Моя веснушка

Утро было тяжёлым. Я едва смог заставить себя подняться. Глаза опухли после слёз, но я всё равно пошёл в школу. В коридоре я сразу почувствовал взгляды. Слухи о том, что произошло вчера, разлетелись быстрее, чем я успел добраться до класса. Кто-то перешёптывался за спиной, кто-то смотрел с любопытством. Но хуже всего было не это. Хуже было то, что я не видел Хёнджина. На перемене меня догнал Минхо. — Феликс, нам нужно поговорить. Я кивнул, хотя сердце тут же ушло в пятки. Мы вышли во двор. Там было пусто. Только листья срывались с веток и кружились в холодном воздухе. Минхо замолчал на секунду, будто собирался с силами. — Вчера ночью… Я почувствовал, как кровь отхлынула от лица. — Что? Он тяжело вздохнул. — Я встретил. Хёнджина. Он пришёл к твоему дому. Хотел… не знаю, что именно. Я замер, не веря, что слышу. — Ты… разговаривал с ним? Минхо кивнул. — Да. И он был в ярости. Он ревнует меня, Ликс. Думает, что я… отбираю тебя у него. — Он сжал губы. — Я пытался объяснить, что ты для меня важен, что я просто хочу помочь, но он не слышал. Он чуть не кинулся в драку. У меня внутри всё перевернулось. Перед глазами встала картинка: Хёнджин и Минхо, стоящие друг против друга в темноте, готовые ударить. Из-за меня. Я прижал ладони к лицу. — Боже… Минхо осторожно коснулся моего плеча. — Ликс, он не умеет любить так, чтобы не причинять боль. Я знаю, ты веришь в него… но ты видел сам. Его злость страшнее, чем его улыбка. Я не смог ответить. Горло спирало, дыхание сбивалось. В груди боролись две правды: то, что сказал Минхо, и то, что я чувствовал сам. Потому что несмотря ни на что… я всё равно любил и люблю Хёнджина. И именно это делало боль невыносимой. *** Весь день прошёл словно в тумане. Я сидел на уроках, машинально делал записи, но в голове крутились только его слова, его крик, его глаза, полные ярости. Хёнджина я почувствовал сразу, как вошёл в класс. Даже не надо было поднимать голову — его взгляд прожигал спину. Он сидел через два ряда, молча, будто в ожидании. Я не мог решиться встретиться с ним глазами. Каждый раз, когда случайно поднимал голову, я ловил на себе его пристальный взгляд, в котором было всё: и злость, и сожаление, и то, о чём он сам боялся сказать. На перемене я вышел в коридор — и тут же столкнулся с Минхо. — Ликс, — он мягко улыбнулся. — Пошли вместе пообедаем? Я хотел отказаться, но слова застряли. Я кивнул — слишком уставший, чтобы спорить. И снова, пока мы шли, я чувствовал, как где-то рядом Хёнджин смотрит. Как будто каждый мой шаг под контролем его глаз. За обедом Минхо о чём-то рассказывал, пытался меня рассмешить, и у него даже немного получилось. Но всякий раз, когда я краем глаза замечал высокую фигуру у стены столовой, сердце болезненно сжималось. Хёнджин стоял, облокотившись о стену, и не ел. Он просто смотрел. И я знал — смотрел на меня. В течение дня это повторялось снова и снова. Я поднимал голову — и видел его. На переменах. В коридоре. В спортзале. Он не подходил, не говорил, но его взгляд был сильнее любых слов. А каждый раз, когда он делал шаг вперёд, Минхо внезапно оказывался рядом: то спрашивал о домашке, то просто шёл рядом, будто невзначай. Я чувствовал, как в Хёнджине нарастает напряжение. Словно тигр в клетке, он готов был сорваться в любую секунду, но что-то удерживало его. *** К концу дня я был измотан так, будто пробежал марафон. Я уже почти вышел из школы, когда рядом снова оказался Минхо. — Подожди, — он схватил меня за руку, чуть крепче, чем обычно. — Дай мне минуту. Я хотел вежливо отстраниться, но он не отпускал. Его глаза блестели — не тем спокойным светом, что раньше, а каким-то решительным, отчаянным. — Ликс… — его голос сорвался. — Ты всё время смотришь только на него. Но ведь я рядом. Я всегда был рядом. Весь сегодняшний день. Почему он, а не я? Сердце ухнуло вниз. Я замотал головой, пытаясь вырваться, но Минхо вдруг резко наклонился ближе. Его губы почти коснулись моих. — М-минхо, н-нет! — я выдохнул, оттолкнув его ладонями в грудь. Но он не отступал. Его пальцы крепче сжали моё запястье, дыхание обжигало лицо. И в тот момент, когда он снова попытался поцеловать меня, я услышал его.. — Отвали от него! — голос Хёнджина разорвал воздух, словно