Вернутся к фанфику
Задание
6 октября 2025, 17:16В Министерстве магии к ним уже привыкли. Парочка, чьи страстные поцелуи в коридорах стали такой же неотъемлемой частью пейзажа, как летающие меморандумы. Рон только бурчал, пробегая мимо: «Опять! У них что, своей квартиры нет?», — но в его ворчании не было злобы, лишь привычная досада. Гарри же, наоборот, иногда задерживал шаг, и на его лице появлялась тёплая, немного грустная улыбка. Он видел, как по-разному могут выглядеть влюблённые глаза, и был счастлив за них.
Их жизнь в квартире Тонкс была идеально сбалансированным хаосом. Гермионины стопки аккуратных бумаг мирно соседствовали с разбросанными журналами «Метла и Трость», а Пушок, обзаведясь парой дикобразов, теперь носился по квартире во главе маленького, похрюкивающего отряда.
Всё было прекрасно. Пока однажды утром в их камин не ворвалось тревожное зелёное пламя с вызовом на экстренное совещание.
Атмосфера в кабинете Кингсли была густой, как смог. Министр стоял у карты, но на этот раз на ней не было привычных меток. Был лишь один-единственный, мерцающий кроваво-красным точкой, объект где-то в Северном море.
— Аномалия, — без предисловий начал Кингсли. Его голос был тяжёлым. — Мы называем её «Шепчущей Бездной». Она поглощает магию, искажает пространство и… разум. Любой маг, оказавшийся достаточно близко, сходит с ума. Мы потеряли уже две разведгруппы. Связь с ними оборвалась.
Он обвёл взглядом присутствующих: Гарри, Рона, Тонкс и Гермиону.
— Задание простое: подойти на расстояние видимости, оценить угрозу и немедленно вернуться. Никакого героизма. Только разведка.
Сердце Гермионы упало. Она инстинктивно схватила руку Тонкс. Та ответила крепким пожатием, но её ладонь была холодной.
— Я формирую команду из двух человек, — продолжил Кингсли. — Поттер… и Тонкс.
Воздух в кабинете выдохнул. Рон побледнел. Гарри судорожно сглотнул. А Гермиона… Гермиона почувствовала, как пол уходит у неё из-под ног.
— Нет, — вырвалось у неё, тихо, но отчётливо. — Кингсли, прошу вас… это же самоубийство!
— Мисс Грейнджер, — его взгляд был безжалостен. — Нам нужен кто-то с опытом выживания в нестандартных ситуациях и кто-то, чья магия… изменчива по своей природе. Возможно, это даст Тонкс преимущество.
— Это безумие! — уже не сдерживаясь, выкрикнула Гермиона, её голос дрожал. Она повернулась к Тонкс, вцепившись в её руку. — Нимфадора, откажись! Пожалуйста!
В её глазах стояли слёзы. Она видела эти «нестандартные ситуации» — обезумевших магов, пустые глаза, разорванные в клочья рассудки.
Тонкс смотрела на неё, и в её глазах бушевала война. Любовь и страх боролись с долгом и тем азартом, что всегда зажигался в ней перед лицом настоящей опасности. Она подняла свободную руку и коснулась щеки Гермионы.
— Я не могу, детка, — прошептала она так тихо, что слышала только Гермиона. В её голосе не было бравады, лишь горькая решимость. — Они не справятся без меня.
Пушок, которого они теперь брали и на работу словно почуяв неладное, подкрался к ним и уткнулся холодным носом в ногу Тонкс, тихо похрюкивая.
Тонкс наклонилась, на прощание крепко, почти до боли, поцеловала Гермиону. В этом поцелуе было всё: «прости», «люблю», «вернусь».
— Жди меня, — выдохнула она, отрываясь от её губ.
И прежде чем Гермиона успела что-то сказать, прежде чем она успела вцепиться в неё и не отпустить, Тонкс резко развернулась, оттолкнула её, и шагнула в зелёное пламя камина. Рядом с ней уже стоял Гарри, его лицо было маской решимости.
Пламя погасло, оставив в кабинете гробовую тишину, разрываемую лишь сдавленным рыданием Гермионы и растерянным хрюканьем Пушка, который тыкался носом в пустое место, где только что стояла его хозяйка.
