Точка невозврата

Когда мы вышли из подсобки, в коридоре стояла тишина. Хёнджин всё ещё держал мою руку. На улице воздух был прохладный, пахло мокрым асфальтом и сырыми листьями. Я вдохнул глубоко — будто впервые за весь день смог дышать. — Куда пойдём? — спросил я, чтобы хоть что-то сказать. — Провожу тебя, — коротко ответил Хёнджин. — Уже поздно. — Не обязательно… — Обязательно, — перебил он. — Я хочу знать, что ты доберёшься нормально. Мы шли рядом по тихим улочкам. Вокруг светили фонари, отражаясь в лужах. Его рука иногда касалась моей — случайно, но каждая такая случайность отзывалась внутри током. Я и не заметил, как мы уже дошли до нужной квартиры. — Ликс, — вдруг сказал он, — Я очень люблю тебя! И всё время думаю о тебе. Даже когда злюсь. Даже когда мы в ссоре. Даже когда заставляю себя не думать о тебе. Я опустил взгляд, чувствуя, как вспыхивают щеки. — Я… я тоже, — выдохнул я едва слышно. Он остановился, шагнул ближе. Его ладонь легла мне на щёку, тёплая, уверенная. И прежде чем я понял, что происходит, его губы мягко коснулись моих. Поцелуй был осторожным — будто он боялся сделать больно. В нём было столько искренности, что у меня закружилась голова. Всё исчезло. Остался только он. А потом я услышал — хлопнула дверь. Мы оба вздрогнули. Я обернулся — и замер. На пороге стояли мои родители. Отец, с бутылкой в руке. Мама — с усталым лицом и покрасневшими глазами. Тишина упала мгновенно. Отец нахмурился, сжал челюсти. — Это что ещё за цирк? — выдохнул он хрипло. — Кто это? Хёнджин напрягся, но не отступил. Он всё ещё стоял рядом, не отпуская мою руку. — Он… мой, — выдавил я тихо, почти не узнавая свой голос. — Мой друг. Отец фыркнул, хмыкнул зло. — Друг, да? А выглядит не как дружба. Я сжался, не зная, куда деть руки, куда спрятать взгляд. Хёнджин чуть наклонился ко мне и едва заметно прошептал: — Всё хорошо, не бойся. Он хотел что-то сказать моему отцу, но я резко покачал головой. — Иди, пожалуйста, — прошептал я, — потом… потом поговорим. Он колебался секунду, потом кивнул. Но перед тем как уйти, тихо сказал: — Если что-то будет не так — позвони. Я приду. И, бросив на меня последний взгляд, ушёл в темноту улицы. А я стоял под тяжёлым взглядом родителей, чувствуя, как внутри всё дрожит. Холод и стыд смешались с чем-то другим — странной, новой решимостью. Потому что впервые в жизни кто-то не побоялся держать меня за руку даже под их взглядом. *** Мама стояла у порога, будто вкопанная. — Феликс, ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? — её голос дрожал. — Мама… — я попытался что-то сказать, но слова будто прилипли к горлу. Отец бросил бутылку в мусорное ведро, гулкий звук заставил меня вздрогнуть. — Ты позоришь нашу семью, — холодно произнёс он. — И ради кого? Ради этого пидора? — Его зовут Хёнджин, — ответил я. Голос сорвался. — И он… он не «этот пидор». — Замолчи, — перебила мама. — Я не хочу это слушать. Ты всегда был странным, но чтобы ТАК… — она осеклась, закрыла лицо руками. — Господи, где мы допустили ошибку?.. Я стоял в коридоре, чувствуя, как всё внутри опускается, как будто меня лишили воздуха. Хотелось объяснить, что это не ошибка, не болезнь, не каприз. Что рядом с ним я наконец-то чувствую, что живу. Но ни одно слово не звучало достаточно убедительно — не для них. — Ты маленький, — сказал отец устало. — Пройдёт. Это всё из-за этих… сериалов, музыки вашей. Увидел, вот и придумал себе любовь. — Это не придумка, — я поднял глаза. — Я люблю его. Мама вскинулась, будто я её ударил. — Замолчи! Не говори этого больше! — Заткнись, неблагодарный крысёныш, — крикнул отец. А потом пощёчина. Звонкая. Оглушающая. — Чтоб я больше не видел тебя рядом с ним, — злобно прошипел отец. Я сделал