удар грома. Я дёрнулся, а Минхо обернулся. Но уже поздно. Хёнджин стоял рядом — высокий, злой, с глазами, горящими так, что казалось, они сожгут всё вокруг. Он рванул Минхо за ворот, оттаскивая от меня. Тот даже не успел опомниться. — Ты что себе позволяешь?! — прорычал Хёнджин, его голос дрожал от ярости. — Я… я просто… — Минхо запнулся, но Хёнджин толкнул его к стене так резко, что я сам вздрогнул. — Просто? — он склонился к нему, почти касаясь лицом. — Он тебе сказал «нет». Ты не понял? — Ты не имеешь права… — попытался возразить Минхо. — Имею, — перебил его Хёнджин. Его кулак сжал ворот Минхо так сильно, что ткань заскрипела. — Потому что он — мой. Я замер. Сердце гулко билось в груди. Его слова разорвали меня изнутри — и болью, и счастьем, и страхом одновременно. Минхо тяжело выдохнул, вырвал руку и оттолкнул Хёнджина. — Посмотрим, надолго ли, — бросил он, сверкая глазами, и ушёл по коридору. В школе повисла тишина. Только я и Хёнджин. Он развернулся ко мне. Его дыхание было резким, руки ещё дрожали. Но в глазах уже не было злости. Только страх — потерять меня. — Ликс… — он шагнул ближе, осторожно, будто боялся, что я сбегу. — Ты в порядке? Я кивнул, не находя слов. Горло сжалось, но в груди всё заполнило тепло. Он потянулся, будто хотел коснуться моего лица, но остановился на полпути. Его пальцы дрожали в воздухе. — Прости, — выдохнул он. — Я… я слишком долго молчал. И в этот момент я понял: всё изменилось. — Прости, — повторил Хёнджин тише, почти шёпотом. Его голос дрожал так же, как и руки. — Я вёл себя как последний идиот. Кричал на тебя, вместо того чтобы защищать. А сегодня… если бы я не пришёл… Он запнулся, резко отвернулся, будто не мог выдержать собственного признания. Я видел, как он сжал кулаки, вцепившись в собственные ладони до красных следов. — Я испугался, Ликс, — хрипло выдохнул он. — Испугался, что потеряю тебя. Что кто-то другой… заберёт тебя у меня. Я помню, ещё в тот раз, я клялся тебе больше не поступать так. Но этот чертов Минхо! У меня пересохло в горле. Слова застряли где-то между сердцем и дыханием. Я шагнул к нему ближе. Его плечи были напряжены, будто он готовился к удару. — Хёнджин… — только и смог вымолвить я. Он поднял на меня глаза. В них не больше было ни злости, ни ярости. Только усталость, боль и что-то ещё — слишком глубокое, слишком настоящее и честное. И я понял: ждать больше нельзя. Я сам потянулся к нему. Осторожно коснулся его щеки — горячей. Его дыхание сбилось. И прежде чем он успел что-то сказать, я прижался к его губам. Поцелуй был дрожащим, неловким, но настоящим. Всё внутри меня взорвалось бабочками, огнём, теплом. Я чувствовал, как его руки обвились вокруг моей спины, прижимая меня ближе, будто он боялся, что я исчезну. Он отвечал жадно, но осторожно. Его губы будто извинялись в каждом движении, в каждом вдохе. Между поцелуями он шептал: — Прости… прости, Ликс… я больше так не буду. Никогда. Я улыбнулся сквозь слёзы, не отрываясь от него. — Я знаю. И снова поцеловал его — мягко, так, как давно мечтал. Мы стояли в пустом коридоре, прижавшись друг к другу, и в этот миг всё остальное перестало существовать. Никаких слухов, никаких чужих глаз. Только он и я. Только наши извинения, наши губы и наши сердца, бьющиеся в унисон. *** Хёнджин крепко держал меня за руку, будто боялся, что я снова исчезну, и почти силой увёл в пустую подсобку за спортзалом. Дверь захлопнулась, и мы остались одни, среди запаха пыли, мелков и старых мячей. — Я больше не выдержу, — выдохнул он, прижимая меня к стене. Его глаза горели, голос дрожал. — Ты сводишь меня с ума, Ликс. Я не успел ничего ответить. Его губы накрыли мои — жадно, резко, так, будто это был последний шанс. Я почувствовал, как горячо загорелось всё тело. Мир исчез, остались только мы двое и это бешеное сердце в груди. Я не знаю, что на меня нашло. Может, накопившаяся боль, может, отчаянное желание доказать себе и ему, что я тоже могу быть смелым. Но в какой-то момент я сам перехватил инициативу. Оттолкнул его чуть назад и уселся сверху, заставляя его взглянуть на меня снизу вверх. Его глаза расширились. — Ликс… Я не дал ему договорить. Прижался к его губам снова, уже увереннее. Мои руки скользнули к его плечам, к шее, в