***

Вечер вливался в гостиную густыми синими сумерками, ложась на мебель тяжёлыми, бездвижными пятнами деревьев, линий электропередач с жаркой улицы. Иссушенный пыльный воздух дома раздражал носоглотку не хуже, чем при гриппе в обыкновенный летний зной. Домовладелец перебирал на диване всё новые позы для отлёженных скукой мышц. На лице, осунувшемся и обрюзгшем от постоянного напряжения, застыла маска отрешённости. Лишь пальцы правой руки, перебирающие ленту на экране телефона, выдавали тлеющее в глубине беспокойство. Он листал фотографии. Вот соседская девочка в желтом платье, смеющаяся на качелях. Её отец, его друг, выкладывал то знойное весеннее утро. На губах домовладельца дрогнула тень улыбки, неуверенной, легкой, будто мышцы забыли это движение. Старые фотографии были единственным убежищем от сгорающего в буквальном и прямом смысле мира. Уже никто не выходил на улицу без острой необходимости днем: поползли слухи о тех, кто осмеливался подолгу бывать под лучами и сгорал заживо, будто под невидимым паяльником. Солнце из источника жизни превратилось в убийцу, висящее в блеклом небе. Чтобы отогнать накатившую волну клаустрофобии, он ткнул в иконку местного городского информационного канала. "Выживание в новых условиях", "Обмен ресурсами", "КЧС: официальные заявления". Последний тег привлек его внимание, но не самими заявлениями, ибо КЧС всегда больше говорили, чем делали, а комментариями, отражавшими народными возмущениями настоящее положение дел. История за историей унылые, тревожные. Как бы комментарии не чистились, все равно обоснованной вони было предостаточно. И глаз зацепился за цепочку обсуждений пользователя Пророка Санбоя, который сетовал на то, что КЧСовский гандон пнул его мать прям в лужу, в ответ на что кто-то ответил картинкой с молнией Маккуин "Кчау мать чекни". У него свело губы от раздражения. Но продолжил читать дальше. Следующее сообщение было от женщины, слезно просящей привлечь к ответственности сотрудника за грубое отношение к ее сестре с депрессией, что нет психологов и других квалифицированных специалистов, просто необходимых в текущих процедурах с людьми. И все тот же пользователь снова лезет в обсуждение: Всем похуй на твою сестру и на ее болезнь "Лайма", сдохни тварь. Во всем этом каскаде страданий и возмущений этот пользователь везде нашел свое излюбленное место под солнцем, которое понималось под ним как горящие задницы его оппонентов. Что-то закипело в груди домовладельца. Эти комментарии были не просто циничными — они были до идиотизма плоскими, вымученно саркастичными. Он никогда не был сердобольным человеком, но постоянная фоновая тревога, жара, дискомфорт и одиночество ломали скорлупу его психологической устойчивости. Он нуждался хотя бы в общей сплоченности между людьми, они переживали общие проблемы, но этот тролль обесценивал все эти страдания, высасывая из этой ситуации лишь себе на потеху всё более и более мерзкие шуточки. Он не выдержал и написал под одним из его сообщений: Поплачь Ответ пришёл почти мгновенно, но не в канале, а в личных сообщениях. На аватарке был рыжий кот с плоской мордой, ник был своеобразный и подходящий для тролля – Бледный. — Спасибо, добрый человек, это у тебя в этом настолько богатый опыт, что ты тут раздаешь советы? 😭😭 — Иди нахуй, мудак. Кому ты нужен со своим высером, сидишь в своем говне и других заебать решил — Сижу, сижу в своем говне, аж слеза наворачивается от такого точного попадания. Сначала пишешь мне, а теперь делаешь вид, что я тебя заебал? Да иди ты — отстучал домовладелец, понимая, насколько по-детски это звучит — Я уже пришел к твоей мамке Домовладельцу стало душно. Глаза застилала красная пелена. Он в ярости швырнул телефон на диван, но тут же поднял его снова, чтобы написать разгромный ответ. Этот тип... этот Бледный вывел его из себя парой фраз. Сообщение вырвалось на экран, налитое ядовито-красным цветом ярости, набранное капслоком, который кричал громче любого реального звука в этой мёртвой тишине: ДА Я ТЕБЯ ПО АЙПИ ВЫЧИСЛЮ И НАЙДУ, МРАЗЬ! Он сидел на диване, пружины жалобно скрипнули под его резким движением. Раскаленный взгляд метался между чатом и той тупой, до остервенения спокойной аватаркой. Казалось, сейчас телефон треснет от ненависти, исходящей от него волнами. Ответ пришёл мгновенно, будто Бледный только этого и ждал: Ну давай, вычисли :) За ним последовал файл, на который он безраздумно сразу кликнул в порыве эмоций, но сразу же с громким цоканьем отменил открытие файла. Телефон вис периодически от таких запредельных дневных температур, да и просто его стоило уже обновить. И тут ярость, что секунду назад кипела ключом, начала с шипением остывать, сменяясь ледяной пустотой. Он замялся: пальцы, только что яростно колотившие по экрану, застыли в нерешительности. Он оглянулся, будто ища подсказку в знакомых очертаниях комнаты, провёл рукой по отрастающим колючим волосам, чувствуя, как влажная от пота кожа головы холодеет. К твоему счастью, у меня сломалась программа — с трусливым отчаянием выстукал он, уже чувствуя всю жалкость этой отмазки. — Но я тебя обязательно потом вычислю Прошло две минуты. Может, пронесло? Может, он отстал? Новое сообщение. Не текст. Просто строка цифр, разделённая точками. Он с комом в горле протолкнул в себя убеждение, что человек с той стороны экрана блефует. И тогда пришло следующее: адрес, улица, дом, квартира, город. Всё до последней цифры. Ужас, ледяной и тошнотворный, сковал его окончательно. Мысль о том, чтобы куда-то ехать и кому-то бить лицо, казалась абсурдной, почти самоубийственной. Отчаянная ложь пришла на помощь: Машина не заводится, не поеду. Бензин ещё на тебя тратить. Приезжай ты. Машины у него не было. Пауза была мучительно короткой. —Пиши свой адрес :) — написал Бледный. Паника заставила его глаза метаться по комнате, по захламлённому пространству, кричащему о его одиночестве. — Нас тут 15 человек, ты зассышь. Ответ пришёл мгновенно, без единого лишнего знака, обезличенный и не терпящий возражений приказ: Пиши адрес. Превозмогая дрожь в пальцах, он набрал последнюю детскую линию обороны: Ахахах я щас не дома лол. Он ждал. Тишина в комнате стала звенящей, давящей. Он ждал следующего хода, следующего разоблачения, следующего удара, который окончательно обнажит