Часть 2

За последние недели жизнь стала только смрадней. Домовладелец проживал их, сидя дома в смоге из тревожных мыслей, отвращения — к себе, к своему телу, к противному привкусу слюны, отдававшему то ли кислой рвотой, то ли солоноватыми мерзкими воспоминаниями, спрессованных вместе с духотой уставшего от такой погоды дома в испарину на лбу. Деньги таяли быстрее, чем портились продукты на этой адской жаре. Он сидел дома, как и положено, лишь Сергей заходил, оставлял купленное по пути, не решаясь расспрашивать. Но и он понимал: личное пространство друга стало клеткой. Мягко, настойчиво Сергей пытался приоткрыть дверцу: вытащить на люди, вернуть к терпимому существованию среди них. Он выходил только лишь с Сергеем вместе, никогда один. Но недолго могла бы длиться жизнь хиккана без денег. Накопления были проедены и выкурены на нервной почве. Домовладелец подошёл к телефону, лежавшему на комоде, как к одинокой мине в тусклом поле: рванет или нет, бог его знает, как и то, до сих пор ли Бледный следил за ним через устройство. Он почти неделю не прикасался к нему, разве что при крайней необходимости. Решившись, он пошёл в ванную. Открыв шкафчик с медикаментами, он достал рулон стерильного бинта на клеевой основе. Дрожащими пальцами отрезал два кусочка и тщательно, с нажимом, заклеил сначала фронтальную потом и тыльную камеры. Физический барьер принёс толику такого желанного спокойствия. Купить новый мало того не позволяли финансы, а многие сервисы и офисы операторов попросту позакрывались: сети перегревались, связь периодически отсутствовала. Да и, будем честны, если где и оставался работающий кондиционер, то он давно сдался под натиском жары. Зачем идти в адскую духоту, если помучиться можно и дома? Вернувшись в зал, он с брезгливостью посмотрел на диван, и устроился в своём кресле, подобрав под себя ноги. Разблокировал телефон и погрузился в пучину сайтов по поиску работы. Это было удручающее зрелище. Все вакансии, хоть сколько-то подходящие, требовали опыта, которого у него не было. А те, что не требовали, предлагали зарплату, на которую нельзя было прожить даже в этом захолустье. Он чувствовал себя в ловушке. Стиснув зубы, он откликнулся на всё, что показалось хоть чуть менее унизительным. Почти мгновенно пришёл ответ — приглашение на собеседование на должность официанта в забегаловку "У дяди Васи". Ну ахуенно, — мысленно процедил он, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда. — Где мне ещё с такой скоростью прилетит приглашение. Мысли понеслись дальше, ища обходные пути. Сдать дом? Сдать комнату? Это могло бы решить финансовые проблемы, избавив от необходимости выходить в мир. А, может, уехать? Уехать в другой город, подальше, где Бледный его не найдёт? По спине словно провели холодным металлом. Надо вовремя остановить поток мыслей, пока не поздно. Но она уже вилась как лоза: если он будет работать с людьми, Бледный не подойдёт. Он ведь социопат, верно? Раз он сбежал при виде Сергея... Значит, боится свидетелей? Или... просто не хотел лишнего внимания? На автомате, почти не думая, он уже хотел открыть чат. Но его не было. Ни следа. Всё было подозрительно чисто. Замёл следы гандон — швырнул на столик телефон и ушёл в спальню, включать телевизор. Ему нужно было максимально отдохнуть, хотя от чего — он уже и сам не понимал. Завтра — важный день, точнее вечер, наедине с пустующей душной улицей. Он лёг в кровать и уткнулся лицом в подушку, пытаясь заглушить назойливый гул мыслей. Но глубоко внутри, в том месте, где живёт первобытный страх, уже зрела крошечная едкая уверенность: он не исчез, он просто дал ему ложное ощущение безопасности. Эти мысли отполировали его недолгий оптимизм до ослепительного блеска — и он тут же осыпался, как труха; на его месте забликовало бессилие и увело его в очередной беспокойный сон. Следующий день начался с непривычного ритуала. Он принял душ, смывая с себя не столько грязь, сколько плесенью недавних событий поросший дискомфорт. Кран был сломан, поэтому вода была только теплой. Размягченные душем мышцы рук еле как держали кружку чая. Он надел те самые выходные джинсы и чистую, пусть и потрёпанную футболку. Перед выходом он несколько раз оглянулся, затем присел на корточки у крыльца и засунул руку в узкую щель, оставив ключ в привычном тайнике. По пути он столкнулся с Сергеем, который вёл за руку свою дочку. Он помахал им, и его улыбка, обращённая к маленькой Алисе, на секунду стала почти настоящей. — А ты куда? — окликнул его Сергей, сам удивленный такой перемене. — Да на собеседование! — выпалил он, и в его голосе прозвучала странная гордость. — Ого! Удачи! Потом расскажешь! — крикнул ему вдогонку Сергей. Автобус пришёл быстро. Дорога до центра прошла в напряжённом наблюдении за багрово-темным городом, он словно дышал этой бетонной сухой пылью хрущевок, наполовину потухших в ожидании своих жильцов с прохладных дач. Погода, на удивление, была пасмурной, но такой же душной. Здание, указанное в адресе, оказалось одноэтажной обшарпанной столовкой советской эпохи. Энтузиазм немного поугас. Ну хоть бы кондиционер был.. ну и работал — подумал он, вытирая пот со лба, и толкнул дверь. Внутри было пусто и тихо. — Изви... — пискнул он и тут же с силой прокашлялся. — Извините. Здравствуйте, я на собеседование. Из-за угла появилась она. Девушка с огненно-рыжими