Бонус

Бледный свернул с дороги в лесополосу, надеясь срезать путь. Воздух уже терял ночную прохладу, небо начинало светлеть. Он провел рукой по шее, с неприязнью оглядывая страшный рассвет. Он двинулся вглубь степей, стараясь идти прямо, не сворачивая с выбранного направления. Но сменяющая ее чаща быстро поглотила его. Через полчаса он с досадой осознал, что кружит на одном месте. Челюсти его сжались. Идея срезать путь оказалась фатальной ошибкой. Ещё час он бродил, его дыхание стало тяжёлым и хриплым. Шесть утра, а солнце уже пекло немилосердно. Пот стекал по его вискам, смешиваясь с грязью. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, смешивая земельную чернь с бегущими с волос каплями. И тут сквозь чащу он увидел одинокий дом лесника. С облегчением он почти подбежал к двери по теням и настойчиво постучал. — Эй, есть кто? — крикнул он, одновременно потирая и разминая затекшую шею. Голос хрипел от жажды, прерываемый сухими причмокиваниями губ. Дверь приоткрылась: на пороге стоял коренастый мужчина с обветренным лицом, державший в руках ружьё. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Бледному, и его лицо не выразило ничего, кроме настороженности. Бледный опустил взгляд на оружие, но, видя, что оно не направлено прямо на него, мгновенно включил свой театральный режим. Его черты смягчились, взгляд стал жалобным и потерянным. — Я тут заблудился, ищу выход в город. У меня нихера не работает, я даже по картам ориентироваться не могу, — он сделал паузу, давая леснику проникнуться. — Впустите переждать день? Чуть стемнеет и я сразу уйду. В свою квартиру... Честно. Лесник выгнул густую бровь. Его смущало буквально всё: отсутствие верхней одежды, штаны, в следах засохшей потрескавшейся грязи, чёрные, сальные волосы, прилипшие ко лбу и щекам, и особенно грязь, въевшаяся в ногти и кожу под ними. — Не рискну, — отрезал лесник. — Выглядишь слишком подозрительно. По радио говорили, таких странных лучше не впускать. Спину Бледного уже начинало жечь солнце. Он почувствовал, как паника и ярость подступают комом к горлу. — Блять, мужик, ну пожалуйста! — взмолился он, повышая голос. — Я тебе заплачу, хочешь? А, я понял! Я подрался с другом, он украл мои вещи! Блять, ну мужик! Это была ошибка. Лесник не дрогнув, вскинул ружьё и нацелил его прямо на лицо Бледного. И почему-то он не сомневался ни секунды, что этот человек выстрелит. — Проваливай! Не хочу проблем! — прогремел с серьезным тоном лесник. — Иначе я тебе бошку как арбуз разнесу. Бледный отступил на шаг, резко подняв руки, как щит. — Ладно, ладно! Ухожу! — поспешно сказал он. А когда развернулся, сквозь стиснутые зубы прошептал: Чмо небритое. Лесник уже не слышал. Он молча наблюдал, как высокая, худая фигура снова скрывается в чаще, и с облегчением захлопнул дверь, щёлкая засовом. Бледный же шёл в обратном направлении, его первоначальная усталость горела вместе с телом в жаре солнца и ненависти. Но он не сдастся. Он найдёт дорогу. А потом... потом он со всеми рассчитается. Солнце пекло немилосердно, будто гигантская линза, оно концентрировало весь спектр своих возможностей на этой земле. Воздух колыхался от зноя, искажая очертания деревьев. Бледный споткнулся о что-то и рухнул в жидкую тень под чахлой сосной на пригорке. Он лежал на спине, грудь тяжело вздымалась. Перед глазами всё плыло, расплывалось в оранжевую пелену. Его затошнило — судорожные, пустые спазмы сжимали желудок. Он не ел сутки, торопясь на встречу со своей излюбленной жертвой, и теперь тело мстило ему истощением и обезвоживанием. С хриплым стоном он перекатился на бок, протянул худую, дрожащую руку и вцепился пальцами в землю, пытаясь подняться. Нужно было идти, найти хоть что-то. Или выкопать яму самому, зарыться в прохладные слои земли, иначе он сгорит заживо, как те, о ком он так цинично шутил в сети. Он встал на колени и начал лихорадочно рыть, сгребая хвою и сухие плиты земли. — Бля-шшш.. Шшщ ай.. — шипя от боли, он отдернул руку: два ногтя на длинных, всегда таких ухоженных пальцах, были сломаны и залились кровью, смешивающейся с грязью. С диким, яростным воплем он сорвал с плеча рюкзак, расстегнул его с дрожащими