всю его никчёмность. На секунду статус Бледного в сети сменился на "Не в сети". Он выдохнул. Слабая нервная улыбка тронула его губы. Пронесло. Наверное, надоело, потерял ко мне интерес. Он откинулся на спинку дивана, закрыв глаза, пытаясь унять дрожь в коленях. Эта пауза длилась минуту, может, две — короткая передышка в душном тревожном вареве. Он открыл глаза и снова взглянул на экран, просто чтобы убедиться, что кошмар отступил. И замер. В чате горело новое сообщение. Длинное, сухое, как официальная справка. Его номер телефона. Его точный домашний адрес. А ниже... адрес прописки, где он прямо сейчас и сидел. В конце, отделенной пустой строкой, висела всего одна фраза: Жди гостей, друг. Воздух в комнате обратился тишиной — вакуум, где его сдавили, словно сочную на убой тушу, стены. Он не крикнул, не зарыдал. Из его горла вырвался приглушенный, сиплый стон, и одно единственное ёмкое ругательство: Твою мать... Ладонь, влажная от пота, с размаху шлепнула его по собственному лицу. Боль была тупой, реальной, но не смогла перебить всепоглощающий ужас. Его взгляд, стеклянный от паники, метнулся по комнате и нашел ружье. Оно стояло в углу, прислоненное к стене, старое охотничье ружье деда, больше похожее на музейный экспонат. Может, застрелиться? — пронеслась в голове стремительная, как молния, мысль. — Сразу, не испытывать того, что в скором времени может случиться, не дать этому ублюдку насладиться зрелищем моего унижения. Но следом холодной волной пришла другая мысль: Нет. Больно. Страшно. Он подскочил с дивана и начал метаться по комнате короткими нервными шагами от стены к стене. Что делать? Что делать? Что делать?— ритм этого беззвучного крика отбивали его ступни по скрипящему полу. Позвонить в полицию? И что сказать? "Мне в интернете написали мой адрес"? Он представил скучающий голос на том конце провода: И что? Закройте дверь и не майтесь хуйней. Сбежать? Куда? На улицу, под убийственное солнце? В мир, где сгорают заживо? Его дом вдруг стал одновременно и ловушкой, и единственным укрытием. Он подбежал к окну, отдернул край занавески. Улица была пустынна и безжизненна. Ни души. Никаких гостей. Но от этого не стало спокойнее. Он знал, что они уже в пути. Или уже здесь. Может, он уже смотрит на его окно из какой-то тени напротив? Он отпустил занавеску и снова принялся шагать, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь выдавить из неспокойного мозга хоть какую-то идею, хоть какой-то план. Но в голове была только одна картина: дверь, которая вот-вот откроется, и тот, кто стоит за ней. И он понимал, что совершенно не готов встретить его лицом к лицу. *Следующий день* День потянулся неестественно, тихий и лишённый происшествий. Тревога, сначала острая и жгучая, к полудню притупилась, превратившись в фоновый гулкий звон в ушах. Он то и дело подходил к окну, вглядываясь в пустынную улицу. Каждая мужская фигура, лезущая по теням, заставляла его сердце на мгновение замирать. Но это всегда оказывался кто-то из соседей. Сначала он фиксировал это с облегчением потом с каким-то странным разочарованием. Его мозг уже настроился на худшее, и эта обыденность начинала казаться обманом. К вечеру третьего дня напряжение окончательно схлынуло, сменившись чувством глупой неловкости. Что за детский сад? — думал он, разминая затекшие плечи. — Напугал меня какой-то школьный тролль. Сидел, трясся тут из-за пустых угроз. Мысль о том, что кто-то всерьёз стал бы тратить время на него, показалась абсурдной. С лёгким, почти забытым чувством покоя, он открыл банку пива и плюхнулся на кровать перед телевизором. Телепередачи были идиотскими, но он смотрел их, не вникая, наслаждаясь своим безучастием, шумом, который заполнял тишину. Он просидел так до самой глубокой ночи, пока глаза не начали слипаться. Вслед за теплой водой в трубу смылись и назойливые воспоминания о той переписке. Он вышел из ванной и собирался уже пойти спать, как за долгое время, раскумаренный экстремальным для него переживанием и резким облегчением, он почувствовал колкое желание принести самому себе физическое удовольствие. Он взял телефон и зашел на излюбленный сайт. Рука поползла под резинку трусов, обхватывая полуэрогированный член. Рука водила размеренно в такт того, что происходило на экране. Он позволил себе испустить пару шумных шипящих вздохов, когда проходил особенно длинный путь от самой головки до основания. Он плюнул себе в руку, размазывая проступающую смазку по всей длине. По комнате рассеялся тихий звук из динамиков вместе с трением и похлюпованием кожи очень отчетливо без преграды в виде одеяла. Последняя волна трепетного удовольствия высвободилась с резкими рывками по стволу вместе с нескрываемым откровенным стоном, выброшенным, может даже, и слишком громко, запрокинутой на подушку головой. Следующий день прошел по обыкновению спокойно, насколько можно считать таковым в контексте катастрофы. На пару градусов температура даже понизилась, но он все равно находил предпочтительным находиться дома. Когда за окном начало темнеть, он, полусонный, поднялся с кровати. Ноги сами понесли его на кухню, чтобы взять ещё одну банку пива. Он шаркал босыми ступнями по прохладному линолеуму, уже мысленно предвкушая холодную горечь. Только он щёлкнул кольцом банки, как звук разнёсся по квартире оглушительно громко. И тут же его накрыло другим звуком: *тук-тук* Он закатил глаза. Опять этот сосед, наверное, пива пришёл попросить — с раздражением подумал он. Поставив нетронутую банку обратно в холодильник, он лениво побрёл в прихожую. Подошёл к двери, приподнялся на цыпочки и прильнул к глазку. И мир перевернулся. За дверью стоял он, наверняка он, т.