волосами, спадавшими на одну сторону лица, как в кино. Красота такой силы в этом захолустье казалась ему чем-то сюрреалистичным. — Подождите, директор скоро подойдёт, — сказала она безразличным тоном, обрывая его восторг. Он неловко ухмыльнулся, пытаясь казаться непринуждённым. — Оу, а я думал, вы меня будете собеседовать, ха-ха... — выдавил он. Девушка даже бровью не повела, развернулась на каблуках и ушла, чтобы через мгновение вернуться с папкой документов. —Заполните, — коротко бросила она, протягивая ему папку и ручку. Он кивнул, устроился за столом и с неожиданным рвением принялся вписывать свои данные, стараясь выводить буквы как можно аккуратнее. В этот момент напротив него сел мужчина — полноватый, с усталым, но добродушным лицом. Он представился Альбертом Анатольевичем и пожал руку твёрдой уверенной ладонью. Оказалось, что он недавно выкупил это здание еще до потепления и планирует масштабный ремонт. — Так что первое время, — объяснил Альберт Анатольевич, — работа будет не столько официантская, сколько подсобная. Помощь с разгрузкой материалов, уборка после строителей, покраска, что-то подобное. За это, конечно, будет отдельная надбавка. Он назвал сумму. Домовладелец, стараясь сохранить на лице деловой вид, внутри ахнул. Такие деньги на дороге не валялись, да и тем более от такого уверенного взгляда на предстоящее будущее своего бизнеса несмотря на текущие события внутри стало впервые так спокойно. — Меня устраивает! — тут же заверил он, боясь, что вакансия уплывёт. Несколько лишних часов работы казались ему ничтожной платой за такую финансовую подушку. Они договорились, что завтра он придет для подписания договора, а к работе приступят через три дня, когда подтянутся ещё несколько нанятых сотрудников. Выйдя на улицу, он почувствовал непривычную лёгкость. Три дня полной, ничем не омрачённой свободы. Три дня, чтобы ничего не делать, отдохнуть и морально подготовиться к ежедневному страданию в стиле Сквидварда, которое он уже заранее смаковал в своих мыслях. По пути заскочил в ларек, купил пачку сигарет и бутылку газировки без сахара. У крыльца он привычно присел, запустив руку в щель. Вставил ключ в замок, сделал последние жадные затяжки и, швырнув окурок в сторону, распахнул дверь. Раздеваясь в прихожей, он почувствовал счастливый подъем, что набрал сразу же своему соседу. — Алло, Сергей, да, привет... Да, все отлично, я выхожу через 3 дня. — с дрожащим предыханием тараторил он. Держа телефон у уха, он подвинул обувь ногой в угол возле двери, не глядя. На расспросы он отвечал деловито, мечась возле двери кругами. — Да, хахах, спасибо. Как ты сам, как Алиса? – заходя на кухню, бросил вопрос он. — Да я водил её к подруге из детского сада.. – эта фраза прилипла к полу, буквально. Его взгляд напрягся от беспорядка: липкие коричневатые пятна на полу, держащие с неприятным шуршащим звуком ткань носков. Холодная волна растеклась по всему телу от груди до самых ног. Размашистые липкие полосы вели в прихожую. Время словно дрогнуло вместе с ним, разглядывая завороженно каждый рваный страшный след. Он вник снова в телефонный разговор, когда с ним уже попрощались, с той привычной интонацией, будто только он один находится в изоляции от нормальной жизни. Взгляд вернулся к своим ногам и весь ледяной ужас так же резко стек с него, как и нахлынул. Нервный смешок вырвался у него из груди. На штанинах – затвердевшие пятна того же характера, что и на полу. — Блядь... — дрожащие пальцы накрыли дрожащие влажные ресницы. — И я, такая свинья, пришел на собеседование, и меня.. Взяли? И вот он – следующий вечер. Бумаги подписаны и запрятаны в пластиковую переливающуюся папку. Коллектив понемногу собирался. Кроме него, рыжей девушки-администратора и директора, был ещё один — парень, в потрёпанной футболке с кривым "Амогусом", представившийся как Стас. Он сразу же заполнил все пространство бессмысленной болтовней, свойственной людям, панически боящимся тишины. — Ну я щас туда-сюда, денег заработаю и как зафигачу темку! Она будет более успешной, чем это местечко, догоняешь? — Нет, он не догонял. Он вообще не хотел ни с кем общаться. Но, видимо, на его лбу было выжжено: "Пожалуйста, поговорите со мной". Прошло ещё пару дней. Работа, что очевидно, велась в основном ночью. Переход на новый график давался тяжело. По натуре он был совой, но того сорта, что предпочитает до пяти утра сидеть в интернете, а потом спать до самого вечера. Сейчас его приставили к кухне. Задача была проста — чистить горы картошки и овощей для обеда персонала. Монотонность успокаивала. Сначала таскает доски, груды мусора в галдеже других работников, а потом долгожданный физический и социальный отдых. Усталость была достаточной, чтобы ни о чем не думать, но и при этом не валиться с ног. Очистив клубень, он на автомате потянулся в карман за телефоном, чтобы проверить время, и не нашёл его. Странно, — подумал он, мокрые руки обшарили все карманы. Он подошёл к своей куртке, висевшей в подсобке – пусто. Лёгкая паника начала подползать к горлу. В этот момент мимо с вёдрами мусора проходил Стас. — Эй, амо.. Стас, — спохватился он. — Не видел мой телефон? Тот пожал плечами, его лицо выражало полную отстранённость от темы, не касающейся его личных бизнес-идей. Он вернулся к своей горе картошки, но ощущение лёгкой, но настойчивой тревоги уже не