Рон неуверенно подошёл и положил руку Гермионе на плечо.
— Всё… всё будет хорошо, — пробормотал он безнадёжно неправдоподобным тоном.
Но Гермиона его не слышала. Она смотрела на потухший камин, и её мир, такой идеально организованный и наполненный любовью, снова треснул по швам. На этот раз угроза была неведомой, безликой и пахшей безумием. И её хаос, её Нимфадора, ушла навстречу этой тьме.
Два дня.
Сорок восемь часов, которые растянулись в вечность, наполненную леденящим душу ожиданием. Гермиона не уходила из квартиры Тонкс. Она механически убиралась, пытаясь найти утешение в знакомых движениях тряпки и заклинаний для полировки. Она кормила Пушка и ее дикобразов, но даже их радостное похрюкивание не могло пробить бронзу страха, сковывавшую ее изнутри.
Она пыталась читать, но слова расплывались перед глазами. Она пыталась спать, но сны приносили лишь образы искаженных лиц и кроваво-красной бездны, поглощающей смех Тонкс.
На третий день утро началось с того, что Пушок, пытаясь ее развеселить, стащил и принялся ревностно жевать ее любимый свитер. Обычно это вызвало бы у нее смех и ворчание. Сейчас же она просто сидела на полу, глядя в одну точку, пока дикобраз тыкался в ее колено холодным, влажным носом.
И тут в камине с тихим шипением вспыхнуло зеленое пламя. Гермиона вздрогнула, сердце замерло в груди, готовое разорваться от надежды и ужаса. Из пламени выпал сверток — официальная сводка из Министерства.
Дрожащими руками она развернула пергамент.
«…Миссия по обследованию аномалии «Шепчущая Бездна» признана проваленной. Контакт с оперативниками Поттером Г. и Тонкс Н. утерян. Их местонахождение неизвестно. Поисковые отряды работают в районе последнего зафиксированного сигнала…»
В ушах зазвенело. Воздух перестал поступать в легкие. Весь мир сузился до этих нескольких строк, написанных бездушным казенным почерком. «Провалена». «Утерян». «Неизвестно».
«Фиаско», — прошептал ее разум.
И что-то внутри нее сжалось. Сжалось в тугой, болезненный комок отчаяния и страха. Не только за Гарри, ее самого первого и верного друга. Но и за нее. За свою девушку. За свою хаотичную, невероятную, живую Нимфадору.
«Нет, нет, нет…» — этот стон вырвался из ее губ беззвучно.
— Тонкс… — прохныкала она, и голос ее сорвался на детский, беспомощный всхлип. Она с силой оттолкнула от себя Пушка, который с беспокойством тыкался в ее руку. Дикобразы, почуяв неладное, забеспокоились и засеменили прочь.
Она сидела на полу, обхватив колени руками, и тихо плакала, пока комната не начала погружаться в сумерки. Она не зажигала свет. Пусть тьма заберет ее. Ее мир снова рухнул.
И вдруг… камин снова шипнул.
Но на этот раз не было ни вспышки пламени, ни выпадающих депеш. Просто огоньки в потухших угольках слабо дрогнули, окрасились в оранжевый цвет и начали расти, формируя очертания головы.
Гермиона замерла, не веря своим глазам.
В сетке Каминной Сети, покрытая сажей, с исцарапанной щекой и бесконечно уставшим лицом, возникла Тонкс. Ее волосы были грязно-коричневого, мышиного цвета — магия была слишком истощена, чтобы удерживать их привычный розовый оттенок.
— Гермиона? — ее голос был хриплым, едва слышным.
Это было не видение. Это было не сон.
С криком, в котором смешались все накопленные за эти дни отчаяние, страх, ярость и облегчение, Гермиона бросилась к камину.
— Ты жива! — рыдая и смеясь одновременно, она руками, не боясь обжечься, потянулась к призрачному изображению. — Ты жива!
Тонкс попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Еле… Еле вырвались. Гарри… он…
— Не сейчас! — перебила ее Гермиона. Ее слезы текли ручьем, падая на каминную решетку. — Выходи! Немедленно! Иди сюда!
Тонкс кивнула, и ее изображение пропало. Через мгновение камин взревел полноценным пламенем, и из него, спотыкаясь, вывалилась настоящая, живая Нимфадора. Она была в изодранной мантии, пахла дымом, морем и чем-то горьким, электрическим.
Она не успела сделать и шага.
Гермиона набросилась на нее с силой голодной фурии. Ее поцелуй не был нежным. Он был жадным, властным, полным слез и соли. В нем была вся боль этих двух дней, все проклятия, все мольбы. Она впивалась в губы Тонкс, словно боялась, что та снова исчезнет.
— Не смей… никогда больше… — бормотала она между поцелуями, руки ее дрожали.
Тонкс, ошеломленная, сначала попыталась что-то сказать, но потом ответила с той же яростной страстью. Ее пальцы вцепились в куртку Гермионы.
И тут что-то в Гермионе щелкнуло. Осторожность, контроль, все те барьеры, что она выстраивала годами, рухнули под грузом пережитых эмоций. Ею двигал чистый, неразбавленный инстинкт — убедиться, что Тонкс здесь, что она настоящая, что она жива и принадлежит ей.
Со сдавленным стоном она, не разрывая поцелуя, толкнула Тонкс. Та не ожидала этого, потеряла равновесие и с мягким «уфф» рухнула на потертый ковер в гостиной.
— Гермиона?.. — растерянно прошептала Тонкс, глядя на нее снизу вверх широко раскрытыми глазами.
Но Гермиона уже не слушала. Она была сверху, ее глаза горели в полумраке комнаты. Одним резким движением она сорвала с Тонкс мантию, отбросив ее в сторону. Ладони ее легли на тонкую ткань блузки под ней, ощущая упругость груди, учащенное, прерывистое биение сердца.
— Я думала, я потеряла тебя, — выдохнула Гермиона, и ее голос был низким, хриплым, полным неподдельной, животной жажды. Она наклонилась, снова поймав ее губы в поцелуй, в то время как ее пальцы лихорадочно расстегнули пряжку ремня, а затем и ширинку на брюках.
Тонкс издала тихий, сдавленный звук, когда пальцы Гермионы скользнули под ткань белья и нашли ее киску, уже влажную и горячую. Она вся затрепетала, ее бедра сами собой приподнялись навстречу прикосновению.
— Герми… — попыталась она снова, но имя утонуло в стоне, когда палец уверенно и властно погрузился в нее.
Они не говорили о миссии. Не говорили о Гарри, о Бездне, о Министерстве. Ночь была посвящена чему-то другому. Импульсивной, отчаянной близости на полу сменилась нежностью, медленной и терпеливой, уже в постели. Гермиона смыла с Тонкс сажу и кровь, как ритуале очищения, а потом целовала каждую новую царапину, каждый синяк, шепча слова, которые были слишком хрупкими для дневного света.
Тонкс, обессиленная и потрясенная, уснула почти сразу, уткнувшись лицом в шею Гермионы, вцепившись в нее пальцами, как тонущая. Ее волосы, даже во сне, медленно возвращали свой цвет, становясь сначала пепельными, а потом — с первыми лучами солнца — нежно-розовыми. Это было маленькое чудо, которое заставило сердце Гермионы сжаться от болезненной нежности.
Сама Гермиона не спала. Она лежала на боку и смотрела, как поднимается и опускается грудь Тонкс, слушала ее ровное дыхание. Каждый вдох был доказательством. Она боялась, что если заснет, то проснется, и все окажется сном.
Именно в эти утренние часы, когда квартира была залита мягким светом и тишиной, в окно постучала сова. Не министерский филин, а одна из тех быстрых, служебных сов, что разносят срочные депеши.
Лежащее на подоконнике письмо было запечатано официальной восковой печатью Министерства Магии. Адресовано «Мисс Н. Тонкс».
У Гермионы похолодела кровь. Она украдкой взглянула на спящую Тонкс. Та выглядела моложе, беззаботней, разметавшись по подушке. На ее лице не было и тени того ужаса, что Гермиона видела в каминной сети.
Не раздумывая, Гермиона взяла письмо. Конверт был тяжелым, плотным. Внутри чувствовалась не одна страница. Приказ. Подробности. Новые координаты. Новые риски.
Она подошла к холодному камину. Руки не дрожали. Внутри была лишь ледяная, кристальная ясность. Она видела, как Тонкс отталкивает ее, шагая в пламя. Видела ее лицо, покрытое сажей и усталостью. Слышала хрип в ее голосе.