к. прийти к нему просто было некому, кроме знакомых. Мужчина. Очень худой и высокий. Он был одет в свободное тёмное худи и чёрные джинсы, его фигура казалась слишком длинной и ломкой, тенью, вытянутой в дверном проёме. Но самое ужасное было его лицо. Он склонился прямо к глазку, и на его бледном, вытянутом лице была растянута широченная неестественная улыбка. И он знал. Знал, что он уже тут, смотрит на него. – Привееееет... — донёсся из-за двери его голос, сладкий и нараспев. Домовладелец замолчал, затаив дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая доступ воздуху. Уйдёт, — отчаянно молился он про себя. — Подумает, что никого нет, и уйдёт. Он прижался спиной к двери, пытаясь стать невидимкой, раствориться. Но стук повторился. Снова тот же настойчивый ритм. И он видел, как в глазке потемнело — тот снова наклонился, смотря прямо в него в ответ, словно видел его сквозь слой дерева и металла. Он отшатнулся, сглотнув комок паники. Что делать? Куда бежать? И тогда из-за двери, тише, но четко донёсся голос, в котором плескалась насмешка: Давай же, открывай. Ты один дома? Где твои 15 человек? А? Собственный голос прозвучал для него хрипло и неестественно громко, вырвавшись из пересохшего горла испуганным воплем: У меня есть ружьё! На несколько секунд за дверью воцарилась гробовая тишина. Сердце колотилось так, что, казалось, его стуки эхом отдавались по всей прихожей. Он потянулся к глазку, надеясь разглядеть хоть какую-то реакцию. Может, испугался? Ушёл? Но надежда рухнула с тем же леденящим душу сладковатым голосом: Да? Покажи! Он не просто слышал улыбку в этих словах. Он буквально чувствовал её — широкую, ненастоящую, хищную. Он нерешительно заглянул в глазок. Тот всё так же стоял, не шелохнувшись, его бледное лицо было обращено к двери, а эта жуткая улыбка, казалось, проникала сквозь преграду, жгла его кожу. Он никуда не уйдёт. Это было ясно как день. Тяжкий сдавленный вздох вырвался из груди. Он посмотрел на замок. Что ему делать? Варианты пронеслись в голове мерцающим калейдоскопом узоров, исходов всех событий разом. Он замер в полном ступоре. Ружье в углу было бесполезно. Он не смог бы даже выстрелить в человека. Его ладони вспотели. Ноги стали ватными. Он стоял, прижавшись спиной к стене рядом с дверью, и слушал, как с той стороны доносится ровное, почти беззвучное дыхание. Ожидание было пыткой. И он понимал, что это ожидание вряд ли будет долгим, но не в силах принять ни одно решение. Ни одного, кроме того, чтобы дрожать и смотреть на щель под дверью, где лежала узкая полоска света уличного фонаря и тень, перекрывающая её. Дверь у тебя мощная? — раздался с той стороны спокойный, почти любопытствующий голос. Нелепый вопрос сработал как спусковой крючок для тревожой уничижительной мысли: Лучше пусть он мне рожу набьёт, чем я потом буду возиться с починкой новой двери. Это была идиотская, иррациональная логика, сцепленная с его скупердяйством и страхом перед дополнительными хлопотами, но в тот миг она показалась единственно верной. 
 Его пальцы, будто чужие, сами потянулись к замку. Щелчок. Скрип. Дверь отворилась. И он задрал голову. Ему пришлось запрокинуть её сильно, чтобы увидеть лицо. То самое улыбающееся лицо, которое теперь смотрело на него не через искажающую линзу глазка, а прямо. Улыбка не дрогнула. Глаза, тёмные и неподвижные, впились в него. Он не двигался, словно давая ему возможность осознать всю разницу в их положениях. А потом Бледный нагло, без тени сомнения сделал шаг вперёд. Эй! Я не давал разрешения заходить! — его голос прозвучал жалко и тонко, как у перепуганного подростка. — Давай разберёмся на улице! Но тот, казалось, не слышал. Он уже был внутри. Ему пришлось наклониться, чтобы переступить порог, и когда он выпрямился во весь свой неестественный рост, макушка его волос почти коснулась потолка в прихожей. Он заполнил собой всё пространство, от стены до стены, затмил собой скудный свет. Комната мгновенно стала маленькой и тесной. Худой почти до костей рукой он потянулся назад, не глядя, и с глухим, финальным стуком захлопнул дверь. И тут домовладельца накрыло. Грудь сжалась стальным обручем, перекрывая дыхание. В ушах зазвенело, пол поплыл перед глазами. В голове, вытесняя все остальные мысли, застучало единственное: Пиздец мне. Пиздец. Пиздец. Пиздец. Он стоял, вжавшись в стену, не в силах пошевелиться, и смотрел на фигуру, что теперь бесцеремонно осматривала его жилище. Бледный медленно провёл по комнате взглядом, его зрачки, казалось, впитывали каждый пыльный луч света лампочки, каждую деталь убогого быта. Уютненько... — прошипел он, и его голос был похож на скрип несмазанной двери. Его взгляд упал на единственную опрятную вещь в комнате — на рамку с фотографией на комоде. Он сделал шаг, его длинные пальцы легли на стекло, закрывая улыбающееся лицо женщины. Домовладелец, забыв на секунду о страхе, рванулся вперёд и выхватил фотографию из костлявой руки, прижав её к груди изображением вниз. Бледный тихо посмеялся — сухой смех, от которого по коже побежали мурашки. Его улыбка стала ещё шире, обнажая слишком ровные зубы. — Ладно, давай ближе к делу. Рука Бледного двинулась с неожиданной для его худобы силой и скоростью. Не кулак, а открытая ладонь, сложенная особым образом, с жесткими вытянутыми пальцами, врезалась в солнечное сплетение. Воздух со свистом вырвался из лёгких. Уф! — единственный звук, который он смог издать, прежде чем его ноги подкосились. Он рухнул на колени, согнувшись пополам, мир поплыл перед глазами в зелёных и красных пятнах. Он пытался вдохнуть, но тело не слушалось, парализованное болью и шоком. Сверху сквозь звон в ушах доносилось тихое довольное хихиканье. Домовладелец зажмурился, чувствуя, как по щекам текут слёзы от боли и унижения. Он услышал тихий скрип кроссовок по полу и инстинктивно вжал голову в плечи. Удар ногой в подбородок был стремительным и точным. Зубы с громким щелчком стукнулись друг о друга, во рту появился вкус крови. Он не крикнул, только прошипел, и тут же поднял согнутые в локтях руки, прикрывая лицо в тщетной попытке защититься. Ещё пара ударов обрушилась на его прикрытые руки — короткие, жёсткие, методичные. Боль, пронзающая кости, заставила его скулить. Затем удары прекратились. Бледный присел на корточки перед ним: холодные костлявые пальцы обхватили его шею, не сдавливая, а просто фиксируя. Он тряхнул чужую голову, заставляя того разжать сведённые судорогой пальцы и открыть лицо. — Смотри на меня. Он поднял взгляд. Лицо Бледного было озарено блаженной, почти томной улыбкой. Он явно наслаждался каждым мгновением этого унижения. И тогда он сделал нечто неожиданное. Приблизившись, он провёл большим пальцем по разбитой окровавленной губе, стирая капли крови. Жест был на удивление нежным, что делало его в тысячи раз более жутким. Его улыбка стала шире, почти карикатурной. Какова вероятность, — начал он задумчиво, — что твой