отпускало, оно подстегивало лишний раз проверить, где только можно, и подглядывать на настенные часы, считая минуты до того, как он подорвется на поиски. Работа закончилась в пять утра, когда небо только-только начинало светлеть, предвещая скорый адский рассвет. Валясь с ног от усталости, он искал всю дорогу: у обочины, под кустами у остановки, даже на своей собственной улице, косясь по сторонам в предчувствии, что его примут за наркомана, но всё было тщетно. Он выплеснул всю накопившуюся досаду в одном яростном пинке, заставив дверь захлопнуться с такой силой, что тяжелый спёртый воздух двинулся на его лицо. Теперь его манила к себе только кровать — последнее пристанище, где можно было раствориться в небытии, все равно на ныне несуществующий будильник, днем спалось плохо и чутко, поэтому он заснул, понадеясь на свои внутренние часы. Вечером того же дня он проснулся. Апатия сменилась торгом с самой вселенной: пусть телефон, но сим-карту было бы неплохо вернуть. Выйдя пораньше, он снова направился к остановке. В вечерней тишине в полном одиночестве он начал вновь внимательно осматривать каждый сантиметр, заглядывая под лавку. За спиной зашуршала жжёная трава. Медленно, с замиранием сердца, он обернулся. Облегчение волной накатило на него, когда он увидел Сергея. Сосед стоял, скрестив руки на груди, и его лицо было запредельно серьезным. — Серёг! — он автоматически улыбнулся и сделал шаг вперёд, чтобы поздороваться, но его рука повисла в воздухе. — У тебя всё нормально с головой? — отрезал Сергей, его голос был жёстким и холодным. Он застыл с глупым выражением лица: А? Серёг, что случилось? Мужчина с силой потёр переносицу, его пальцы сжались в бессильном гневе. Он медленно достал свой телефон, пролистал переписку и протянул ему. Домовладелец взял аппарат дрожащими пальцами. Его собственный номер. Его аватар, а под ним та самая, знакомая до тошноты, манера изъясняться, вывернутая и ядовитая. Сообщения, которые он прочёл, заставили его кровь похолодеть. Очевидно плоская попытка наебать на деньги перетекала в поток грязи и угроз: "Ну что ж, всё с тобой ясно, петух. Сиди дальше в своем гараже, пока жену твою я накачиваю спермой". — Серёг, я телефон потерял! Вчера! Я тебе чисто физически написать не мог! — Я знаю, что это не ты, я лишь тебя серьезно прошу — не лезть в дерьмо сам, и тем более не впутывай других. Ладно я, но.. ты сам же понимаешь. — в голосе свербила раздраженность, приглушенная какой-то невероятных размеров силой воли и тактичностью. — Заблокируй меня, Серёг, пожалуйста! — он заикался. — И скажи всем, у кого есть мой номер, чтобы не отвечали, если что-то придет. Сергей смотрел на него с тяжёлым недоверчивым взглядом, но после паузы кивнул: Ладно. А где ты его в последний раз видел? Телефон. Он с силой потер шею, неловко, пытаясь снять тревогу. — Я... не помню. Может, когда ночью на работу шёл, выпал. — Он действительно не мог вспомнить ни одного момента вчерашнего дня, когда он держал телефон в руках. Попрощавшись с соседом в гнетущей, неловкой атмосфере, он сел в автобус и поехал на работу. Но вместо привычной суеты его встретила мрачная тишина. Альберт стоял у входа с плотным конвертом в руках. — Вот твой расчёт. Больше здесь не появляться, — его голос был ровным и безразличным. Он замер, не веря своим ушам: Но почему? — Не моя это компетенция, — Директор развернулся и ушёл вглубь помещения. Плотный картон противно заскрипел в руках. Деньги, ради которых он терпел ночные смены, теперь не имели никакого значения. Он не пошёл к автобусу, а свернул на просёлочную дорогу, ведущую через пустые поля к его дому. Шёл быстро, почти бежал. И вдруг на середине пути рой гнева и мыслей оборвал шелест травы, комканой чужой походкой, выбивавшейся из ритма его собственной. Он резко остановился и обернулся. В метрах трех от него стоял Бледный. Сумерки в последнее время сложно было назвать непроглядными: разглядеть довольную морду на таком расстоянии было просто. — Как давно ты за мной идёшь? Бледный пожал плечами, его глаза весело блестели: Даааавно — он не выдержал и начал тихо хихикать, его глаза закатились за орбиты, на мгновение став двумя белыми шариками, смотрящими в разные стороны. — Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО ТЫ! — закричал мужчина, и его голос сорвался в истерике. — НАХУЯ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ! ЧТО ТЫ НАПИСАЛ МОЕМУ НАЧАЛЬСТВУ? МНЕ ДАЖЕ ШАНСА НЕ ДАЛИ ОПРАВДАТЬСЯ! Бледный лишь улыбался ещё шире: Оу, с чего ты взял, что это я?.. А вообще да, это был я. Хи-хи-хи. Как я удачно нашёл контакт твоего начальника.. Вопрос, а зачем же ты выкинул свой телефон? — ДА Я ЕГО ПРОСРАЛ ДВА ДНЯ НАЗАД, УЕБОК, ИЛИ НАОБОРОТ ТЫ ЕГО УКРАЛ! — подобравшись мгновенно, с разбегу он ударил ногой по колену Бледного. Тот лишь слегка дёрнулся, как от назойливой мухи, и с нескрываемым весельем продолжал: Я? Украл? Нет, тиииише-тиише, — грязно-ласково прошипел он, делая шаг вперёд, — успокойся. Он протянул руку, чтобы схватить за плечо, но тот отпрыгнул назад, вывернув руку в последний момент. Бледный медленно, неотступно шёл на него, вытащив вторую руку из кармана худи. Ты понимаешь, что ты мне всю жизнь портишь? — снова закричал он, но в его голосе уже слышались слёзы. — Я ТОЛЬКО НЕДАВНО УСТРОИЛСЯ НА РАБОТУ, А ТЕПЕРЬ МЕНЯ УВОЛИЛИ! ГДЕ Я ДЕНЬГИ ВОЗЬМУ? ТЫ МНЕ ДАВАТЬ БУДЕШЬ? Бледный рассмеялся, щуря хитро глаза: Максимум, что я тебе дам — это хуй за щеку. От этих слов щеки защипало жаром, что казалось, что вот-вот лопнут сосуды на его лице. Он стоял, трясясь от бессильной ярости, унижения и страха. Этот человек, нет, эта тварь отняла у него всё: покой, работу, дружбу, остатки самоуважения. — Ох, блин, — Бледный театрально провёл пальцем под глазом, будто стирая несуществующую слезу. — А я-то подумал, что ты нарочно выкинул телефон, чтоб я не узнал, где ты. Мужчина сглотнул. Он предполагал, что у Бледного есть доступ к камере, но чтобы к геолокации... В тот же миг улыбка спала с лица Бледного, как будто её и не было. Он двигался с такой змеиной скоростью, что домовладелец не успел даже дёрнуться. Холодные костлявые пальцы впились в его запястье, как стальные тиски, и дёрнули на себя. Он с глухим стоном впечатался в его худое, негнущееся тело, и его обдало волной леденящего ужаса, когда Бледный сгорбился, приблизив своё лицо к его лицу вплотную. — Я научу тебя, как нужно аккуратно обращаться с вещами, мелкий уёбок, — прошипел он. Его голос был низким и ровным, а в лунном свете его черты казались острыми и трупно-бледными. Он сжал кисть, выворачивая с такой силой, что послышался щелчок. — Блять, больно! Отпусти! Не надо! — он пытался оттолкнуть его свободной рукой, но ему было как об стену горох. Мольбы лишь его раззадорили, так что следующее, что почувствовал бедолага, — это ослепляющая боль в паху. Худое твёрдое колено врезалось в его промежность с точностью и силой, не оставлявшими сомнений в намерении причинить сильнейшее страдание. Лицо исказилось в агонии, по щекам прокатились слёзы, и он рухнул на колени, беззвучно хватая ртом воздух перед костлявой фигурой. Бледный стоял над ним с самодовольным безразличием. Он кончиком своего кроссовка поддел подбородок, заставив того поднять залитое лицо. Он рассмеялся лающим звуком, который эхом отозвался в тишине поля. Бледный, не прилагая видимых усилий благодаря разнице в росте, подхватил его и перекинул через плечо. Домовладелец руками ухватился за его костлявую спину, смотря с нее как с обрыва, пока каждый шаг Бледного отдавался острой болью в его животе. Он начал брыкаться, пытаясь из последних сил ударить ногой по лицу, но Бледный лишь слегка наклонил голову, и удары прошли по воздуху. Он истошно заорал, ловя в ответ лишь свое же эхо. Даже если кто-то и слышит, ни в лучшие времена, ни тем более сейчас не помогут. Место идеальное: машины проезжали раз в несколько часов, т.к. дорога не была главной, до линии домов идти еще около часа. Но для полного спокойствия он углубился в поле, заходя в высокие сухие ростки пшеницы, которые скрыли их в зернистой тьме. Он сбросил пленника на землю. Тот громко ахнул, ударившись копчиком о жесткую, потрескавшуюся землю, и зажмурился, стиснув зубы до боли. Бледный тем временем снял с плеч свой рюкзак, заметил на себе полный ужаса взгляд и в ответ широко улыбнулся. С движением руки у домовладельца все чаще и глубже прорезался спазм в грудной клетке. Вот она роет что-то.. Ползет вверх, выкручивая из пут каких-то других вещей.. И явит нескрываемо плотную толстую веревку... Грудь свело больным уколом в сердечной мышце, с паническими вздохами, словно он вот-вот захлебнется, перевернулся на живот, забыв о боли, и рывком вскочил, пытаясь бежать. Но Бледный был быстрее: он настиг его в два шага, сзади крепко обняв за плечи, прижал к себе и всем своим весом навалился сверху, впечатывая лицом в землю и колючую пшеницу. Он быстро уселся ему на поясницу, заломил руки за спину и, несмотря на отчаянные мольбы, начал связывать. — Не надо, пожалуйста, только не тут! Хочешь, мы пойдем к тебе? Или ко мне? Пожалуйста-а-а — он выл, его голос срывался на слезы, но Бледный игнорировал его, затягивая узлы так туго, что веревка с тугим шуршанием впивалась в запястья, и любое движение натягивало кожу. Бледный, закончив возиться с верёвками, шумно вздохнул, словно выполнил сложную, но приятную работу. Он слез с бёдер, встал, вернулся за своим рюкзаком и швырнул его рядом с лицом юноши. Присев на корточки, он перевернул его на спину, с интересом разглядывая грязное, искажённое страхом лицо, испачканное слезами и иссушенным чернозёмом. Достав ещё одну верёвку, он взялся за ногу, но он не ожидал от домовладельца такой смелости: резким движением тот вырвался и со всей силы ударил его ногой в нос. Бледный шикнул от неожиданности, отпустил его ноги и схватился за лицо: крупные кровавые капли окрасили руки и одежду. Но вместо гнева раздался истеричный, надрывный смех. Он придерживая нос, наклонился. Одной рукой он схватил его за лицо, а другой с невероятной силой разжал челюсти. — Блять, что ты делаешь, не на... — но его рот был намертво зафиксирован в открытом положении. Бледный склонился ниже, и струйка крови из его носа потекла прямиком в горло. Тот закашлялся, начал давиться, ощущая противный солёно-металлический вкус, смешанный со слизью. Его тело выгнулось в спазме: живот задергался вверх-вниз, раздались хриплые предупреждающие вздохи, глаза закатились, бедра судорожно подрагивали. — Меня... вот-вот... вырвет... — успел он в прямом смысле булькнуть. В этот момент Бледный смачно плюнул ему в рот большим количеством тёплой густой слюны и тут же закрыл ему рот своей длинной ладонью, не отрывая пронзительного