волосы. Я чувствовал, как он дрожит подо мной, и от этого сам загорался сильнее. Он посмотрел на меня снизу — в этом взгляде смешались удивление, жажда и что-то тёплое. Его пальцы мягко коснулись моих щёк, будто он боялся, что я исчезну, если он надавит слишком сильно. — Моя веснушка… — прошептал он вдруг, и губы его дрогнули в едва заметной улыбке. Я застыл, сердце болезненно сжалось. Это слово прозвучало так по-домашнему, так нежно, будто он наконец увидел во мне то, чего не видел никто. Я снова накрыл его губы поцелуем, на этот раз — долгим, тёплым, сдержанным. Слёзы почти навернулись, но я не дал им вырваться. Всё, что было нужно в тот момент, — его руки, его голос и это новое имя, которое теперь принадлежало только мне. Мы целовались до головокружения, до дрожи в ногах, до того, что воздух в подсобке стал казаться слишком тяжёлым. Между поцелуями он шептал: — Моя веснушка… только ты… только ты. *** Его слова «моя веснушка» звенели у меня в крови, как самая сладкая отрава. Я уже не мог остановиться — мои пальцы сами рвались расстегнуть пуговицы его рубашки, прикоснуться к горячей коже под ней. Он не сопротивлялся, только глубже впился пальцами в мои бедра, и тихий стон вырвался у него из груди, когда мои губы коснулись его шеи. — Хёнджин... — прошептал я, и мое собственное дыхание перехватило. — Я больше не могу. Он перевернул нас, и теперь я снова оказался прижатым к стене. Его колено мягко раздвинуло мои ноги, и я почувствовал, как все мое тело вспыхнуло от этого простого, но такого красноречивого жеста. — Ты уверен? — его вопрос был всего лишь шепотом, горячим дыханием в моем ухе. Но в нем читалось все — и забота, и страх, и дикое, неконтролируемое желание. В ответ я только притянул его ближе, позволив своим рукам сказать то, что не могли выразить слова. Да. Всегда да. Последние барьеры рухнули в одно мгновение. Его пальцы скользнули под мою школьную рубашку, ладони обожгли кожу на талии. Каждое прикосновение было и мучением, и блаженством. Он снова целовал меня — губы, щеки, веки, шепча это новое имя, которое теперь стало моим талисманом. Мир сузился до размеров этой пыльной комнаты, до запаха его кожи, смешанного с ароматом старого дерева, до звука нашего учащенного дыхания. Когда он вошел в меня, боль была, но она плавно перетекало в удовольствие. Она растворилась в волне нахлынувшего чувства, которое захлестнуло с головой. Я вскрикнул, вцепившись ему в плечи, но он поймал мой крик своим ртом, превратив его в глухой стон. Его движения были сначала нерешительными, будто он все еще боялся сделать больно, но мое тело само подсказало ему ритм — отчаянный, порывистый, полный такой тоски, что копилась, кажется, целую вечность. Я обвил его ногами, прижимая к себе, желая, чтобы не осталось ни миллиметра между нами. Каждый толчок отзывался эхом во всем моем существе, заставляя сердце бешено колотиться. Я видел его лицо — собранное, напряженное от наслаждения, с темным, почти черным от желания взглядом, прикованным ко мне. И в этом взгляде я читал все то же — «моя веснушка». Это было не просто ласковое слово, это было обещание. Признание. Заклинание. Мы двигались в унисон, как будто всегда знали этот танец. Плечо упиралось в холодную стену, но мне было горячо, пылало все внутри. Я слышал, как он бормочет что-то — обрывки фраз, мое имя, снова «веснушка» — и это сводило с ума сильнее любого прикосновения. Пик настиг нас почти одновременно. Взрыв света за закрытыми веками, тихий, сдавленный крик, который сорвался с его губ, и мое собственное беззвучное рыдание, когда все внутри сжалось, а потом разлилось по телу волной абсолютного, всепоглощающего покоя. Он не отпускал меня еще несколько минут, тяжело дыша мне в шею, его тело все еще слегка дрожало. Я провел рукой по его взъерошенным волосам, чувствуя, как бьется его сердце — так же часто, как мое. В тишине подсобки этот стук был единственным звуком, подтверждающим реальность происходящего. Он медленно поднял на меня взгляд. Ни тени былой суровости, только усталое, беззащитное облегчение. — Феликс... — произнес он, и мое имя в его устах прозвучало как самая большая правда. Я улыбнулся, прижимаясь лбом к его плечу. Ничего не нужно было говорить. Все было понятно.