руками. Нужно было найти воду, чтобы промыть раны, чтобы смочить пересохшее горло. Но внутри, кроме одинокого мёртвого телефона, ничего не было. Ни капли. Схватив телефон, он с рёвом швырнул его в ближайшее дерево. Затем он впился ногтями в прочную ткань рюкзака, пытаясь оторвать кусок, чтобы обмотать окровавленные пальцы. Но ткань не поддавалась, лишь вытягивая из него последние силы, оставляя на подушечках пальцев сетчатый отпечаток прочной вязи. Но сдаваться было не в его правилах. Сдавленно шипя, он снова опустился на колени и продолжил копать. Его плечи напрягались до щелчков в суставах, спина горела под солнцем. Яма глубиной в полметра далась ему ценой нечеловеческих усилий. Он рыл, сдирая кожу с пальцев, смешивая кровь с землёй, его тело сотрясали спазмы от жажды и голода. Слёзы, солёные и едкие, оставляли полосы на грязном лице. Солнечный удар или нет, но его начали одолевать галлюцинации: он заглянул в свою же яму и не увидел дна... свое же лицо из темной пустоты смотрело на него неморгающим взглядом. С диким, перекошенным от ужаса лицом, вскрикнув, он отполз назад, а потом услышал мужской шёпот прямо в ухо. Слова были неразборчивы. — Нет, блять, хватит! Что происходит? — закричал он, в панике закрывая уши ладонями и вскакивая на ноги. Его взгляд метнулся по чаще. Вдали, между деревьями, замерла стая теней. Собаки? Волки? Они не двигались, лишь смотрели на него десятками горящих точек вместо глаз. А потом, беззвучно, вся стая двинулась в его сторону. Он рванул к ближайшему дереву, цепляясь за ветки, пытаясь вскарабкаться. Но руки, избитые и окровавленные, скользили по коре. И тогда хрустнула иссушенная ветка, на которую был возложен весь его вес тела. Он полетел вниз, и мир скрылся за просвечиваемой солнцем сетью сосудов его замкнутых век. Затем — тишина и мрак, поглотившие его целиком. Его худое тело обмякло в его же окопе лицом вверх к безжалостному светилу. Сознание вернулось к нему уже беззвёздной ночью. Ни рваные раны на руках, ни сломанные ногти, ни побитая при падении голова — не болело вообще ничего. Он встал на ноги, чувствуя странную тянущую зажатость в плечах, неестественную, словно мышцы сдавило в судороге или же у него просто сломан позвоночник. Он посмотрел на свои руки: в тусклом свете луны были видны засохшие язвы, грязь, въевшаяся в разорванную кожу, и несколько ногтей, почерневших от запёкшейся крови. Но это было просто картинкой — никакой боли, никакого отвращения. Ему было всё равно. Он чувствовал себя наблюдателем в собственном теле, пассажиром, которого везут неведомо куда. Не зная куда, он пошел в знакомом теперь направлении. Тело двигалось, слегка сгорбившись, спотыкаясь о корни и ветви. Шнурки его кроссовок цеплялись за сучья. Он остановился, механически наклонился и резко стянул с себя обувь вместе с носками. Теперь он был бос, в одних только грязных порванных джинсах. И снова его понесло вперёд к дому лесника. Он шёл, не ощущая под ногами ни колючек, ни каменистой земли. В окне хижины горел свет. Он подошёл к двери и, не колеблясь, с силой постучал костяшками пальцев. — Я ЖЕ СКАЗАЛ ТЕБЕ УБИРАТЬСЯ! — проревел лесник, вскидывая ружьё. Но Бледный двинулся с нечеловеческой скоростью. Его рука метнулась вперёд, выхватывая ствол, и с кошмарным хрустом просто сломала его пополам, как сухую ветку. Лесник ахнул и с силой захлопнул дверь прямо перед его лицом. Из-за двери послышались торопливые шаги, звук падающих предметов — он искал другое оружие. Бледный не пытался ломать дверь. Он просто стоял и тихо хихикал, настойчиво постукивая о деревянную дверь... Как и велел сосед, домовладелец пускал к себе людей. Он стоял посреди прихожей, слушая человеческий непрекращаемый галдеж со всех комнат: Боже, какой я фрик-сквад собрал... Бледный бы здесь точно вписался.. Он шлёпнул себя ладонью по лбу, с ужасом отгоняя саму мысль. Его мозг, как верный, но неумелый защитник, возвёл барьер вокруг воспоминаний о тех днях. Он не забыл их, нет, они были тут, совсем рядом, тяжёлым комком в груди. Но если он не позволял себе касаться их мысленно, они не причиняли острой боли. Пока он не пытался вникнуть, не пытался прочувствовать — всё было