гипнотизирующего взгляда. — Глотай — приказал он тихим, властным шёпотом. Гонимый брезгливостью, он машинально не раздумывая сделал сказанное, лишь бы избавиться. Но его тело не выдержало: он резко перевернулся набок, и его вырвало. Часть рвотных масс попала на руку Бледного. Тот брезгливо дёрнулся, его лицо на мгновение исказило отвращение. Он несколько раз встряхнул кистью, сбрасывая остатки. — Буе, мерзкий ты тип, — прошипел он, наблюдая, как, всё ещё дергаясь в конвульсиях, человек под ним откашливается кровью и слизью. Бледный с удовлетворением подумал, что не зря взял с собой воду. Он достал из рюкзака бутылку, наклонился, приподнял голову. Тот, увидев воду, жадно впился в горлышко, пытаясь пить — Бледный оторвал бутылку и вылил остатки теплой воды ему на лицо, пытаясь смыть грязь, но лишь размазал её, сделав ещё хуже. Отшвырнув пустой сжатый пластик, он посмотрел на тревожное, залитое водой и слезами лицо, которое, громко дыша, смотрело на него в ответ. Улыбка снова тронула губы Бледного. Он резко, почти грубо, притянул юношу к себе и впечатался в его полуоткрытый рот своим. Его язык тут же проник внутрь, грубый и требовательный. Домовладелец издал тихий надломленный стон, но не сопротивлялся. Его лицо пылало жаром — не только от перенапряжения и рвоты, но и от странной извращённой ласки Бледного, всегда следующей за унижением. Он не понимал, что им движет: сначала избиение, унижение, а теперь эта жуткая собственническая нежность. Чего он этим добивался? Но нежность мгновенно исчезла. Поцелуй превратился в нечто агрессивное и исследующее. Язык скользил по зубам, проникал к началу гортани, исследовал внутренние стороны щёк. Всё это время он, не отрываясь от его губ, дёргаными точными движениями продолжал связывать его колени и икры. — Ведёшь себя как глист, — с лёгким раздражением прошипел Бледный, затягивая последний узел. Бледный торопливо сжал свой член через ткань джинсов, и шипящий стон вырвался у него прямо в полуоткрытый рот. Домовладелец дёрнулся, грязные щёки залил густой багровый румянец. Бледный с громким влажным чмоком оторвался от его губ, пальцы одной руки с такой силой впились в плечо, что тому показалось, будто кости вот-вот треснут. Он лежал с открытым ртом и полузакрытыми веками, в оцепенении наблюдая, как Бледный с хаотичной дрожащей от нетерпения спешкой принялся расстёгивать его джинсы. Бледный долго ждал. По его ощущениям — почти полтора месяца, а то и больше. Он сознательно оттягивал этот момент, боясь испортить выстроенный им же план, рожденный буквально одним днем при случайных обстоятельствах. Домовладелец лишь беспомощно смотрел, даже не пытаясь уклониться от грубых прикосновений. Лезвие ножа блеснуло в тусклом свете, и он одним резким движением разрезало ткань поперёк паховой области. Плотная ткань прерывисто заскрипела. Он крепко зажал края разрезов и рванул их в разные стороны, мгновенно рукой выуживая член из нижнего белья, который дёрнулся от резкого прикосновения воздуха на пару градусов ниже того, что был под одеждой. Бледный, не отрывая своего пронизывающего взгляда, протиснулся языком между губ и влажно лизнул головку, далее принимая его член в рот с пугающей, отработанной лёгкостью. Не было ни пробного движения, ни привыкания — он поглотил его целиком, до самой глубины, будто делал это всю свою извращённую жизнь. Голова откинулась назад, и из его горла вырвался протяжный горловой стон. Он не мог видеть, что происходит внизу, но каждым нервом чувствовал это: влажное обжигающе тёплое давление, обволакивающее его плоть. Рот Бледного двигался в медленно-эротичном ритме. Он описывал круговые движения вокруг самой чувствительной части — головки, заставляя последнего непроизвольно дёргаться в своих верёвках. А затем к этому добавилось ещё одно ощущение: холодные костлявые пальцы скользнули ниже, под яички, и принялись поглаживать, надавливая на промежность. Это было одновременно интимно, унизительно и невыносимо приятно. Пошлые слюнявые причмокивания с собственными вздохами внесли свой вклад в трепещущее в глотке и внизу живота удовольствие. Из его пересохшего горла вырвался новый смущённый стон. Всё его раннее сопротивление растворилось во влажном рту высокого страшного человека. Его бёдра уже не пытались отстраниться. Наоборот, они мелко подрагивали, а затем начинали непроизвольно дёргаться в такт движениям головы Бледного, предаваясь ощущениям, которые он больше не мог отрицать. Когда тот заглатывал его особенно глубоко, спина выгибалась, отрывая поясницу от каменистой почвы, колючих обломков стеблей пшеницы. На этой чужой несдержанности, Бледный переместил руку с плеча на грудь, задрав футболку под самое горло. Пальцы поднялись, нащупали подушечками старый шрам и захватили соски. Плоские, почти незаметные, они внезапно стали эпицентром жгучего напряжения. Большие пальцы Бледного надавили на них, затем сжали его плоскую грудную клетку, будто пытаясь выжать из неё что-то, чего там не было. Жест был странным, собственническим, словно он и вправду обращался с ним, как с женщиной. Волна стыда накатила, заставив его хныкнуть. Он собрался с силами, чтобы протестовать, но в этот момент Бледный снова поглотил его целиком, глубокий толчок в глотку выбил из него воздух — вместо яростного протеста из его горла вырвалось лишь сдавленное, прерывистое: Я... не... мфммм... женщ..