Урок анатомии.

      — Мам, ну я и так сдам этот экзамен, ну зачем мне репетитор? — завывал я, запихивая тетради и ручки в сумку.       —Потому что ты хочешь стать кем? Правильно, врачом. А чтобы поступить, нужно сдать биологию, а ты в ней… — она два раза глухо постучала по столу, — бревно!       —Ну спасибо! — буркнул я обиженно и потащился на свою добровольную казнь. К эшафоту в виде белой рубашки и бледно-синих вен.       К своему репетитору. К своему мучителю. К визуальному допингу, после которого все одноклассницы кажутся бесцветными тенями.       К моему Ярославу.       Честное слово, мама, нанимая его, даже не подозревала, какое именно «образование» получает её сын. Анатомию он знает блестяще. Особенно практическую. В моих фантазиях.       Ярослав— студент биологического факультета на кафедре анатомии. Идёт на красный диплом и очень-очень умен. И красив. Высокий, широкоплечий, с ровными русыми волосами и короткой стрижкой. Глаза зелёные, тёмные, как малахит. И весь такой утончённый, острые скулы, пухлые губы. И самое главное… Его руки. Это не просто руки, это шедевр инженерной мысли под названием «соблазн». Длинные, изящные пальцы, которые, я уверен, могли бы вскрыть труп с ювелирной точностью, а потом так же виртуозно развязать девственнический узел на моих трусах. Его предплечья… О, эти предплечья! Он всегда закатывает рукава своей проклято-обтягивающей рубашки, и взгляду открывается карта моего безумия — причудливые узоры из бледно-синих вен. Они не просто «вздувшиеся». Они извиваются под кожей, как реки потаённого желания, обещая, что кровь в них горяча, как лава.       Иногда, слушая его объяснения про капилляры, я ловлю себя на мысли, что хотел бы быть одной из этих вен. Просто чтобы он иногда погладил это место пальцем, прижал, почувствовал пульс. А я смотрю на них, на эти вздувшиеся вены, и каждый раз чувствую, как тает мозг. В висках начинается тупой, навязчивый стук, и тут же, в такт, отзывается низ живота. Пульсация. Глупая, животная, неотвязная. Когда он подходит ко мне так близко, что я отчётливо вижу эти прекрасные голубоватые вены, едва сдерживаю слюни.       Ярослав встретил меня в дверях квартиры как всегда во всей красе.Закатанные рукава белой рубашки, слегка растрёпанные волосы, умный пронзительный взгляд. «Привет, Влад», — его голос был низким, чуть хрипловатым, как будто он только что проснулся или много курил, хотя от него пахло только парфюмом и мятной жвачкой.       Я сглотнул слюну и с лёгкой дрожью в руках начал снимать кеды.А он смотрит на меня, скрестив руки на груди.       В комнате как всегда чисто и пахнет бумагой и его парфюмом с запахом табака и чего-то сладкого.       Я рисую каждую мышцу, что он мне объясняет, но мой мозг напоминает экран с зависшей заставкой, где по кругу летают его руки в режиме слайд-шоу «Самые соблазнительные вены года». «Большая ягодичная», — говорит он. А я думаю: «Да, большая, упругая и, я уверен, фантастическая на ощупь».       Если бы на экзамене нужно было описать текстуру его кожи над венами на ощупь, я бы сдал на Нобелевскую премию.       А так… так я провалюсь.       В горле пересохло, поэтому я прокашлялся.       —Может, воды? Или чаю? — обеспокоенно спросил Ярослав.       —Кхм… — пришлось прочистить горло, — чай, пожалуйста.       Он кивнул и ушёл, а я тем временем начал по кусочкам собирать себя. Из кухни донёсся лёгкий звон ложки о кружку и тихое насвистывание — какую-то мелодию, которую я не знал. Это было так на него непохоже — это сбивало спесь с его образа холодного бога анатомии и делало его таким простым, обычным парнем, который свистит на кухне, заваривая чай своему безнадёжному ученику.       Я громко шлёпнул ладонями по щекам, разгоняя кровь, потёр ладони между собой и разложил мысли по полочкам.       