дом не сгорит завтра? А может, послезавтра? Или... что тебя не найдут повешенным на воротах местного кладбища, м? По спине пробежали ледяные мурашки. Весь его гнев, всё сопротивление мгновенно испарились, сменившись всепоглощающей детской жалостью к самому себе. Он пожалел тысячу раз, что вообще написал тому первый комментарий, что поддался на провокацию, что ввязался в этот спор. Он был мухой, которая сама уверенно полетела на липкую ленту, думая, что бросает вызов. А этот комментарий, этот троллинг — всё это было рассчитано на таких, как он. Он сидел на коленях в своей прихожей, в своём единственном убежище, которое больше таковым не было, и смотрел в глаза результату безучастия в социализации, который с улыбкой предлагал ему сыграть в кости с его собственной судьбой. И единственным вариантом было играть по его правилам, которых он ещё не знал. Голова с глухим стуком встретила пол, когда Бледный резко отпустил его. Воздух вырвался из легких болезненным "АРХ!". Он уперся ладонями в линолеум, пытаясь хоть как-то стабилизировать мир, плывущий перед глазами. Прямо перед ним Бледный с лёгким скрипом подтянул старый деревянный стул и уселся, разведя ноги в характерной приглашающей позе. Домовладелец в состоянии шока перевел взгляд с ухмыляющегося лица на явственную выпуклость в районе паха напротив. Вопрос вырвался сам, наивный и беспомощный: Чего ты хочешь? Ничего особенного, — голос Бледного был почти ласковым. — От тебя зависит, как долго ты ещё проживёшь. Ярость, горькая и бессильная, на секунду пересилила страх. Ты... Ты... мудак! — и всё его тело затряслось от неконтролируемого гнева. Эта реакция, кажется, доставила Бледному невероятное удовольствие. Его плечи задрожали, затем тихий смех перерос в истеричный надрывный хохот. Он откинул голову, закрыв глаза, и хохотал так, будто услышал самую смешную шутку в своей жизни. Он застыл, наблюдая за этой жуткой трансформацией. Внезапно смех оборвался. Бледный опустил руку, и его лицо стало холодным и серьезным. — Хмм... Если ты не поторопишься, я сломаю тебе шею. — Улыбка исчезла бесследно, а его взгляд стал плоским и безжизненным, как у дохлой рыбы. Мурашки побежали по спине. Он с удивлением осознал, что ему было спокойнее, когда этот тип строил из себя улыбчивого психопата. Эта внезапная серьёзность была куда страшнее. Он сглотнул ком в горле и, повинуясь безмолвному приказу, неуклюже подполз между его расставленных ног. Он не смотрел в лицо Бледному, сосредоточившись на толстовке. Дрожащими пальцами он приподнял её край над ремнём, обнажив бледную кожу живота и резко очерченные тазовые кости, выступавшие над заниженной посадкой джинсов. Плечом он ощущал его ногу — невероятно длинную и худую. Казалось, одна его ляжка была длиной с половину его собственного роста. Эта физическая неестественность, это хрупкое и одновременно могущественное тело, прижимавшее его к полу, вызывало тошнотворный ужас. Он замер в ожидании, не смея пошевелиться, чувствуя, как леденящий холод от прикосновения костей Бледного проникает прямо в душу. Пальцы дрожали так, что он с трудом расстегнул пряжку ремня и потянул за молнию. Он делал это с явно искаженным злобой и отвращением лицом, чувствуя на себе пристальный изучающий взгляд, который, казалось, прожигал его кожу. Сверху донесся неторопливый сладковатый голос: Живее, сладкий. Покажи, что ты можешь сделать своим грязным ртом, особенно когда лезешь не в своё дело. От этого "сладкий" у него внутри всё перевернулось, и он едва сдержал рвотный позыв. Хуже всего было то, что Бледный был прав. Он с горьким самоедством подумал: Молодец, погеройствовал в интернете, а теперь хуй во рту держать будешь. Следуя этой унизительной логике, он стянул с него бельё. Перед ним предстал его стояк. С брезгливым видом он провёл рукой по его стволу и его тут же накрыла новая волна тошноты. Он резко дёрнулся назад. — Блять, нет, не могу! Но его тут же грубо притянули обратно. Костлявая рука вцепилась в его волосы и дёрнула голову вверх, заставляя снова встретиться с ледяным взглядом Бледного. Тот своей свободной рукой из кармана худи достал нож-бабочку. Ловким отработанным движением он раскрыл его с резким щелчком. Его улыбка растянулась во всю ширину лица, обнажая ряд идеально ровных зубов. Их точно было 32? — промелькнула абсурдная мысль. Прежде чем он успел что-то понять, Бледный с короткого взмаха полоснул клинком по его ладони. АААА! ТЫ НЕНОРМАЛЬНЫЙ ЧТО ЛИ?! — закричал он, сгибаясь от шока и дикой боли. Бледный тут же прикрыл ему рот своей длинной ладонью, шипя ему в лицо: Угадай, где потом окажется этот нож. Ты думал, я шутки шучу, м? Глаза расширились от ужаса, превосходящего боль. Он замер, чувствуя липкую теплоту крови, растекающейся по линолеуму, и холодную руку на своем рту. Он выл в ладонь Бледного, которая, казалось, была больше его лица и перекрывала кислород. Он задыхался, его лёгкие горели. Инстинкт выживания заставил его замотать головой, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Отчаявшись, он впился зубами в холодную кожу ладони. Но это не вызвало ни крика, ни даже вздоха. Лишь тихое бархатное хихиканье сверху. Его позабавила эта жалкая попытка сопротивления. Бледный мягко, почти нежно убрал руку, вытер оставшиеся слюни и слёзы о чужую щёку и откинулся на спинку стула, наблюдая. Свободный глоток воздуха был сладок и мучителен одновременно. Рыдая, он потянулся здоровой рукой к извергающей все его жизненные соки кисти. Но прежде чем он успел коснуться её, тяжёлый кроссовок Бледного мягко придавил её к полу. Новый огненный виток боли вырвал у него приглушённый стон. Он поднял глаза, полные слёз и ненависти. Бледный смотрел на него и просто покачал головой, словно взрослый капризному ребёнку. Нет, рано, ты должен это вытерпеть — говорил его взгляд. Он шумно, с надрывом выдохнул. Мир сузился до пульсирующей боли в руке и до стоящей перед его лицом плоти. Он повернулся и снова с отвращением взял в свою здоровую дрожащую руку член Бледного. Он водил вверх-вниз, его тело вздрагивало от каждого движения кроссовка, а в горле порывались с шипением через зубы наружу бессильные хныканья. Это продолжалось неведомо сколько, пока сверху не раздался спокойный приказ: В рот. Он неуверенно приоткрыл рот, его челюсти были скованы страхом. Он