а... Бледный услышал этот едва различимый лепет. Его глаза, до этого закрытые в концентрации, внезапно открылись, и в них вспыхнула понимающая усмешка. В ответ он сжал его грудь ещё сильнее, до боли. Пальцы впились в напряжённые соски, безжалостно оттягивая их. Сочетание болезненного давления на груди и влажного тепла ниже оказалось невыносимым. Протест утонул в новом долгом дрожащем стоне. Парадоксальным образом, в этот момент он был в большей безопасности, чем когда-либо с Бледным. Тот не причинял ему прямой боли, не избивал – напротив, он с пугающим, почти одержимым вниманием сосредоточился исключительно на его теле, на его удовольствии, пусть и полученного силой. Бледный оторвался с бесстыдно рвущейся на его губе нитью слюны. Резко, словно он был чем-то раздражен, рывками потянул вниз верёвку с бедер на икры, затягивая посильнее так, что даже через джинсы защемило в микроскладки кожу. Усевшись с треском на землю, он закинул колени себе на плечи, просунув голову между разведённых ног. Спина проехалась по зубристой земле, собирая все занозы по пути, прежде чем в вздёрнутом состоянии прижаться к телу напротив. Растерянно он посмотрел прямо в это измазанное засохшей кровью лицо, словив смущённый испуг от встречного взгляда, который не отрывался от него, опускаясь снова влажным языком на основание члена. Ноги начало покалывать и тянуть в пережатом месте, кровь приливала к лицу уже не просто от навязанного нового ракурса, а самого положения тела. В ушах словно образовалась эта самая кровавая пробка, не пропускающая ничего в сознание, кроме отражённого от костей головы стона. Ощущения расплывались в галлюцинации от прилива крови к голове, что даже сам не знал насколько громко он стонал от боли и настойчивой приятной стимуляции. Его грубо встрепенули, крикнув в лицо: СМОТРИ НА МЕНЯ! Через силу открыв глаза, он увидел свой колом стоящий член, он блестел от растекающейся от основания слюны. Темные глаза смотрели сквозь выбившиеся локоны темных волос. Они одобрительно прищурились, когда язык описал дорожку по длине вниз. — Б-блядь.. Ооххх, Блед.. Ахх — зажав бедрами лицо незнакомца, чей ник он произнес наполовину, пытался восстановить дыхание от прерванного бездействием оргазма. Голос Бледного прозвучал тихо, но с железной, не терпящей возражений интонацией, прорезая хриплое дыхание: Скажи "пожалуйста". Пытаясь мужественно перенести разрывающее ощущение в передавленных икрах и болезненную муть в голове и низу живота, он сквозь слезы прохрипел: Пожалуйста...отпусти... Ответом был резкий рывок верёвки. Распирающая боль пробила вены: ранее пляшущие мелкие иголки разрослись до масштабов чуть ли кинжалов, тонких, острых, плывущих по сосудам медленно, цепляющихся за каждый изгиб на своем пути. Эта улыбка пугала больше всего, особенно сейчас, когда его собственный твёрдый член почти упирался в этот оскал. Но Бледного, похоже, это нисколько не смущало. Напротив, от извращенной агонии член Бледного, упирающийся ему в спину, становится только твёрже. Но тот не трогал себя, сознательно оттягивая момент. Его голос прозвучал тихо, но в нем слышался предвкушающий что-то трепет: Позови меня еще раз, давай. И следом — тихое, довольное хихиканье, от которого по коже побежали мурашки. Продолжал ли он просто троллить и измываться, или же ему реально это нравилось – сложно было сказать. Свет фар оранжево-болезненными лучами просочился сквозь редкие стебли, на миг их сплетённые тела оказались освещены плывущей яркой сетью. В ту же секунду пальцы Бледного сдавили его горло, перекрывая воздух и любую возможную попытку крика. — Ни звука, — его шёпот был обжигающе тих и нёс в себе обещание расправы, по сравнению с которой всё предыдущее показалось бы лишь прелюдией. Взгляд метнулся к уезжающей машине. В горле стоял ком: он хотел закричать, выдать себя. Мысль о том, что всё происходящее тут: в грязи, где пахнет пылью и плесенью – было в тысячу раз омерзительнее, чем даже та первая встреча в его собственном доме. Он почувствовал, как что-то маленькое и шестиногое пробежало по его запястью, и его тело дёрнулось в отвращении. Рот приоткрылся, губы задрожали, готовые издать звук. И он увидел, как улыбка Бледного стала блаженной. В его глазах было ожидание — пожалуйста, ослушайся, дай мне повод. Но он сдавленно всхлипнул и сомкнул губы, сглотнул горькую слюну и остался лежать неподвижно, пока огни машины не растворились в темноте. Инцидент не напугал Бледного. Он, казалось, лишь вдохновился. Он сбросил его ноги со своих плеч, скрывая свой силуэт, и наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись. — Знаешь, а ведь мы могли бы пригласить зрителей, — его голос был сладок и задумчив. Кто-нибудь из твоих... соседей? Сергея, например? — Он сделал паузу, наслаждаясь ужасом в глазах напротив. — Пожалуйста... н-нет, — его голос был хриплым и разбитым. — Серёга ни при чём. Не трогай его семью... Бледный тут же оживился, его глаза блеснули. Наконец-то он услышал то, чего ждал — не просто реакции на боль или унижение, а страдание от груза ответственности за чью-то жизнь. — О? — он мягко провёл пальцем по его щеке. — А почему это тебя так волнует его семья?Всё, что тебя волнует, должно волновать и меня. Но раз уж ты просишь так искренне... — его пальцы снова сомкнулись на его шее, но уже без силы, скорее как намёк. — ...