«Никогда больше», — прошептала она про себя утреннему солнцу. Это не была просьба. Это была клятва.
Она не вскрывала конверт. Не хотела знать деталей. Не хотела, чтобы хоть капля этой информации осквернила их убежище.
Щелчок пальцев — и на кончиках ее пальцев вспыхнуло маленькое, сконцентрированное пламя. «Инсендио».
Она поднесла огонь к углу пергамента. Он схватился мгновенно, жадно, как будто и сам ждал этого. Языки пламени поползли по конверту, пожирая официальные штампы, чернила, приказы какого-то далекого, бессердечного министра. Желтый свет озарил ее решительное, окаменевшее лицо.
Она держала письмо, пока огонь не начал лизать ей пальцы. Только тогда она бросила его в камин. Комок огня упал на золу, догорел и превратился в горстку черного пепла, который шевельнулся от сквозняка и рассыпался.
Гермиона вытерла пальцы о халат. Она чувствовала не вину, а странное, могучее спокойствие. Она только что совершила акт неповиновения, о котором ее образцовая я-знаю-все-правила прошлого даже не могла помыслить.
Спальня дверь скрипнула.
— Герми? Что ты делаешь? — голос Тонкс был хриплым от сна.
Гермиона обернулась. Она встала между Тонкс и камином, блокируя вид на пепел.
— Ничего, любимая, — ее собственный голос прозвучал удивительно мягко и ровно. — Просто… проверяла заслонку. Иди спать. Еще рано.
Она подошла к Тонкс, обняла ее и повела обратно в спальню. Тонкс, сонная и доверчивая, прижалась к ней.
Прошло ещё два дня. Тонкс потихоньку возвращалась к жизни. Синяки под глазами посветлели, а в самой квартире снова зазвучал её смех, правда, пока ещё тихий и не такой заразительный, как раньше. Гермиона практически не отходила от неё, превратившись в этакий идеальный гибрид личного врача, шеф-повара и охранника.
В тот день они как раз закончили обедать. Тонкс, довольная и сонная после тарелки наваристого тыквенного супа, откинулась на спинку стула.
— Кажется, я снова начинаю чувствовать вкус еды, а не только страх, — пробормотала она, с благодарностью сжимая руку Гермионы.
В этот самый момент в стекло с глухим стуком врезалась ещё одна министерская сова — настойчивая и помятая, явно не первая на этом фронте. Она бросила конверт в форточку на кухне и, не дожидаясь угощения, улетела, сердито хлопая крыльями.
Новый конверт, точно такой же, как и первый, упал на подоконник.
Гермиона замерла, как лань, учуявшая охотника. Тонкс с любопытством посмотрела на него.
— О, снова от Кингсли? — она лениво потянулась, чтобы взять письмо. — Наверное, отчёт о дополнениях к пенсии за риск…
Её пальцы уже коснулись пергамента, когда Гермиона, сидевшая напротив, внезапно издала звук, от которого у Тонкс кровь застыла в жилах. Это было нечто среднее между сдавленным всхлипом умирающей птички и предсмертным хрипом.
— А-а-ай! Ой-ой-ой-ой! — заныла Гермиона, внезапно хватаясь за локоть и скручиваясь в гримасе, в которой смешалась вся мировая боль. — Кость! Я… я вывихнула! Помоги!
Она закатила глаза и, сделав вид, что теряет равновесие, с отчаянным и совершенно нехарактерным для неё визгом бросилась в сторону Тонкс, намеренно задевая руку с письмом.
— Что?! — Тонкс инстинктивно отпрянула, выпуская конверт из рук. — Гермиона, что с тобой?!
Письмо полетело на пол. Гермиона, не прекращая своих драматических стенаний («Ой, всё, я калека!»), упала на колени и придавила его собой.
— Не двигайся! — командовала Тонкс, уже полностью переключившись. — Где болит? Покажи!
— Всё болит! Везде! — рыдала Гермиона, лицом в пол, прижимая к груди злополучный конверт, словно он был единственным спасением. — Мне нужна ты! Только твои руки! И никаких писем! Никаких Министерств! Они… они излучают радиацию, которая усугубляет вывихи!