терпимо. До того, как появилась жизненная необходимость пускать людей, терпимости не хватало: тогда в ход шли другие инструменты — сигареты, пачки которых вымирали за день, и дешёвое пиво. Это помогало забыться. Сейчас, с посторонними в доме, он держался лишь наружно. Вот возьмёшь ружьё... Оно же в углу стоит... Выстрел.. Раз, два, три.. сколько потребуется, чтобы не быть больше свидетелем этой убогой гнилой жизни.. Он сжимал виски пальцами, гоня прочь эти образы. Он улыбался новому человеку, кивал на что-то, говорил "да нет, всё нормально", когда тот спрашивал, не мешает ли он. Раздался стук. Нервный, нетерпеливый. Домовладелец раздражённо оторвал взгляд от потолка: Иду-иду! По башке блять себе постучите! Прежде чем прильнуть к глазку, его вдруг потянуло к окну у двери. Небольшое, запылённое, оно выходило прямо на участок перед домом. Он отодвинул штору, впустив внутрь зеленоватую мглу ночи. И замер. Сердце на секунду дернулось с такой силой, что могло бы показаться, что вовсе оторвалось от кровеносной сети и полетело на дно живота. В метрах 10 от дома, на краю его участка, стояла фигура. Из-за расстояния и темноты черты разглядеть было сложно, но силуэт был до тошноты ему знаком. Он был до неестественности худым и вытянутым. Одно плечо было резко поднято вверх, будто сломанное крыло, другое — неестественно опущено вниз, создавая впечатление скрюченного, перекошенного сколиозом существа. Голова была слегка запрокинута, и на месте лица лежали страшные неестественные тени. Проходи мимо, проходи мимо, проходи мимо, — зашептал он про себя, впиваясь в штору пальцами. Он потер плечи, пытаясь стряхнуть с себя напряжение, и, сделав глубокий вдох, всё же подошёл к глазку. Никого. Пустота. Только ветер шевелил высохшую траву за крыльцом. — Ну и похуй, — с вызовом, но с дрожью в голосе, пробормотал он себе под нос. — Меньше народа — больше кислорода. День прошёл на удивление спокойно, если не считать вечного битбокса из ванной и гнетущего присутствия высокого бармена. Он проверил торчка на признаки гостя: зрачки вроде нормальные, руки чистые – значит чистый. А может, Гость — это длинный бармен? — Всё норм? Надо проверить тебя. Показывай глаза. Руки. – проверив, он торопливо ретировался на кухню, где его ждало пиво, которое уже понемногу таскал кто-то без спроса, он знал кто, но спорить просто не хотел. Он проснулся глубокой ночью от стука в дверь. Голова раскалывалась, во рту был противный привкус. На автомате он накинул на плечо ремень ружья и побрёл к входной двери, потирая лицо в зевке. Он приподнялся на цыпочки, прильнул к глазку, и медленно беззвучно опустился на полную стопу: за дверью стоял Бледный, но не тот, которого он помнил: он стоял, сгорбившись, кожа подрастянулась, словно ее обладатель похудел еще сильнее, но при этом был выше обычного, а лицо, прижатое к двери, было широким от болезненно напряженной улыбки; его руки теперь напоминали высохшие плети, а кожа была землистого оттенка. — Привеееееееет, — донёсся из-за двери знакомый сладковатый голос. Он отшатнулся, сердце заколотилось в горле: Проваливай! Я не открою! Не забывай, у меня есть ружьё! Бледный проигнорировал угрозу. — Конечно-конечно, это очень хорошо, — его голос звучал отстранённо. — Слуууууушай. Ты дома один? Улыбка растянулась до ужаса широко и напряженно, что глаза закатились так, что видны были только белки. — Нет, — выдохнул он. — Я не один. Улыбка мгновенно спала с лица Бледного, словно её и не было: Тебе повезло. Я слышу, как в твоих комнатах кто-то шепчется. Не отрывая взгляда от глазка, Бледный, не выпрямляясь, плавно, почти призрачно, отступил от двери и спустился по ступенькам, растворившись в темноте среди поросшей травы. Домовладелец медленно сполз по двери на пол, запустив трясущиеся пальцы в волосы. Было глупо надеяться, что тот не вернётся. Но теперь у него было только одно средство — всегда держать в доме кого-то другого. Сейчас Бледный выглядел иначе, но его намерения если же не просто остались теми же, то явно не стали лучше. Он уткнулся лицом в ладони и затих, словно маленький ребёнок, пытаясь спрятаться от невыносимого мира в своих фантазиях, где он будет один.