шаг назад. Мокрые кроссовки скользнули по полу, и мне вдруг стало страшно — не за себя, а за то, что они сейчас скажут дальше. Что я больше не их сын. Что им стыдно за меня. Но вместо этого повисла тишина. Долгая, вязкая. Отец отвернулся, взял пульт, сделал вид, что смотрит телевизор. Мама просто прошла мимо, не взглянув. Я остался стоять один посреди кухни. Запах дешёвого алкоголя, лампа, мигающая на потолке, мокрые следы на полу — всё это вдруг показалось чужим. Как будто дом, в котором я вырос, больше не принадлежал мне. В груди тяжело, будто сердце сжимали ладонями. Я хотел крикнуть, хотел, чтобы они поняли, что это не предательство — просто я наконец стал собой, стал счастливым. Но знал, что бесполезно. Я поднялся в комнату, закрыл дверь и сел на кровать. Пальцы дрожали, в голове гул. На телефоне мигало сообщение: Джини💋: “Ты в порядке?” Я долго смотрел на экран, потом набрал ответ: Я: “Нет.” И только тогда позволил себе заплакать — тихо, почти без звука. *** Я долго сидел на кровати, слушая, как за стеной гремят голоса родителей. Сначала крики, потом — хлопок двери, потом — тишина. Та самая, что звучит громче любого шума. Я встал, подошёл к окну. Снаружи моросил дождь — тонкий, почти невидимый. Капли стекали по стеклу, оставляя за собой неровные дорожки, как следы слёз. Наверное, это и стало последней каплей. Я взял рюкзак и начал бросать туда всё подряд — пару рубашек, худи, блокнот, телефонную зарядку. Постеры любимой группы сорвал со стены и положил в самый низ. Почти машинально — как будто руки сами знали, что делать. Когда всё было собрано, я тихо открыл дверь. Мама спала на диване, поджав ноги. Отца — рядом, не было. Я задержал дыхание, чтобы не заплакать снова. «Простите», — подумал я. И закрыл за собой дверь. Дождь усилился, пока я шёл по улице. Свет фонарей отражался в мокром асфальте, превращая всё вокруг в дрожащие блики. Рюкзак тянул плечо, но внутри было какое-то странное ощущение лёгкости. Как будто я впервые шёл туда, куда хочу сам. Телефон в кармане завибрировал. Джини💋: “Ты где?” Я остановился, пальцы дрожали, когда набирал ответ. Я: “Я ушёл. Не смог больше.” Ответ пришёл сразу. Джини 💋: “Жди. Я иду.” Я не успел даже осознать, как из темноты показалась знакомая фигура. Хёнджин — без куртки, волосы прилипли ко лбу, дыхание сбивалось. Он подбежал, остановился прямо передо мной. — Ты… правда ушёл? — выдохнул он. Я кивнул. — Они… не приняли. Он ничего не сказал. Просто шагнул вперёд и обнял меня. Мокрые руки, холодное дыхание, тепло груди. Я вжался в него, как будто пытался раствориться. — Ты не один, слышишь? — шепнул он мне в волосы. — Никогда. Я всхлипнул, но не от боли — от облегчения. Он осторожно снял с меня рюкзак, закинул себе на плечо. — Пойдём. Теперь ты идёшь домой. По-настоящему. Мы шли рядом под дождём. Он держал меня за руку, и я не думал об этом. Пусть видят. Пусть думают, что хотят. Когда мы дошли до его квартиры, мама Хёнджина уже ждала нас у двери. Она увидела нас промокших, покачала головой, но не сказала ни слова. Просто взяла меня за плечи, мягко подвела внутрь. — Согрейтесь. Потом расскажете. Хотя и так всё понятно. Я вошёл в тёплую кухню, и от запаха еды и света стало по-настоящему спокойно. Хёнджин принес полотенце, накрыл мои плечи, посмотрел прямо в глаза. — Я не отпущу тебя обратно, ясно? — тихо сказал он. Я улыбнулся, устало, но искренне. — Я и не хочу обратно. Он чуть кивнул, и впервые за долгое время я поверил, что всё точно будет хорошо. *** Ночь у Хёнджина началась с тишины. Такой, в которой не звенят стаканы и не гремят крики — только мягкий шорох дождя за окном и дыхание рядом. После душа я завернулся в большое полотенце, а он принес мне сухие вещи — свою