочем, он бы солгал, сказав, что его настрой не омрачался тревожной тенью. Технология, окружавшая их защитным куполом, была, конечно, передовой. Сто лет назад. А за пределами этого подобия Эдемского сада светило солнце, способное изжарить любого живьем быстрее, чем тот успеет перебрать четки. Эарендел. Утренняя звезда. Астрономы, впервые запечатлевшие ее в виде багровой полоски между галактиками много лет назад, действительно уловили суть. Поверхность планеты, по которой лучи Эарендела ежедневно проходились от горизонта до горизонта, вне всяких сомнений была настоящим адом. Когда неуверенные шаги приблизились, Азирафель загнал тревогу поглубже и встал еще ровнее. Шаги, которые всего через несколько коротких недель зазвучат в унисон. Хорошо отаженный механизм, готовый сделать то, с чем не справилась терраформация. Длань Господня. Так их называла Компания. И, пожалуй, не ошибалась, учитывая, что им предстояло творить жизнь из ничего. Создавать безопасное убежище для человечества после того, как привычный им мир был практически истощен. Когда приблизился первый гражданский, Азирафель приложил кулак к сердцу. Салют проделанному ими пути и предстоящей работе. И, не в последнюю очередь, их личной жертве. Восьмидесяти центам с каждого заработанного доллара, которые отправятся их матерям и отцам, или братьям, или сестрам. Ребенку. Тете. Кому-то, кто все еще пытался выжить на Земле, где работа либо была автоматизирована, либо перешла к ИИ. В последний раз, когда уровень безработицы был таким же высоким, Дюк Эллингтон и Кэб Кэллоуэй выступали в «Коттон-клубе». Теперь он покоился на дне Атлантики, как и все восточное побережье. Тем больше было причин тянуться к звездам, — так считал Азирафель. Бараки, в которых уже начала исчезать голова колонны, тоже были словно бы выдернуты со страниц учебника истории. Плотные белые палатки выстроились в ряд, словно зарубки на теле долины. В каждой по пятьдесят коек, у изголовья — вещевые ящики со скатанными матрасами и униформой, которую придется туго подпоясывать ремнем, прежде чем ее хозяева наберут достаточно веса, чтобы она держалась на них сама. Конечно, была и столовая. И душевой блок, и медицинская палатка, и ряд компостных туалетов, пахнувших гораздо лучше, чем можно было бы себе представить. А за всем этим — здание с настоящим фундаментом и стенами, пусть и тонкими, и в одном из его концов была дверь, а на двери — табличка с именем Азирафеля. Не каждый страж удостаивался имени на двери. Не каждому даже выделялась отдельная комната. Азирафель усердно трудился ради этой таблички и все равно бóльшую часть времени ощущал себя жвачкой, прилипшей к подошве ботинка своего начальства. Все те качества, которые мать с детства ему внушала как добродетели настоящего мужчины, в Компании сделали его мальчиком для битья, что, собственно, и стало одной из главных причин, по которой он записался на челнок одним из первых. По его мнению, первой внеземной колонии человечества не помешало бы немного доброты. Если чему-то и можно было научиться у прошлого, так это тому, что происходит, когда люди о ней забывают. Когда последний гражданский сошел с челнока на площадку, Азирафель последовал за ним в упорядоченный хаос процедуры приема. Там его встретили извивающиеся очереди и столы, за которыми сидели суровые люди, уткнувшиеся в свои планшеты вместо того, чтобы поднять взгляд на собеседника. И дезориентированные гражданские, после перелета через гиперпространство еще явно не способные удержать в головах указания — судя по тому, как они двигались в этих очередях. Многие из них уже самовольно заняли койки где придется. В бараках царила путаница из неуклюжих длинных конечностей. Сгорбленные буквой С люди лежали прямо на полу. При взгляде на их страдания у Азирафеля сочувственно сжималось сердце. Он хорошо помнил эти ощущения. Он путешествовал на челноках и хопперах с младенчества, но и это не подготовило его к полноценной телесной ломке после гиперпрыжка. Люди не созданы для таких путешествий. Даже в теплой капсуле с высокотехнологичным гелем (он предпочитал называть его именно так, потому что понятия не имел, как это на самом деле работало) ему пришлось нелегко. Когда он очнулся в камере, все еще с жидкостью в легких, чувство было такое, словно он пережил худшую попойку в мире. А потом чуть не утонул в озере, полном отбросов. Хорошо еще, что в первые минуты он вообще не мог пошевелиться, потому что внутри он паниковал. Его душа металась и кричала, а единственным ориентиром был монитор сердечного ритма над головой, заботливо оповещавший писком команду медиков. Азирафель до сих пор не мог поверить, что им самим из этого состояния помог выбраться только бестелесный ИИ. Временами он все еще чувствовал вкус этой молочно-белой жижи. Словно она пряталась у него под языком и в щелях между зубами, просачиваясь наружу на протяжении последних шести месяцев. Тот же леденящий душу ужас хватал его за горло не меньше