Думается с трудом, когда он рядом. Очень с трудом.       Я взглянул в тетрадь.Всё чётко. Я записал всё, что он говорил и объяснял, даже весьма недурно изобразил мышцы спины. Видимо, мои руки автоматически пишут всё, что он говорит.       Я припал лбом к столу, наслаждаясь отрезвляющей прохладой отполированной деревяшки, и задумался. Вот я закончу школу, сдам эту проклятую биологию, поступлю и всё. Ярослава больше не увижу. А почему я вообще должен его видеть? Чтобы что? Ну, он хороший парень, умный, объясняет фантастически, всё по полочкам раскладывает, у меня даже вопросов по теме не остаётся. Ещё бывает, мы разговариваем вне темы, когда пьём чай или обедаем очередной заказной едой. Например, на прошлой неделе он, смеясь, рассказал, как на первой практике его вырвало от запаха формальдегида, а сокурсники начали изучать содержимое его желудка с научной точки зрения. Он краснел, рассказывая это, и я видел, как эти самые вены на его шее наполняются кровью. В такие моменты он был таким… Своим. И он делился этим со мной. Мне с ним весело, тепло и уютно, хочется большего. Хочется быть с ним рядом почаще, прикасаться к нему, чувствовать его венки под своими пальцами. Хочется его. Всего.       —О чём задумался?       Я так сильно погрузился в свои думы, что упустил из своего зрения территорию, и грозный хищник подкрался незаметно, прямо к моей макушке. Я вздрогнул от его голоса, а когда поднял голову, то увидел, что Ярослав сковал меня в клетку из чертовски красивых рук, расположенных по обе стороны от меня на столе. Моё сердце заклокотало с такой неистовой силой, что закружилась голова. Он ещё никогда не подходил так близко, почти вплотную. Я всем нутром чувствовал его жар, исходящий от тела, от его рук. Внутри меня всё сжимается. Я чувствую потенциальную текстуру его вен на кончиках своих собственных пальцев — будто мои нервные окончания проецируют ощущения на несуществующий контакт. Это сводящее с ума ощущение: видеть так ясно, что почти чувствуешь.       Я проморгался, захотел выпутаться из этой клетки, но он не даёт мне прохода, так что я просто ерзаю на этом неудобном стуле.       —Успокойся, — слегка хрипло, строго проговорил он. — Я просто хочу проверить, что ты там накалякал.       Я вжался в плечи и зажмурил глаза.Мне нужно больше пространства, мне нужно отвлечься от его рук.       —Ты слушаешь? — где-то возле уха шелест его голоса, который отдаётся сотней электрических разрядов по всему моему телу.       Я поднял на него вопросительный взгляд (по крайней мере, я старался сделать его таким) и чуть не утонул в этих тёмно-зелёных листвах. В груди затрещало, кажется, моё тело коротнуло.       —Говорю, вот тут… — и его длинные пальцы скользнули к записям моего конспекта, — ты тут неправильно написал.       —А… — я следил за его пальцами, как заворожённый. Я ничего не понимал, только глотал слюну.       И тогда я перестал думать.Моё тело приняло решение за меня. Палец сам потянулся и коснулся его руки. Сначала просто лёг на ребро ладони — шершавая, тёплая кожа. В ушах зазвенело. Но отступать было поздно. Я повёл пальцем выше, скользнул по сухожилиям, наметил путь каждой из этих бледно-синих рек под его кожей. Ярослав застыл. Я чувствовал, как под моим прикосновением каменеют его мускулы, как вены наливаются пульсацией. Его дыхание, которое я сначала не слышал, стало чуть громче, чуть прерывистее. Я ждал, что он оттолкнёт, ждал взрыва, но он лишь стоял, не дыша, и это молчание было пьянящим и опаснее любой брани. И я продолжал ласкать его предплечья, вены, дотянулся до изгиба локтя и начал пальцами пробираться под рукав его рубашки. Там была очень горячая кожа, до одури.       Я вздрогнул, когда услышал звонок в дверь, а когда опомнился, Ярослав уже ушёл.       