старую футболку, на пару размеров больше меня и спортивные штаны. Они пахли им — дымом, немного мятным шампунем. Запах, который я уже ассоциировал с безопасностью. Я сидел на кровати, поджав ноги, глядя в одну точку. Голова гудела — от усталости, от слёз, от того, что всё случилось слишком быстро. А потом кровать чуть просела. Хёнджин лёг рядом, положил подбородок на подушку, уставился на меня. — Эй, — сказал он тихо, — не смей мне тут киснуть. Я криво улыбнулся: — Я просто... думаю. — Перестань думать, — он ткнул пальцем мне в лоб. — Это вредно. Особенно тебе. Я засмеялся — тихо, впервые за весь день. Смех сорвался хриплым, но настоящим. Он улыбнулся в ответ и довольно щёлкнул языком. — Вот, другое дело. Он немного помолчал, потом вдруг добавил: — Хочешь, расскажу, как я однажды нарисовал директора школы голым? Я моргнул. — Ч-что? Он вытянулся на кровати, закинул руки за голову: — Был конкурс рисунков. Тематика — “Человек и природа”. Ну, я подумал, директор — тоже человек, а на природе он, наверное, выглядит органично. Я зажал рот ладонью, чтобы не рассмеяться вслух. — Тебя же за это выгнали бы! — Почти, — ухмыльнулся он. — Но директору польстило, что я “уловил внутреннюю энергию”. Я не выдержал и расхохотался, даже слёзы выступили. — Ты дурак. — Зато теперь ты смеёшься, — сказал он, довольный. — Значит, план сработал. Он замолчал на пару секунд, потом осторожно коснулся моей руки. — Ликс... я не дам им больше тебя трогать, ладно? Никому. Я кивнул. Горло снова сжалось, но уже не от боли — от нежности. Мы лежали рядом, молчали. Дождь всё ещё барабанил по подоконнику, а лампа на тумбочке отбрасывала мягкий свет на стену. Тени переплетались — наши силуэты, слились в один. Он перевернулся на бок, обнял меня за плечи, прижал к себе. — Спи, веснушка, — прошептал он. — Ты дома. Я закрыл глаза, слушая, как его сердце бьётся под моей щекой. Мир постепенно растворялся — шум дождя, усталость, всё. Осталось только это чувство: тепло, дыхание рядом и уверенность, что теперь всё по-настоящему. В последний момент перед сном я услышал, как он тихо, почти неслышно сказал: — Я рад, что ты выбрал меня. И я, не открывая глаз, улыбнулся. Потому что впервые в жизни — это было не страшно. *** Проснулся я от странного звука — то ли шипения, то ли скрипа на кухне. Пахло… подгоревшим. Я приподнялся на локтях и прислушался. — Только не вздумай снова взрываться! — донёсся возмущённый голос Хёнджина. — Это всего лишь яичница, не веди себя как вулкан! Я не выдержал и тихо засмеялся. Секунду спустя он выглянул из-за двери — растрёпанный, в старой футболке и с деревянной лопаткой в руке, как герой из комедии.  — Ты уже проснулся? — спросил он с виноватым видом. — Я хотел приготовить тебе завтрак. — И… как успехи? — Ну… скажем так, у нас теперь осталось только 2 яйца. Я закрыл лицо ладонью. — Хёнджин, сколько ты их спалил? — Неважно. Главное, что я старался! Он подошёл, схватил меня за руку и потянул на кухню. Там царил хаос: брызги масла на плите, половина хлеба обуглена, а рядом стояла кружка, которой плавала ложка. Но в этой катастрофе было что-то очаровательно домашнее. — Я… могу попробовать помочь? — осторожно предложил я. — Конечно. Только если пообещаешь, что не сбежишь, когда кухня взорвётся. Я усмехнулся и встал рядом. Мы вместе разбили новые яйца, и когда он неуклюже посолил омлет, так, что вся соль оказалась на полу, я не выдержал — прыснул от смеха. — Ты безнадёжен, — сказал я, едва сдерживая улыбку. — Зато ты теперь улыбаешься, — ответил он, слегка коснувшись моего нос. — Цель достигнута. Через полчаса на столе всё-таки появился омлет — немного подгоревший, но съедобный. Мы сели напротив друг друга. Он делал вид, что ест с