взял в рот лишь самый кончик, пытаясь минимизировать контакт, оттянуть неизбежное. Но рука Бледного снова легла на его затылок. Мягко, почти ласково. А потом резко, со всей силой, рванула его голову вперёд. Мир исчез в темноте и боли. Его нос с хрустом уткнулся в разгоряченную кожу лобка, его горло сдавил живая пульсирующая плоть. Он закашлял, задыхаясь, его тело изогнулось в судороге. Окровавленная рука, вырвавшись из-под кроссовка, вцепилась в ногу Бледного, оставляя кровавые отпечатки пальцев на чёрной ткани. Он висел на ней, как на якоре, пока его горло пыталось извергнуть то, что его душило. А сверху доносилось лишь протяжное обрывистое мычание и довольные вздохи. Ритмичные удушающие толчки порождали в горле разрывающие спазмы. Хуже самой боли и удушья был звук. Глухой влажный шлепок кожи о кожу, раздававшийся с каждым движением. Этот мерзкий отвратительный хлопок лобка о его собственный лоб и нос. Он слышал его даже сквозь звон в ушах, и каждый раз его лицо непроизвольно морщилось от брезгливости и унижения. Бледный не останавливался. Он лишь слегка направлял бёдрами, делая каждое погружение ещё глубже. Холодная стрекочущая волна обогнула промежность, рассыпавшись предвкушением извращения побольше этого в самом низу живота домовладельца. В моменте пугающее лицо интернет-тролля обрамил румянец, затемненный выбившимися волосами. Он не успел осмыслить такой реакции: в глазах стремительно начало темнеть от недостатка воздуха, а слабеющее тело в панике начало свой протест с ярых конвульсий и раздирающего крика в закупоренной глотке. И, к его удивлению, хватка ослабла. Бледный позволил ему отстраниться. Он рухнул назад, давясь кашлем, он глотал воздух с таким шумом, словно он только что вынырнул из глубины. Слёзы и слюни текли по его лицу, смешиваясь с кровью с раны на руке. Он уставился в пол, в сторону своей пронзённой ладони, пытаясь не смотреть на гостя. Прежде чем он успел опомниться, Бледный дёрнул его назад за ворот свитера, заставив ахнуть от неожиданности. И тут же на его промежность что-то опустилось — Бледный поставил ногу на его пах, несильно, но достаточно ощутимо, чтобы вызвать волну мурашек. Домовладелец глянул вниз, а потом замотал головой и здоровой рукой, запинаясь и тараторя: П-пп-подожди, нет, я сделал достаточно! Я на такое не согласен! Гость лишь игриво вскинул бровь, вновь надавливая кроссовком, отчего по телу пробежал разряд, от самого паха до груди, выбив пару несдержанных вздохов. — Почему тогда у тебя стоит на незнакомого человека? — его голос был сладок и ядовит: Я ненавижу шлюх, но для тебя сделаю исключение, сладкий. Домовладелец чуть не задохнулся от возмущения, но слова застряли в горле. Он замер, словно в трансе, парализованный спокойной почти ласковой речью, несущей такую чудовищную почему-то возбуждающую его чушь. — Если ты не сделаешь всё, что я хочу, весь этот город увидит, как ты теребишь свой никчёмный хуёк. Оу, ты думаешь, откуда я знаю? — он наклонился ближе, его дыхание было горячим на плывущем от переизбытка эмоций лице. — Наверное, потому что ты — идиот, который кликнул и скачал мой файл, даже не проверяя, что это. Я не ожидал, что ты настолько конченый. Он громко рассмеялся и снова притянул лицо к своему паху, не оставляя выбора, не оставляя надежды. Мысль о том, что его самое постыдное, интимное времяпровождение по ночам в одиночестве может стать достоянием всех, с кем он когда-либо пересекался в этом вымирающем городишке, была страшнее любого ножа. Он закусил губу до крови, глядя вбок. Мысли метались: если это увидит весь город, он точно застрелится. Но тут же, как спасительная соломинка, возникла новая мысль: Да он врёт! Просто блефует! Обретя призрачную уверенность, он выпалил, пытаясь звучать твёрже: Ты просто шантажируешь меня! Где доказательства? Бледный хихикнул, его тёмные глаза сузились. Хочешь проверить, не вру ли? — он наклонил голову набок, словно любопытный паук, не отрывая взгляда от запаниковавшей жертвы. Тот сглотнул, чувствуя, как почва уходит из-под ног, и рявкнул, срываясь на крик: Ладно! Давай трахнемся или что ты там хочешь, извращенец гребаный! — Отлииииично, — протянул Бледный, и его улыбка стала ещё шире. Он резко притянул его на свои колени. Тот оказался вплотную к нему, сидя верхом, и ему стало невыносимо некомфортно. Всей своей нижней частью он чувствовал выпирающие кости таза Бледного, а его ноги под собой были жёсткими, как дерево. Бледный уже действовал, грубо расстёгивая чужие штаны. Раздался характерный хруст застёжки, и он стащил их вместе с бельём до колен. Он шикнул от неожиданности, оглянувшись через плечо на свою обнажённую кожу, которую Бледный уже сжимал своей длинной ладонью. Раздался громкий шлепок, и на теле остался идеальный красный отпечаток руки. — Мхах! — от этого унизительного жеста он уронил лоб на плечо Бледного. Оно было твёрдым и неудобным, но это положение позволяло ему не встречаться с темным всевидящим взглядом, который казался ему сейчас страшнее любой физической боли. Он закрыл глаза, пытаясь отстраниться мысленно, пока его тело оставалось заложником в этой кошмарной реальности. Он с болезненным, почти детским интересом проследил за движением руки Бледного, которая скользнула в карман худи. Его взгляд застыл на маленьком квадратном пакетике, который тот извлёк оттуда. Презерватив. Чистый, новый, купленный заранее. Внутри что-то оборвалось, сменившись леденящей волной ярости. Этот гандон целенаправленно за этим сюда шёл! — пронеслось в голове. — Я ему что, проститутка по вызову? Пока руки Бледного оказались за его спиной, тот что-то провозился, занимаясь тем, что надевал на себя резинку. Но всё его внимание было приковано к другому: он почувствовал холодные и влажные от смазки пальцы у своего входа. Из-за этой влажности они юркнули внутрь с пугающей лёгкостью. — Блядь! — выругался сквозь стиснутые зубы, снова ударившись лбом о неподвижное плечо Бледного. Всё его тело напряглось в один сплошной судорожный комок, пытаясь сопротивляться вторжению. — Расслабься, — тихо прошипел Бледный прямо в его ухо. — Будет гораздо легче. И следом за этим — влажный жест: его язык проник в ушную раковину, скользнув глубоко и мерзко. Домовладелец вскрикнул, отшатнувшись, и схватился за ухо, давясь своим же судорожным