мы можем начать с того, что ты сам покажешь мне, насколько сильно не хочешь, чтобы я к ним подошёл. Его палец, грязный и шероховатый, медленно провёл по щеке, оставляя смазанную полосу. Затем он внезапно сменил позу, усевшись верхом на его бёдрах. Руки опустились на плечи, но не сдавили их. — Твоё молчание теперь стоит дороже, милый, — его голос был тихим. — Раньше ты платил за него только своей шкурой. Теперь — его безопасностью. Понимаешь? Каждый твой звук, каждая слеза — это монета, которой ты покупаешь его спокойную жизнь. Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись: Так что плачь. Мне это нравится. И это спасает твоего драгоценного Серёжу от... ну, ты знаешь. Затем он с лёгкостью приподнялся, и его руки потянулись к собственным штанам. Он приспустил их, и на его лице появилась жуткая пародия на смущение. — Оу, не смотри на меня так, — просипел он, — знаешь, мне резко стало интересно, каково было тебе. Хочу прочувствовать это на себе... Его хихиканье прозвучало резко и фальшиво: Ох, но, к сожалению, твой член такой маленький, чувствую, даже не замечу ничего. Это была чистой воды ложь рассчитанная на унижение. Он от раздражения и бессилия закатил глаза, издав тихий, сдавленный хныкающий звук. Его голос прозвучал слабо и прерывисто: П-пожалуйста...развяжи мне ноги. Я не буду убегать. Бледный медленно покачал головой, его взгляд скользнул по лицу с насмешливой нежностью: Зачем? Меня и так всё устраивает. В этом нет сейчас необходимости. Он приподнялся с его живота, переместившись ниже к паху. Перед тем как продолжить, он плюнул на член, используя слюну как примитивную смазку, затем вытер руку о собственную грудь и провёл несколько раз ладонью вверх-вниз, готовя его. Домовладельцу нужно было быть крайне отзывчивым, лишь бы угрозы не перекинулись на дорогих для него людей, но ему и напрягаться не пришлось – его член отозвался на эти прикосновения, всё ещё напряжённый и готовый к ещё одному раунду. Бледный плюнул ещё раз, и приподнялся на коленях. Его движения были лишены какой-либо чувственности: он направил член к своей заднице и, шумно выдохнув, резко опустился на него. Мгновенная тупая волна дискомфорта накатила на обоих. Домовладелец ахнул — его член сжали изнутри с такой силой, что боль пронзила всё тело, смешавшись с остатками возбуждения. Лицо Бледного исказилось, улыбка на мгновение сползла, обнажив гримасу боли, но лишь на одной половине. Вторая щека осталась растянутой в жутком оскале. Он сидел неподвижно несколько секунд, привыкая к ощущению, его дыхание было частым и прерывистым. Несмотря на дискомфорт, ему удалось рассмотреть это лицо как никогда близко. — А, п-п-презерватив? — вырвалось у него сдавленно. Бледный издал короткий, хриплый смешок. Его тело слегка подрагивало от напряжения и от боли, что он пытался игнорировать. — Не переживай, милый, — выдохнул он, и его голос звучал прерывисто. — Кроме тебя в моей заднице... блять, больновато что-то... никого не было. Он поморщился, на мгновение прикрыв глаза. Плечи дёрнулись, а всё его тело застыло в нерешительности, будто он сам не ожидал, насколько это будет болезненно. Движения Бледного были сначала робкими, почти неуверенными, будто он сам прислушивался к собственному телу, пробуя эту новую болезненную форму близости. Каждый толчок заставлял его резко вдыхать через зубы, обнажая их в мгновенном, непроизвольном оскале. Тихий, свистящий звук вырывался из его груди, нечто среднее между шипением и рычанием, когда он с силой опускался обратно, его костлявые бёдра встречались с мягкими с глухим стуком. Чувствуя, как его член почти что выгибается под неестественным углом внутри этой сковывающей тесноты, домовладелец прошипел сквозь стиснутые зубы: Блять, да ты меня сейчас сломаешь... Рука Бледного резко накрыла его рот, пальцы впились в щёки, пригвоздив голову к земле. — Заткнись, — его голос был низким и не оставлял никаких сомнений в серьёзности намерений. Угроза подействовала мгновенно. Он замолк, понимая, что Бледный позволял ему иногда вырываться, кричать оскорбления, ведь это было частью игры. Но когда в голосе появлялась эта холодная нота, а его раздражение переходило в тихую, сосредоточенную ярость, любое неповиновение становилось игрой с огнём. И он знал, что Бледный в таком состоянии способен на всё. Он боялся этого беспощадного гнева куда больше, чем театральных ухмылок и жестоких шуток. Бледный продолжил свои движения, теперь уже с более резкой настойчивостью. Каждое насаживание отдавалось в теле тупым, выворачивающим внутренности давлением. Но в один момент угол оказался особенно неудачным — острая, режущая боль выдавила протяжный болезненный вой из домовладельца. Бледный, на лице которого отражение собственного дискомфорта смешалось с раздражением, закатил глаза: Если я и просил ныть, то только в подходящий момент. Однако тут же его черты исказились. — А может, действительно тебе сломать член? — его голос прозвучал задумчиво. Он приподнял бёдра, явно собираясь с силой сместить их вбок, чтобы осуществить свою угрозу. — НЕТ!