серьёзным лицом, но на каждой попытке откусить хмыкал, будто боролся с собой. — Не ешь, — сказал я, смеясь. — Я приготовлю что-нибудь другое. — Нет! — возразил он, прижав вилку к тарелке. — Это наш первый совместный завтрак! Надо страдать вместе. Я рассмеялся так сильно, что чуть не уронил стакан. И в этот момент понял —  мне давно не было так легко. Без страха, без боли, без мыслей о том, что будет потом. Просто мы — вдвоём, утро, солнце в окне и дымящаяся сковородка с подгоревшим омлетом. И смех, который делает всё вокруг настоящим. Он откинулся на спинку стула, глядя на меня. — Ликс, — сказал он вдруг мягко, — знаешь, мне нравится вот так. — Как? — Когда ты смеёшься. Это... будто всё становится правильным. Я покраснел, спрятав взгляд в тарелку, а он тихо добавил: — И ради этой улыбки я готов спалить хоть тысячу кухонь и кастрюль.  *** Солнце уже поднялось, когда мы выбрались из дома. Воздух был свежий, чуть прохладный — тот самый, что пахнет чистотой и новым началом. Хёнджин шёл рядом, болтая руками и рассказывая что-то смешное, но я его слушал вполуха. — Эй, — сказал он, заметив моё молчание, — ты о чём задумался? — Просто... думаю, что не хочу больше прятаться, — ответил я тихо, глядя на асфальт под ногами. — О, смелое заявление, мистер Ли, — усмехнулся он. — И что это значит? Я поднял взгляд, встретившись с его глазами. — Что если ты возьмёшь меня за руку, я больше не буду переживать о том, кто как посмотрит. Он моргнул, потом хмыкнул и, не говоря ни слова, переплёл наши пальцы. И всё. Просто — его ладонь в моей. Мир не рухнул, небо не потемнело, никто не закричал. Только лёгкость — почти как ветер. У ворот школы на нас, конечно, уставились. Кто-то прошептал, кто-то в очередной раз прыснул от смеха. Но Хёнджин лишь поднял подбородок и, не отпуская меня, прошёл дальше. Я шагал рядом — и впервые не чувствовал себя виноватым или недостойным. Мы шли по коридору, и я слышал, как кто-то за спиной бросил: — Феликс, ты теперь типа его девчонка для траха? Раньше я бы замер. Опустил голову. Промолчал. Убежал. Заплакал.  Но в этот раз я остановился и обернулся. — А ты завидуешь? — спокойно сказал я, глядя прямо в глаза парню, что это сказал. Он открыл рот, потом закрыл, не найдя слов. А Хёнджин — за моей спиной — тихо, но отчётливо рассмеялся. — Вот это да, — сказал он, когда мы отошли. — Кто ты и что сделал с моим Феликсом? — Просто устал бояться, — пожал я плечами. — Хм. Тогда мне стоит чаще готовить тебе завтрак — на тебя это, похоже, вдохновляюще действует. Он улыбался, но в глазах у него было что-то большее — гордость, тёплая и настоящая. Он провёл рукой по моим волосам, чуть наклонился и прошептал: — Ты стал ещё красивее, когда перестал прятать голову. В тот момент всё казалось возможным: и смеяться в коридоре, и смотреть прямо в глаза тем, кто шепчется за спиной. Пусть видят. Пусть знают. Главное — что он рядом. *** Мы с Хёнджином сидели в школьном дворике — на старой лавочке у спортзала, куда почти никто не ходил. Хен ел яблоко и размахивал свободной рукой, рассказывая, как однажды упал со сцены прямо в декорации. Я смеялся до слёз, пока он с самым серьёзным лицом изображал свой «эпичный финал». — И ты думаешь, после этого я не артист? — закончил он, гордо закинув голову. — Ты — катастрофа с талантом, — хихикнул я. Он прищурился, потянулся ко мне и ткнул пальцем в нос. — А ты — наглая веснушка. Я не успел ответить, как за спиной раздалось сухое: — Весело вам. Мы обернулись. Минхо стоял чуть в стороне, с рюкзаком на одном плече. На лице — привычное спокойствие, но глаза выдавали раздражение. — Минхо, — сказал я осторожно, — Привет. — Привет, — ответил он, чуть усмехнувшись, но улыбка была ледяной. — Я смотрю, вы снова неразлучны? Хёнджин выпрямился, бросив яблоко в урну. — А в чём проблема? — Ни в чём, — отозвался Минхо. — Просто… быстро вы всё решили. Ещё вчера, казалось, не разговаривали. Я почувствовал, как внутри холодеет. — Мы поговорили, — тихо сказал я. — И всё стало… ясно. Минхо усмехнулся. — Ясно, да? А мне казалось, ты говорил, что не знаешь, чего хочешь. Говорил, что боишься его, — он кивнул в сторону Хенджина.  — Я такого не говорил, Минхо. — Правда? — Минхо снова перевёл взгляд на меня. Я замер. От того, как он это сказал, внутри защемило. Но потом я выдохнул — и кивнул. — Да. Я не говорил такого.  Между ними повисла тишина. Густая, вязкая. Хёнджин не отводил взгляда, а Минхо чуть сжал губы, будто удерживая что-то внутри. — Ну что ж, — наконец сказал Минхо. — Удачи вам. Он развернулся и пошёл к школе, не оглянувшись. Хёнджин проводил его взглядом, потом опустился обратно на лавку, потёр шею. — Вот же… — выдохнул он тихо. — Он ещё на тебя и злится. Да как он смеет? — Я знаю, — ответил я. — И мне больно. Но я не несу ответственности за его чувства ко мне. Я был честен с ним. Я дал ему понять, что никто кроме тебя мне не интересен.  Он посмотрел на меня — сначала серьёзно, потом чуть улыбнулся. — Знаешь, веснушка… ты стал сильнее, чем думаешь. Я хотел что-то ответить, но он просто протянул руку. — Пойдём, Ликси. Урок скоро. *** Когда последний урок закончился, школа медленно опустела. Хёнджин ушёл в художественный класс — ему нужно было доделать эскиз к школьной выставке. Я остался помочь с книгами в библиотеке. Когда я вышел на улицу, солнце уже садилось. Двор был тихим, только ветер шевелил листья. Я уже собирался звонить Джини и спросить, когда он освободиться, как услышал позади знакомый голос: — Феликс. Подожди. Я обернулся. Минхо стоял, засунув руки в карманы, и выглядел как-то по-другому — не уверенно, не насмешливо. Просто устало. — Привет, — сказал я тихо. — Ага, — он подошёл ближе. — Можно… пару минут? Я кивнул. Мы отошли к пустым скамейкам под старым деревом. Минхо сел, наклонившись вперёд, и долго молчал. — Феликс, — наконец сказал он. — Извини меня. За то, как себя вёл. — Не нужно, — ответил я. — Я понимаю. — Понимаешь? Вряд ли. Он поднял взгляд, и я заметил, как в его глазах дрогнуло что-то тёплое. — Я просто… не думал, что будет больно вот так. Видеть вас. Вместе. Я опустил голову. Слова застряли в горле. — Минхо… — Я сам себе придумал то, чего не было. Ты всегда был добр, всегда слушал — и я, как дурак, подумал, что это что-то значит. Он замолчал, потом тяжело выдохнул. — А потом появился он. И я понял — ты с ним другой. Настоящий. И как бы мне ни было больно, я… не хочу быть тем, кто будет между вами. Я поднял глаза. Минхо сидел с прямой спиной, но в голосе слышалась дрожь. — Я просто хочу, чтобы ты был счастлив, — сказал он. — Даже если не со мной. Сердце сжалось. Я подошёл ближе и осторожно обнял его. Он чуть замер, но потом кивнул, тихо усмехнувшись. — Всё ещё слишком добрый, — пробормотал он. — Не изменился. — Просто… не хочу терять тебя как друга, — сказал я. — Тогда не теряй, — ответил он. — Я постараюсь тоже не сбежать. Он поднялся, кивнул мне и направился к воротам школы. А я стоял, глядя ему вслед, и чувствовал странную лёгкость.Словно внутри стало больше воздуха. Сзади вдруг послышались шаги. — Вот ты где, — голос Хёнджина прозвучал мягко, но в нём было напряжение. Я обернулся — он стоял, прислонившись к дереву, с сумкой через плечо. — Разговаривал с ним, — сказал я тихо. — Я видел, — Хёнджин подошёл ближе. — Всё нормально? Я кивнул. — Да. Теперь — да. Он на секунду задержал взгляд, будто проверяя, правда ли это. Потом просто обнял меня за плечи. — Пойдём домой, веснушка.