В спешке собрал все свои тетради, выбежал в коридор, где увидел какую-то симпатичную девчонку, очередную ученицу, которая мило беседовала с Ярославом. В спешке натянул кеды.       —До понедельника, Влад? — сказал он мне в спину.       —Ага, — выдохнул я так и пустился бежать, пытаясь оставить позади и этот голос, и запах его парфюма, и жгучую память о его коже под своими пальцами.       Я лежал на кровати, уставившись в потолок, и в голове у меня была идеальная тишина. Шок испарился. Паника схлынула. Остался только трезвый, почти что хирургический анализ произошедшего.       Я дотронулся до него. И он не оттолкнул.       Эта мысль билась в висках не истеричным восторгом, а настойчивым, ритмичным стуком.       Он.Не. Оттолкнул.       Я начал трезво смотреть на ситуацию. В моей голове сложился пазл из деталей всех тех моментов, которые я воспринимал не так, как нужно было.       Тот самый случай, недели три назад. Мы пили чай, я что-то неуклюже шутил про лягушачьи лапки, и он смеялся, закинув голову. А потом его смех стих, и его взгляд… он стал тяжёлым, пристальным. Он скользнул по моему лицу, задержался на губах, а потом медленно поднялся обратно к глазам. Тогда я смутился, отвел взгляд, списал на игру света. Идиот. Это был не свет. Это был взгляд. Оценки. Интереса.       А как же прикосновения? Он, объясняя что-то, довольно часто касался моей руки, чтобы перевернуть страницу. Как его пальцы задерживались на секунду дольше необходимого. Я не придал этому особого значения, но сейчас понимаю, что это было. И эти фрагменты теперь прыгали от одного к другому, все эти взгляды, касания, порою вопросы личного характера. Стоило сразу задуматься и расфасовать, разложить по пакетикам, а не тупить.       И сегодня.Максимальная точка кипения.       Он не оттолкнул.Он не одёрнул руку. Он не сказал «что ты делаешь?» с ледяным укором. Он застыл. Он напрягся. И в его действиях не было отвращения. Он сдерживал себя. Его дыхание изменилось — я это слышал. Оно стало глубже, тише, будто он его задерживал.       А если бы не звонок, чем бы всё закончилось? Чем бы… Закончилось?       Вывод, который оформился в моей голове, был кристально ясен и безумно смел.       Ему понравилось.       Он не был против. Он был… застигнут врасплох. Собой. Мной. Ситуацией. Но не против.       И эта мысль уже не заставляла меня краснеть и прятаться. Она зажигала внутри холодный, уверенный огонь. Вся моя неуверенность, вся дрожь и паника ушли, словно их и не было. Их место заняла новая, твёрдая решимость.       Я не совершил ошибку. Я сделал ход. Уверенный, смелый ход. И пути назад не будет.       Что ж, Ярослав. Хорошо.       «До понедельника, Влад?»       В его голосе тогда была не насмешка. Была неуверенность.       Я улыбнулся в подушку. Впервые за весь вечер мне стало спокойно.       Да, Ярослав. До понедельника.       Вечер. Кухня. Мама готовит ужин, я со всей возможной театральностью зашагал к ней с книгой по биологии, держа палец, как закладку, на теме «Мышечная система». Глубокий вдох.       —Мам, я должен с тобой поговорить. Серьёзно.       Мама напряглась, отложила нож в сторону. Для безопасности?       —Опять двойку получил? Ярослав жаловался?       Я театрально ахнул.       —Как ты могла так обо мне подумать? Напротив. Ярослав… Он открыл мне глаза. Я нашёл своё призвание.       —Призвание? Вчера твоим призванием был сон до обеда и пицца с ананасами. — Взгляд мамы был полон скептицизма. Это даже немного обижало.       —Вчера я был слепым юнцом. Сегодня я прозрел. Анатомия, мама… Это не просто наука. Это поэзия. Это язык, на котором говорит сама жизнь. Вернее, мышечные волокна и сосудистая система.       —У тебя всё хорошо, ты не заболел? — Она потрогала мой лоб. Что за чёрт? Не думал я, что она такого обо мне мнения.       —Я никогда не был так уверен! Понимаешь, стандартная школьная программа — это просто верхушка айсберга! А чтобы добраться до сути… до глубинных структур… нужны часы. Долгие, вдумчивые часы практики. — Я ткнул ей учебником в лицо, показывая систему строения мышц. — Вот видишь? Это не просто картинка. Это… карта. И чтобы её прочитать, одного часа в неделю — критично мало!       —Я, конечно, рада, что ты так хочешь углубиться в эту тему… Но дополнительные часы… Но ты ведь не один у него, есть же другие ученики.       — Мама, мне нужны эти знания! Мне нужно изучать каждую связку, каждую бороздку… — я едва сдержался, чтобы не закатить глаза только от одного воспоминания, — …каждую вену… с особым вниманием. Это требует времени. Двух часов. А в идеале — трёх.       — Трёх часов? — ахнула она. — Влад, ты с ума сошёл? Ты же мозг перегрузишь!       —Наука требует жертв, мама. И я готов принести её на алтарь познания. Только подумай, каких высот я смогу достичь. И всё это — благодаря Ярославу и его… гм… уникальным педагогическим методам. Он умеет заинтересовать материалом. Очень… наглядно.       — Ладно… ладно, уговорил. Позвоню ему, спрошу, сможет ли он заниматься с тобой по два часа.       Победа!       Лёгкий нажим, игра на материнских чувствах и пара пафосных фраз о «призвании» — и мама сдалась. Целых два часа в его обществе. Теперь я полностью погружусь в анатомические исследования… Всё ради науки, всё ради неё.       Теперь главное — сохранять лицо. Не расплываться в идиотской улыбке при виде его рук. А может быть, и не надо переживать. Может быть.       Я в полной боевой готовности и иду покорять науку со всеми вытекающими. В понедельник я не бежал, я порхал, как бабочка над цветком. Я был полон сил и решимости, и ничто не сможет поколебать её. Ничто и никто.       Я так спешил, что пришёл раньше обычного. Дверь открыл сам Ярослав, и картина была непривычной. Растрёпанные волосы, сонные глаза, которые он слегка жмурил, немного беглый взгляд. Выглядел очаровательно, видимо, только проснулся. Но самое главное, на нём была всё та же белая рубашка, но рукава… рукава были опущены. Это казалось кощунством. Сокрытием святыни.       — Привет, — сказал он, слегка удивлённый. — Я ещё не совсем…       —Я вижу, — перебил я, переступая порог. Мой голос звучал спокойно, но внутри всё замирало. План сформировался мгновенно. — Ничего страшного. Я подожду. Разреши?       Не дожидаясь ответа, я шагнул к нему ближе. Он стоял в коридоре и смотрел на меня с лёгким замешательством. Воздух начал трещать от статики.       — Разреши что? — спросил он, но уже понимал. Понимал по моему взгляду, прикованному к его манжетам.       Я медленно, давая ему возможность отстраниться, поднял руки. Мои пальцы дрожали, но это была дрожь не от страха, а от предвкушения. Я взял его левую руку за запястье. Кожа под моими пальцами была прохладной и гладкой. Он резко вдохнул, но не отдернул руку.       — Что ты задумал, Влад? — его голос был тихим, хриплым.       — Рукава мешают, — заявил я с деловой серьёзностью, как будто констатирую научный факт. — Нам же нужен полный доступ к учебным материалам. Или нет?       Я не сводил с него глаз, пока мои пальцы нащупывали плотную ткань манжеты. Я почувствовал, как под ней пульсирует та самая, желанная вена. Я начал закатывать рукав. Медленно, сантиметр за сантиметром, обнажая его кожу. Сначала запястье с тонкими, как паутинка, голубыми жилками. Потом предплечье. И вот она — главная артерия моего безумия, та самая крупная, извилистая вена, выступила под кожей. Я провёл большим пальцем по её пути, чувствуя её упругую, податливую структуру.       Он сглотнул. Его рука покрылась стаей мелких мурашек, тем самым давая мне ответ. Его веки прикрылись на секунду.       — Доволен? — прошептал он, и в его шёпоте слышалось напряжение всех струн его тела.       — Пока нет, — так же тихо ответил я, переходя к правому рукаву. — Симметрия — основа анатомии. Нельзя пренебрегать одной стороной в ущерб другой.       Когда оба предплечья были обнажены, я почувствовал головокружение. Они были передо мной, как на блюдечке. Мои пальцы всё ещё сжимали его запястья. Я поднял взгляд и увидел, что он смотрит на меня. Его зрачки были такими тёмными, что почти не осталось зелени, а дыхание было коротким и прерывистым.       Ритуал был завершён. Теперь он был готов. Готов к уроку.       Мы сели. Я положил тетрадь, давая себе секунду, чтобы украдкой провести взглядом по его рукам, лежавшим на столе. Эти длинные пальцы, эти тонкие запястья… А вены… Чёрт, они сегодня просто гипнотизируют. Я мог разглядывать их часами, изучать каждую веточку, каждый изгиб.       — Так, сегодня у нас… — начал он.       —Знаешь, я вчера думал, — перебил я с вызовом, ловя его взгляд. — Скажи, а разве вены — это не самая честная часть тела? Мышцы можно накачать, жир убрать. А вены… Они просто есть. Они выдают каждую эмоцию, каждое сердцебиение. Как бы ты ни старался их скрыть. Это же почти интимно — видеть, как под кожей пульсирует чужая жизнь.       Я внимательно следил за ним. А он отводил взгляд куда угодно: на тетради, свои руки, доску, но только не на меня.       — Это… не совсем по теме, Влад, — произнёс он, и его голос звучал на тон ниже, с лёгкой хрипотцой.       — А по-моему, самая что ни на есть тема, — парировал я, не отводя взгляда. — Анатомия ведь о жизни. А что может быть живее крови, бегущей по венам?       Я протянул руку, якобы чтобы поправить учебник. Мой мизинец намеренно, нежно провёл по той самой вздувшейся вене на его запястье и легонько сжал подушечкой пальца. Кожа была горячей. Под моими пальцами вена завибрировала быстрыми ритмами, которые я отчётливо ощущал.       Он резко вдохнул. Его рука дёрнулась, но он не убрал её. Он замер, а его взгляд, тёмный и глубокий, как малахит, впился в меня. Он смотрел на меня, и было в его глазах что-то… Что-то голодное.       — Влад… — моё имя из его губ прозвучало едва ли строго. Я слышал в его голосе мольбу прекратить всё это безобразие. Или наоборот?       — М? Что такое? — мои губы тронула лёгкая, уверенная улыбка. Моя рука нежно сжала его запястье и поднялась чуть выше. — Что, Ярослав? Что?       Он смотрел на меня почти умоляюще, и даже я не выдержал этого щенячьего взгляда. Убрал руку и глубоко вздохнул и взял свои мысли под контроль.       Моё сердце колотилось, но теперь это был не страх, а азарт. Я видел всё.               Напряжение в его плечах. Тень на его лице. И главное — я видел, как отозвались его вены. Они выдали его с головой.       Всю неделю я ходил с глупой, блаженной ухмылкой, которая не сходила с моего лица. Вечером в воскресенье я растянулся на кровати, сжав в объятиях подушку, и зарылся лицом в ткань, всё ещё ощущая на кончиках пальцев память о его коже — той самой, горячей и живой, под которой пульсировали синие реки.       Я закрыл глаза, и передо мной снова встал он. Сначала смущённый, с опущенными рукавами. Потом — застывший под моим прикосновением, с тёмными, почти чёрными зрачками и прерывистым дыханием. Я мысленно прокручивал каждый момент. Это было лучше любой фантазии. Реальность оказалась в тысячу раз пьянящее.       Я перевернулся на спину, всё ещё не выпуская подушку, и уставился в потолок, представляя, что будет в понедельник. Не следующем, а в том, что после него. И после. И после. Моё сердце учащённо забилось от одного только представления. Я жаждал этой встречи с такой силой, что всё внутри замирало и трепетало. Каждая клетка моего тела кричала его имя, и это уже не было отчаянием — это была уверенность. Предвкушение. И это сладкое чувство пьянило до звёздочек в глазах.