Тонкс замерла в полусогнутом положении, её мозг, заточенный под розыск и тактику, с трудом переваривал эту внезапную медицинскую теорию. Она посмотрела на Гермиону, которая, не переставая хныкать, украдкой одним пальцем подсовывала конверт под ближайший кухонный шкаф.
И тут до Тонкс дошло.
Мгновение она смотрела на эту картину: её гениальная, собранная Гермиона, валяющаяся на полу и притворяющаяся калекой, чтобы спрятать служебную депешу. Уголки её губ дрогнули. Потом она фыркнула. А через секунду уже хохотала, так, что слезы выступили на глазах — первый по-настоящему искренний смех за долгое время.
— Радиация от писем? — сквозь смех выдохнула она, опускаясь на пол рядом с Гермионой. — Серьёзно?
Гермиона перестала хныкать. Она подняла на Тонкс виноватый, но полный решимости взгляд.
— Это сработало? — спросила она просто.
— О да, — Тонкс всё ещё смеялась, вытирая глаза. — Сработало. Я чуть сердце в рукаве не оставила.
Она легла на пол рядом с Гермионой, их плечи соприкасались.
— Ты знаешь, — тихо сказала Тонкс, глядя в потолок, — я, кажется, поняла, что там, в той Бездне, было не так страшно, как думать, что я тебя больше не увижу.
Гермиона перекатилась на бок и прижалась лбом к её виску.
— Значит, моя тактика была верной, — прошептала она. — Любой ценой.
— Любой, — согласилась Тонкс, и её рука нашла руку Гермионы.
— Приснилось, что эта Бездна шепчет, — пробормотала она в плечо Гермионе.
— Это просто сон, — Гермиона прижала губы к ее розовым волосам. — Тебя ничто не тронет. Я здесь.
Тонкс ласково гладила гладкий лобок Гермионы, ощущая под пальцами шелковистость ее кожи. Они лежали на мягком ковре в гостиной, обнаженные, согретые послеполуденным солнцем и жаром собственных тел. Воздух был густым и сладким от их смешавшегося дыхания.
— Ты так прекрасна, — прошептала Тонкс, глядя в темные, полные желания глаза Гермионы.
В ответ Гермиона лишь томно выгнула спину, когда пальцы Тонкс скользнули ниже, легко и уверенно погружаясь в ее влажную теплоту. Два пальца вошли внутрь, вызывая у Гермионы тихий, сдавленный стон. Она дернула бедрами вперед, жаждая большего контакта, большего трения, глубже.
— Да, вот так… — выдохнула она, уже теряя связь с реальностью.
И в этот самый момент камин с громким треском вспыхнул ядовито-зеленым пламенем.
В сетке Каминной Сети, как на сцене, возникли две головы: Гарри Поттер с разбитым лицом, но живой, и Рон Уизли, выглядевший уставшим, но целым.
Первой реакцией Гарри было ошеломленное, животное любопытство. Его взгляд, привыкший к опасностям, на секунду застыл на обнаженных телах, застигнутых в самый интимный момент. В его глазах мелькнуло не осуждение, а скорее удивление и какая-то странная, грустная нота — будто он увидел что-то хрупкое и настоящее, чего ему самому так не хватало.
Рон же среагировал мгновенно и предсказуемо. Он закатил глаза и громко, с неподдельным раздражением, кряхтнул.
— Ну вот, опять! — фыркнул он, отводя взгляд куда-то в сторону потолка. — Прямо на полу, Гермиона! У вас же, в конце концов, есть диван! Или, я не знаю, спальня!
Гермиона, чье тело все еще было охвачено волной удовольствия, вздрогнула и резко прижалась к Тонкс, пытаясь прикрыться. Но ее бедра, еще секунду назад сами собой двигавшиеся навстречу пальцам Тонкс, предательски дернулись вперед в поисках утраченного контакта, прежде чем она смогла взять себя в руки.
— Рон! — выдавила она, ее лицо залилось густым багрянцем от ярости и стыда. — Выберись из нашего камина сию же секунду!
Тонкс, напротив, не растерялась. Она медленно, с вызовом, отвела руку, но не стала спешить прикрываться. Ее розовые волосы, казалось, стали еще ярче от вспыхнувшего адреналина. Она посмотрела на Рона с насмешливой ухмылкой.