вздохом. Но уже через мгновение он снова почувствовал внутри себя толчки пальцев, безжалостно растягивающих его. Он не мог сдержать слабый жалобный стон: "Ммм..". Тупая давящая боль не отпускала, мешаясь с постыдной тяжестью в промежности, не давая расслабиться, сколько он ни пытался. Ему было некомфортно в этой позе, на этих костлявых коленях, в этом унизительном положении. Наконец, он не выдержал. Его дрожащая ладонь накрыла руку Бледного, останавливая её. Он заставил себя поднять взгляд и встретиться с темными глазами, в которых плескалось веселое безумие. — Мне... Мне не хочется тут... — его голос сорвался на шепот. — Пошли... в зал? Т-там диван. Бледный захихикал, и этот звук был полон какого-то извращённого умиления, будто он наблюдал за трогательной выходкой котёнка. — Как пожелаешь, принцесса, — согласился он с поразительной быстротой. С влажным хлюпающим звуком он вытащил пальцы. Длинные костлявые руки развел в стороны в жесте, предлагающем тому подняться. Пошатываясь, домовладелец сполз с его колен, едва удерживая равновесие. И тогда поднялся сам Бледный. Он уже не помнил, как оказался лежащим на диване. Одежда куда-то исчезла, а над ним нависала худая высокая фигура, блокируя свет от лампочки на усеянном паутиной потолке. Ему было мерзко видеть это улыбающееся лицо, эти тёмные глаза, прорезающие всю его наготу. Он не хотел этого. Отчаявшись, он перевернулся на живот, пристыженно приподняв бёдра, и уткнулся лицом в подушку дивана, вдыхая запах старого поролона. Через секунду он снова почувствовал внутри себя пальцы. Он зажмурился, впиваясь зубами в ткань подушки. Но следующий жест заставил его вздрогнуть всем телом. Другая рука Бледного обхватила его собственный уже наполовину возбуждённый член. Он невольно попытался свести ноги, но Бледный опередил его, поставив своё колено между его бёдер, создав неоспоримую преграду. И тогда началось нечто новое. Движения его руки были почти нежными. Он водил вверх-вниз, без спешки, порой останавливаясь у основания, чтобы провести большим пальцем по самой чувствительной части. И, к собственному ужасу и стыду, он чувствовал, как в этой костлявой ладони его тело начинает таять. Член становился твёрже, наполнялся кровью, отвечая на стимуляцию, которую его разум отвергал. От этой двойной стимуляции — одной руки внутри и другой снаружи — его мышцы начали непроизвольно расслабляться. Внутреннее сопротивление ослабевало, сменяясь предательским физиологическим откликом. Он уже не сжимался так сильно вокруг пальцев Бледного, позволяя им двигаться с большей лёгкостью. Стон, на этот раз не только от боли, но и от позорного нежеланного наслаждения, застрял у него в горле. Когда длинные пальцы Бледного нашли внутри него ту самую точку, он невольно прогнулся, его бедра сами по себе начали встречное движение, насаживаясь глубже. Глаза закатились от незнакомого ранее шокирующего удовольствия. Мозг отключался на пару секунд, пока внизу живота всё скручивалось в тугой сладкий узел. Он не понимал, чего хочет больше: поглотить эти пальцы целиком или тереться о руку, что сжимала его член. Когда пальцы наконец выскользнули, он удивленно вздохнул, на мгновение забыв, что за ними последует нечто большее. Ствол Бледного, не входя, лишь игриво скользнул у входа, теряясь между ягодиц, утыкаясь основанием, дразня и не давая. Это начало невыносимо раздражать. Он просто хотел, чтобы всё это поскорее закончилось, а Бледный словно нарочно растягивал момент. — Да вставь ты его уже!— выпалил он, и тут же пожалел. Движение прекратилось. Ладонь Бледного с грохотом уперлась в диван рядом с его головой. Тот наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от раскрасневшегося лица домовладельца. — Что такое? — прошипел он, и в его глазах плясали весёлые чертики. Он резко развернул его, уложив на спину. — Знаешь, я тут подумал, что ты мне даже нравишься, — его голос был почти задушевным, пока он переворачивал его на спину. — Впервые такого человека встречаю. Хочу тебя пометить. На будущее. Он не стал ждать ответа. Острый кончик ножа вонзился в кожу на груди. Неглубоко, но достаточно, чтобы вызвать острую, жгучую боль. Бледный не резал, а царапал, выводил корявую "Б". Домовладелец бился в конвульсиях, выгибался, пытаясь вывернуться, но хватка была стальной. Слёзы боли и бессилия текли по его вискам. И самое ужасное, самое непонятное — от этой пронзительной странной боли его собственный стояк, стал твёрже, как камень. А потом волна накатила сама без единого прикосновения. Сухой спазмирующий оргазм выкрутил всё внутри, и он кончил, трясясь, на холодный живот Бледного... В глазах у него потемнело от стыда. Бледный прекратил своё творчество и посмотрел на результат, а затем на пятно на своей коже. — Ого-го, — прошептал он с искренним удивлением. — Неужели ты мазохист? Мне так с тобой повезло. Хи-хи-хи. Его хихиканье заполнило комнату, пока он лежал, плача, с горящей буквой на груди и остывающим семенем на животе, понимая, что его не просто изнасиловали и пометили. Его разобрали на части и собрали заново, оставив внутри чужое, чудовищное удовольствие, которое он никогда не сможет признать своим. Нож всё ещё был зажат в его пальцах, но другая рука Бледного нетерпеливо разжала хватку на запястье. Свободная ладонь гостя скользнула вниз, обхватив свой собственный член, чтобы направить его. Он приставил его к растянутому влажному входу и без предупреждения одним точным мощным движением вошёл в него полностью. Бледный чуть закинул голову назад, его глаза на мгновение закрылись, а на губах застыла гримаса глубокого почти животного удовлетворения. Он чувствовал невероятную узость и обжигающий жар внутри, который рефлекторно сжался вокруг него, выдавив сдавленный стон. Затем начались толчки. Грубые, безжалостные, лишённые какого-либо ритма, кроме желания Бледного погружаться глубже с каждым движением. Его костлявые пальцы впились в бёдра, удерживая их с такой силой, что кожа тут же побелела, предвещая будущие тёмные синяки. Домовладелец где-то на краю сознания уловил едва слышный хриплый стон, вырвавшийся из груди Бледного. Весь его мир сузился до одного лишь ощущения — до этого инородного органа, который грубо толкался внутри, разрывая его, растягивая до невыносимых пределов. Толчки не