десятка раз с того первого случая, когда, казалось, только инъекция и спасла его от сердечного приступа. Во время брифинга. Пока он забивал в землю колышки, чтобы натянуть брезент. Посреди учений по контролю толпы, по экстренным протоколам и эвакуации в случае тотального обрушения защитного купола. И ночью, в безопасности собственной постели. От этого ему делалось одиноко. Ни у кого больше он не видел такой же проблемы. Никогда не слышал, чтобы кто-либо задавал вопросы. И глядя на гражданских, которых он поклялся защищать, он надеялся, что ни у кого их и не возникнет. Азирафель подхватил флягу с водой у станции раздачи и опустился на колени у ног тяжело дышавшего мужчины, закрывавшего ладонями лицо. Даже сквозь тонкую футболку были видны его позвонки. Каждый — словно отражение скалистого ландшафта снаружи. Пики, выступающие и прорывающиеся сквозь поверхность мира, расположенного слишком близко к умирающему солнцу, чтобы когда-либо быть пригодным для жизни. Коснувшись ладонью этого человека, Азирафель отчего-то совершенно позабыл, где находился. И панические атаки. И гиперпространственный двигатель. И щиты, и гель, и нависающую над ними всеми, готовую зажарить их Эарендел. Коснуться, утешить — значило поступить по-человечески. Он ведь был здесь именно для этого. Мужчина вздрогнул и резко выпрямился, слипшиеся пряди волос упали ему на глаза, но он тут же откинул их дрожащей рукой. Когда он встретился взглядом с Азирафелем, что-то промелькнуло на его лице, но в ту же секунду исчезло, поблекнув на фоне впалых щек и кругов под глазами, таких темных, что они затмевали даже впечатление от его огненно-рыжих волос. Он немного помедлил, прежде чем взять у Азирафеля воду, но пить принялся с такой жадностью, будто провел весь день за пределами защитного купола. — Полегче. Будете пить слишком быстро — пожалеете. Уж поверьте. Мужчина отнял флягу от губ, провел языком по зубам. Оперся локтями о колени и повернул голову, чтобы видеть выход из барака. При этом движении Азирафель краем глаза уловил темное пятно под волосами на его виске. Его изогнутые очертания казались смутно знакомыми, но Азирафель не мог вспомнить, где их видел. Прежде чем он успел рассмотреть получше, мужчина прочесал пальцами волосы, и пятно снова скрылось. — Почему они такие маленькие? — Простите? — Растения. Деревья, кусты, трава. Почему они не выше? Азирафель проследил за его взглядом — туда, где еще минуту назад он сам видел триумф человеческой воли, — и нахмурился. — Для этого вы и здесь. По крайней мере, отчасти. Чтобы заняться лесоразведением и сельским хозяйством. Между бровей мужчины пролегла морщинка. — Но здесь сто лет шла терраформация, верно? Деревья на Земле, до того как все пошло к чертям, я имею в виду, — за сто лет они вымахали бы, ну, гигантскими. Огромными. Я видел иллюстрации в книгах. Деревья вдалеке казались Азирафелю довольно большими, но те книги, которые читал он сам, редко содержали картинки. Он подумал об озелененных уровнях в жилом блоке, где он жил до того, как продал все, что у него было, и по горло вляпался в нечто, напоминающее склизкую картофельную размазню. Были ли местные деревья больше тех, что росли там? Он не мог сказать точно. Трудно было сравнивать эти открытые просторы с тесными многоэтажками, в которых он вырос. — Что ж, мы не на Земле. — Но ведь в этом смысл терраформации, так? Воссоздать земную атмосферу и осадочные породы? До того, как их уничтожили. — Возможно, на то, чтобы сформировать нужную атмосферу и почву, ушло время. Возможно, эти деревья растут совсем недолго. Мужчина опять повернулся к Азирафелю. Он снова нахмурился, и Азирафель увидел, как складка между его бровями становится глубже — судя по всему, тот часто так хмурился. Ему вдруг нестерпимо захотелось провести по ней большим пальцем. Разгладить морщину, посмотреть, как с лица этого человека сотрется хотя бы часть усталости. Он задумался, всегда ли тот выглядел таким угловатым или, возможно, улыбка все же смягчала его черты? — Ты не знаешь? Азирафель моргнул. — Не знаю чего? — Как долго растут эти деревья. Вы вроде как должны быть специалистами? Азирафель рассмеялся и положил руку мужчине на колено. Поднялся, опираясь на него. — Я только страж. Такими подробностями занимаются ученые. Мужчина, покачнувшись, сполз с койки. Азирафель ухватил его под локоть, поддерживая, и складка снова четко обозначилась у него над переносицей. — Тебя это не раздражает? Не знать? — Вы всегда задаете так много вопросов? — А ты нет? Азирафель никак не мог решить, чего ему хочется больше: улыбнуться или нахмуриться. Его рот, во всяком случае, совершенно точно изобразил нечто среднее. — Почему бы нам не выяснить, к какому бараку вы прикреплены. Как вас зовут? Мужчина вскинул на плечо свой обвисший рюкзак и протянул вперед руку. Старомодный жест, Азирафель крайне редко встречал его на Земле. Он пожал ее и увидел, как уголки губ мужчины дернулись вверх. — Кроули, Энтони Джей.