НЕТ! НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! Бледный, с тихим шипением, сместился, упираясь ладонями в землю по бокам от бёдер. Его собственное тело отклонилось назад, создавая более устойчивый угол. Ноги его согнулись, приняв позу, отдалённо напоминающую ту, что можно было бы назвать физиологически целесообразной. Он снова опустился на него — теперь уже под прямым углом. Глубокий, шумный вздох вырвался из его груди, когда он закинул голову назад, обнажив горло. Его чёрные волосы слились с темнотой. Он насаживался вверх-вниз отстранённо, словно был тут один, замыкаясь в этих ощущениях. Порой его бёдра совершали медленные, круговые движения, заставляя парня снизу каждый раз задерживать дыхание. Вскоре движения стали размашистее: он скакал на члене все увереннее; его бледная кожа покрылась испариной; волосы липли ко лбу; голова была закинута назад, обнажая напряжённые связки на шее, а из горла шли откровенные вздохи, когда он чувствовал, как член упирается в ту самую точку внутри него. Член домовладельца, к его собственному ужасу и стыду, снова затвердел, дискомфорт сменился буйным возбуждением. Иногда он резко поднимал бёдра, подбрасывая человека сверху. В один такой момент, когда в толчок было вложено слишком много силы, Бледный поскользнулся мокрой ладонью о землю и с коротким выдохом рухнул на локоть. Ошеломляющая волна ощущений заставила его закатить глаза и инстинктивно дёрнуться вверх, чувствуя, как оргазм уже подбирается к нему. Но в тот же миг Бледный оправился. Его рука впилась в основание: Ххахмх.. если хоть капля... тебя окажется во мне.. Охххх. — затянувшись в чувственном стоне, Бледный припал к левому уху, выгнув поясницу в откровенном жесте. Его вторая рука, вся в грязи, потянулась к своему члену, срываясь сразу на нужный ритм. Домовладелец понял всё без лишних слов: он начал ритмично двигать бёдрами, вгоняя себя обратно в того, кто сидел на нём верхом. Каждый толчок заставлял Бледного горячо выдыхать в кипящее лицо. Его тело напряглось, движения руки стали хаотичными: он не стал ничего скрывать или убираться в сторону, с последним судорожным движением, его тело дёрнулось, и тёплая, липкая жидкость хлынула ему на руку, а несколько густых капель, пролетев по воздуху, шлёпнулись прямо на лицо домовладельца. Он инстинктивно зажмурился, чувствуя точечное тепло пары капель на губах и щеке. Его член зажало спазмом сведенных насколько возможно в этом положении ног. Отрывистым движением Бледный поднялся с его члена, расслабляя хватку на напряженном органе. Он кончил, толкаясь в ослабевающую руку, после чего давление исчезло. Испытывая тупую боль во всём теле, он с трудом приподнял голову, чтобы посмотреть, что происходит. Он видел только затылок Бледного и его напряжённые плечи. Затем Бледный резко выпрямился: его взгляд упал на его собственные испачканные руки, а затем на рваные штаны домовладельца. Он наклонился и с отвращением начал вытирать о ткань ладони. Его худи, промокшее и испачканное, висело на нём безобразным мешком. Он цокнул языком, сдернул её через голову и швырнул прямо в лицо. — Дарю. Мне впадлу её стирать, — буркнул он. Он не успел отреагировать – тяжёлая ткань накрыла его лицо. Он промычал, пытаясь стряхнуть её, но связанные руки не позволяли сделать это. Затем он почувствовал, как Бледный присел рядом с ним. Лезвие ножа блеснуло в темноте, скользнуло под верёвки на руках. Закрытый нож с лёгким металлическим стуком приземлился ему на живот. — Дальше сам, — бросил Бледный, вставая с корточек. Его взгляд упал на его собственные кроссовки. — Вот блять, кроссовки из-за тебя заморал... — он покачал головой с наигранным огорчением. — Знаешь, сколько они стоят? Хихикая, он поднял свой рюкзак и тщетно попытался соскрести грязь с подошвы о чужое колено. Бесполезно. Он раздражённо закатил глаза. — Давай, малой, не скучай, — крикнул он уже через плечо, кокетливо помахав рукой, как застенчивая дама на прощание, зашагал к дороге. "Малой", не двигаясь, ещё несколько минут слушал, как его голос растворяется в ночи: Деревня ебаная...И как мне такси вызвать? Где нахуй интернет, опять что ли отключили? Вскоре и эти монологи стихли... Прижимая раненую руку к груди, он заковылял по направлению к дороге. Слёз больше не было, лишь пустота, гудевшая в голове. Он шёл аккуратно делая шаги затёкшими онемевшими ногами, не поднимая глаз, уставившись себе под ноги. Руки висели плетью, тяжёлые и безжизненные. Время шло, затягивая раны, но оставляя под кожей глубокие, невидимые шрамы. Он понемногу приходил в себя, но его отчуждённость от мира крепла. Он стал бояться людей. Сергей видел это. И, будучи по-соседски, а может, и по-человечески неравнодушным, стал приходить чаще. Их вечера стали ритуалом: пиво, разговоры ни о чём, иногда дочка Сергея, Алиса, присоединялась к ним. Но однажды, перед тем как впустить Сергея в дом, тот остановился на пороге. Его лицо было непривычно серьёзным. — Слушай, тут дело такое... Тебе скоро придётся впускать людей. Он замер, уставившись на него в полном недоумении. — Зачем? Почему? Я не обязан! Сергей отвечал уклончиво, глядя куда-то мимо него. —Так надо. Постановление сверху. Люди бегут из многоэтажек, днём там ад, жить невозможно. Он помолчал, а затем добавил: Но главное — не впускай гостей. — Гостей? — он фыркнул, решив, что Сергей неудачно пошутил. — Ты о чём? Какой нафиг гость? Но Сергей не смеялся. А на следующий день, листая новости, он наткнулся на короткий сухой репортаж. Диктор с каменным лицом говорил о мерах адаптации и там, среди прочего, мелькнуло это слово — гости. Потом он услышал его по радио. Это был не вымысел...