прекращались, монотонные и глубочайшие, вышибающие из него последние остатки воздуха. Но вдруг Бледный чуть привстал на локте, его рука с ножом потянулась к груди. Новая волна паники, острая и стремительная, ударила в голову домовладельца. Его здоровая рука рванулась вверх не к руке с ножом, а к лицу Бледного. Он вцепился пальцами в горящие щёки и изо всех сил дёрнул его к себе, прижавшись своими окровавленными губами к его отвратительному улыбающемуся рту. В этот самый момент, в суматохе движений, его локоть как бы "случайно" дернулся и задел руку Бледного с ножом. Лезвие со звоном упало на пол, отскочило и закатилось под диван. Бледный на секунду замер, но не стал обращать на это внимания. Его интерес моментально переключился на неожиданный поцелуй. Он не сопротивлялся, напротив — его губы тут же разомкнулись в жадной ненасытной ухмылке, и в рот ворвался его длинный невероятно подвижный язык. В этом не было ни капли романтики или страсти; это было проникновение, ещё более интимное и оскверняющее, чем то, что происходило ниже. Его язык, словно мускулистая змея, обвил короткий пухлый язык домовладельца, сжимая его, исследуя каждый миллиметр, пытаясь проникнуть в самое горло. Он чувствовал, как его рот, щеки, подбородок — всё быстро становилось мокрым от обилия чужой слюны. Он пытался отстраниться, но рука Бледного теперь уже сама вцепилась в его короткие волосы, удерживая в этом мерзком удушающем поцелуе, пока его бёдра продолжали своё ритмичное и безжалостное движение внизу. Он упёрся ладонью в его плечо, слабо, но настойчиво. С громким влажным чмоком Бледный оторвался от его губ, громко выдохнув в его лицо тёплый воздух. И затем — последний самый грубый и глубокий толчок, после которого он резко вышел, цепляя параллельно пальцем край презерватива, сминая его в мутную гармошку куда-то на диван. Всё его тело напряглось, голова упала вниз, чёрные пряди волос скрыли глаза. На его лице не было ни улыбки, ни гримасы наслаждения — лишь пустота, каменная маска. Он провел этими же длинными пальцами по всей длине, заливая трепещущую от переизбытка ощущений чужую промежность теплой ляпистой волной. Облегчение, острое и всепоглощающее, ударило в голову. Всё. Конец. Он отстанет. И, на удивление, так и произошло. Бледный отстранился и поднялся на ноги. Он поправил джинсы, одёрнул объёмное чёрное худи, скрывая свою худобу. Обернулся к нему, всё ещё лежащему на диване, и ухмыльнулся. Затем он медленно, с наслаждением облизал свою ладонь и провёл ею по чужой щеке, оставляя холодеющую липкую полосу. — Пока, сладкий. Увидимся. И он направился к выходу. Через минуту хлопнула дверь. Тишина, которая воцарилась, была оглушительной. Понадобилось несколько секунд, чтобы сознание обработало факт его ухода. А потом его прорвало. Рыдания поднялись из самой груди, горловые, надрывные. Он закричал, вжимаясь лицом в диван, в тот самый диван, где только что… Его тело выгибалось в судорогах ярости, стыда и удовольствия. Он бился о мягкую спинку, крича и ругаясь, пока не охрип. Затем он резко вскочил, чувствуя, как по его ногам стекают капли спермы на коричневый затертый диван. Он был липким, грязным, осквернённым. Он почти бегом бросился в ванную, по пути с размаху пнув ногой старый комод, потом ещё раз, с наслаждением слушая дребезжание древесины. В ванной он включил воду, не дожидаясь, пока она станет тёплой, и залез под ледяные струи. Вздрогнув, он схватил мочалку и мыло и начал тереть. Жёстко, почти сдирая кожу. Он скоблил себя, пытаясь смыть всё: его слюну, его запах, его семя, его прикосновения. Он отмывался от каждого воспоминания, от каждого микроба, оставленного этим существом. Вода стекала с него ручьями, но ощущение грязи, проникшей глубоко внутрь, никуда не девалось. Он стоял под ледяным душем, дрожа, и понимал, что просто так это не смоешь. Он вышел из душа, когда кожа на пальцах уже сморщилась и побелела, а тело била крупная дрожь. Вода не смыла ощущения липкой плёнки на коже. На мокрое тело он натянул старые спортивные штаны и футболку, от которых пахло пылью и затхлостью, а не чистотой. Его ноги сами понесли его в гостиную. Он рухнул в кресло, которое стояло спиной к тому самому дивану. Включил телевизор. На экране беззвучно двигались какие-то мультяшные персонажи, яркие и нелепые. Он не видел их. Он смотрел сквозь экран в никуда. В руках сама собой оказалась сигарета. Он прикурил, затянулся, и едкий дым заполнил лёгкие, перебивая на секунду призрачный, въевшийся запах бледной кожи и чего-то ещё, металлического и чужого. В голове была пустота, глубокая, звенящая. Мысли отказывались складываться в связную картину. Всё, что произошло, было как отрывок из чужого, самого отвратительного фильма, который ему почему-то пришлось пережить лично. Что теперь? Жаловаться? Смешно. Позвонить другу? И что сказать? "Меня только что изнасиловал тот самый тролль с форума, и я кончил, когда он вырезал свой ник на груди"? Его бы упекли в психушку быстрее, чем он закончил бы фразу. Идти в полицию? С теми же уликами — историей переписки и свежей татуировкой-царапиной? Он представил скептическое лицо участкового, и его передёрнуло от стыда. Весь вечер испорчен, — шептал он сам себе, и эта мысль показалась до смешного жалкой и несостоятельной. Вечер? Он был уничтожен, разобран и собран заново в какую-то уродливую версию самого себя, а он переживает об одном испорченном вечере. Он затянулся снова, наблюдая, как пепел опадает на грязный пол. Он не видел смысла убирать. Не видел смысла ни в чём. Страх притупился, оставив после себя лишь тяжёлую свинцовую апатию. Он сидел и ждал, не зная, чего. Может, щелчка в его психике, который вернёт всё на круги своя. Или следующего удара судьбы. Потому что интуиция, тупая и навязчивая, шептала, что хлопок двери час назад — это не конец. А только начало. И фраза "Увидимся" висела в воздухе, отравляя его своим обещанием. Он потушил сигарету, раздавив огарок в пепельнице с такой силой, будто это было сердце Бледного. Но это не принесло облегчения. Только боль в пальцах. Реальная, понятная, простая. Он снова зажёг следующую. Цикл повторялся. Вечер и правда был испорчен. И, что гораздо страшнее, вместе с ним была испорчена и вся его будущая жизнь, которая теперь делилась на до и после. А после казалось тёмным, холодным