— Уизли, — сказала она голосом, в котором смешались сладость и сталь. — Если ты не исчезнешь в течение трех секунд, я превращу твою драгоценную рацию в очень стильный, но абсолютно бесполезный брелок для ключей. Или, что еще хуже, в презерватив. Раз. Два...
Рон, покрасневший как рак, пробормотал что-то невнятное про «ненормальных» и мгновенно исчез из каминной сети.
Гарри, все еще с той же странной, задумчивой улыбкой, покачал головой.
— Рад, что вы… в порядке, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная теплота. — Мы зайдем позже. В более… подходящее время.
И его голова тоже исчезла, оставив камин темным и тихим.
Гермиона уткнулась горящим лицом в плечо Тонкс.
— Я умру. Прямо сейчас. От стыда, — простонала она.
Тонкс рассмеялась, легкий, счастливый смех, который, наконец, звучал так, как раньше. Она обняла Гермиону.
— Пусть себе полазят по нашему камину — сказала она, целуя ее висок. — Зато они теперь знают, что у нас тут есть кое-что поинтереснее, чем их скучные миссии и протоколы.
И, откинувшись назад на ковер, она добавила с беззастенчивым вызовом:
— Кстати, насчет дивана… Это неплохая идея. Давай проверим его амортизацию?
Выходной был таким, каким он и должен быть — ленивым, сладким и пахнущим домашней выпечкой. Гермиона, стоя у кухонного стола, нарезала волшебным образом остающиеся теплыми булочки с корицей. Пушок и дикобразы, словно маленькая свистящая и похрюкивающая армия, терпеливо выстроились у ее ног, провожая взглядом каждый кусочек.
— Потерпите, обжоры, — улыбнулась она, разламывая булку и раздавая лакомства. — Всем достанется.
Она была счастлива. В этом не было никаких сомнений. Каждый мускул в ее теле был расслаблен, каждый уголок сознания наполнен тихим, глубоким миром. После того ада ожидания и леденящего ужаса, эти простые, бытовые моменты казались самым великим волшебством.
Она не видела, что происходит в гостиной.
Тонкс, притворившись, что ищет очередной журнал, присела на корточки у книжной полки. Ее спина была обращена к кухне. В руках она сжимала свежий, только что прибывший пергамент с официальной печатью Министерства. Конверт был не распечатан, но его вес говорил сам за себя. Еще одна миссия. Еще один риск. Еще один шаг в ту самую тьму, из которой она едва выбралась.
Она бросила быстрый, вкрадчивый взгляд на Гермиону. Та, улыбаясь, отряхивала крошки с пальцев, а Пушок с восторженным похрюкиванием терся о ее ногу. Картина была такой цельной, такой хрупкой, таким идеальным миром, который Тонкс поклялась себе защитить.
Именно поэтому ее пальцы сжали конверт так, что костяшки побелели. Она не могла. Не могла снова видеть этот ужас в глазах Гермионы. Не могла снова стать причиной того, что этот свет в них погаснет.
Быстрым, отработанным движением она сунула письмо под стопку старых номеров «Метлы и Трости». Глубоко в груди что-то болезненно сжалось — вина, страх, ответственность. Но на ее лице, когда она обернулась, была лишь ее обычная, беззаботная ухмылка.
— Герми, а где мой кусочек? — позвала она, подходя к кухне и обнимая Гермиону сзади. — Или ты решила, что дикобразы важнее твоей благоверной?
Гермиона рассмеялась, откинув голову на ее плечо.
— Для тебя у меня припрятано самое большое и с самой большой порцией глазури, — прошептала она, поворачиваясь для поцелуя.
И в этот момент их губы встретились — одни, полные ничего не подозревающей нежности, а другие, хранящие горьковатый привкус скрытой тайны. Тонкс целовала Гермиону с особой страстью, словно пытаясь запечатать этим поцелуем свое молчание, заставить его стать оберегом.
Но под стопкой журналов, в пыльной тени книжной полки, лежало нераспечатанное письмо. И его молчание было куда более громким и зловещим, чем все слова, которые они не сказали друг другу в этот тихий, обманчиво спокойный выходной день.
Пока нет комментариев. Авторизуйтесь, чтобы оставить свой отзыв первым!