и абсолютно бессмысленным. Прошёл месяц. Ровно тридцать дней, за которые раны на руке затянулись розовыми полосками шрамов, а на груди побледнела, превратившись в блеклую, но всё ещё читаемую надпись. Он научился не смотреть на неё в зеркале. Научился спать с включённым светом и запирать дверь на все замки, подставляя стул. Жизнь понемногу возвращалась в подобие нормы — тупой, автоматической, лишённой красок. Вот и сейчас он шёл поздно вечером из магазина, сжимая в руке пакет с дешёвыми консервами и пачкой сигарет. В другой руке — телефон. Он листал галерею, разглядывая снимки закатов. Он начал их делать неделю назад, рискуя выйти под лучи умирающего солнца. Это было сродни русской рулетке — потеть, задыхаться, чувствовать, как кожа покрывается мурашками предчувствия ожога, ради одного кадра. Но эти фото, багровые и золотые, были доказательством. Доказательством, что он ещё может что-то хотеть. Что он ещё жив. Он сел на лавку напротив своего дома — одинокого частного строения на окраине, тёмного и неприветливого. Достал сигарету, закурил. Он смотрел на огни в окнах многоэтажек вдалеке и чувствовал острое физическое одиночество. Рука потянулась за второй сигаретой, чтобы отдалить возвращение в пустые стены. Но вместо фильтра его губы коснулось что-то холодное и костлявое. Длинные пальцы легли на его рот. Он вздрогнул всем телом и медленно, с леденящим душу ужасом, повернул голову. И увидел ЕГО. Бледное лицо, полускрытое кепкой, и ту самую, неизменную ухмылку. Пакет с грохотом упал на землю, банки покатились по асфальту. Он рванулся с лавки, но Бледный, не меняя позы, просто вытянул руку и схватил его за край футболки. Ткань натянулась, сковывая движения. — Блять, ты? — выдохнул он, переставая вырываться. Его голос дрожал. — что тебе ещё нужно? Бледный наклонил голову набок, его глаза на мгновение закатились под веки, будто он прислушивался к внутреннему голосу. Подумал, что мы можем встретиться снова. Нечаянно. Он сглотнул комок страха, его взгляд метнулся к тёмному силуэту его дома, потом обратно к Бледному. — Отъебись от меня, пожалуйста! — в его голосе послышались истеричные нотки. — я тебя умоляю! Бледный лишь тихо рассмеялся в ответ и сделал шаг по направлению к дому, потянув его за собой. Тот, спотыкаясь и почти падая, покорно поплёлся следом. — Я… я в полицию позвоню! Прямо сейчас! — попытался он в последний раз, вытаскивая телефон. Бледный пожал плечами, не оборачиваясь. — Конечно-конечно, звони. — его тон был настолько спокоен, что это было страшнее любой угрозы ранее. И тогда он, уже почти у своего порога, сдавленно, со слезами в голосе выпалил: Я заплачу тебе! Деньги! Сколько хочешь! Бледный остановился как вкопанный. Затем раздался его громкий, искренний хохот. Он обернулся, и его глаза сверкали весельем: Кем ты меня возомнил, придурок? Он сделал шаг навстречу, его рука сжалась в кулак. Домовладелец зажмурился, ожидая удара. — Эй, сосед! — раздался сзади весёлый голос. Он резко обернулся. Это был его друг, сосед, тот самый. Он шёл по тротуару улыбаясь, но, увидев Бледного, его улыбка медленно сползла с лица. — Это твой друг? — спросил он, с лёгким подозрением оглядывая высокую мрачную фигуру. Он нервно заулыбался, чувствуя, как ладонь Бледного ложится ему на плечо. Пальцы впились в мышцы с такой силой, что его аж передёрнуло от боли. Ясный недвусмысленный сигнал. — Оу, это… это мой одногруппник! — выдавил из себя, и голос его предательски дрогнул. — Давно не виделись. Я его… в гости пригласил. Он нервно рассмеялся, слишком громко и неестественно, постоянно оглядываясь то на соседа, то на каменное лицо Бледного. Тот лишь поправил кепку, натянув её ещё ниже на лоб, но его улыбка, видимая из-под козырька, стала лишь шире. Сергей вскинул бровь. Его добродушное выражение лица сменилось настороженным. Он не сводил глаз с Бледного, с его неестественной осанки и руки, всё ещё впивающейся в плечо. — Слушай, — твёрдо сказал Сергей, обращаясь к домовладельцу, но глядя прямо на незнакомца. — Мне нужна помощь. Прямо сейчас. Пойдёмте, поможете с сараем — дверь заклинило. На лице Бледного как по волшебству исчезла та жуткая растянутая улыбка. Его взгляд был плоским и безжизненным. — Тебе повезло... сегодня, — тихо прошипел он, и его голос прозвучал как скрежет камня по стеклу. Он убрал руку с плеча, и та немедленно онемела, пронзённая мурашками. Не говоря больше ни слова, Бледный развернулся и зашагал прочь вдоль тёмной улицы, его высокая фигура быстро растворилась в сумерках. Он стоял, не в силах пошевелиться, слушая, как затихают его шаги. Затем он облегчённо выдохнул, и всё его тело затряслось мелкой дрожью. Он наклонился, чтобы собрать рассыпавшиеся продукты, но руки его так тряслись, что он не мог ухватить банку. Сергей молча подошёл и стал помогать собирать консервы обратно в пакет. Его движения были спокойными и размеренными. — Спасибо, — прохрипел домовладелец, не поднимая глаз. — Не за что, — отозвался Сергей. Пакет был собран. Он выпрямился и уставился на него. — Так что это было, а? Кто этот тип? Он замер, сжимая ручки пакета. Он не мог выдать правду. Не мог втянуть Сергея и его дочь в этот кошмар. — Я же сказал... одногруппник, — пробормотал он, чувствуя, как горит лицо. Сергей фыркнул, явно не веря. —Одногруппник. Понятно. — Он помолчал, давая время собраться с мыслями. — Слушай, если у тебя проблемы... если этот "одногруппник" тебе угрожает... ты можешь сказать. Мы соседи. Нечего тут от всех отгораживаться. Эта простая, искренняя забота чуть не выдавила горькие слезы, но он сглотнул комок в горле и покачал головой. — Всё нормально, Серёг. Просто... глупая ссора. Он ушёл же. Сергей смотрел на него ещё несколько секунд, его взгляд был тяжёлым и проницательным. Наконец он кивнул, не желая настаивать. — Ладно. Как скажешь. Но если что — я через дорогу. Стучи в любое время, понял? — Понял, — кивнул он чувствуя прилив стыдливой благодарности. Сергей похлопал его по плечу и направился к своему дому. Домовладелец остался стоять один с пакетом в руках, глядя на тёмный силуэт своего жилища. Облегчение от ухода Бледного смешивалось с леденящим душу предчувствием. "Тебе повезло... сегодня". Эти слова висели в воздухе, отравляя короткую передышку. Он понимал — это была не победа. Всего лишь отсрочка.