Прошлое. Глава 2

Скорость стала проклятием Соника задолго до того, как стала его главным оружием. На тренировках это было преимуществом. Инструктор смотрел на секундомер и качал головой — не от разочарования, от изумления. Восьмилетний мальчишка бегал быстрее курсантов вдвое старше. Прыгал выше, лазил быстрее, уворачивался ловчее. Это был талант. Дар. То, ради чего его взяли в программу. — Быстрый ветер, — говорил инструктор, хлопая его по плечу. — Так и держи, парень. Но за пределами спортзала та же скорость превращалась в проблему. Потому что Соник не всегда бежал, чтобы победить. Иногда он бежал, чтобы спрятаться. И чаще всего это случалось после опросов. Первые сеансы с психологом начались через неделю после того, как Соника зачислили в программу. Полковник настоял — не из сочувствия, из прагматизма. — Нам нужен стабильный боец, а не бомба с часовым механизмом, — сказал он инструктору за закрытой дверью. — Если она, — он поправился, — если он не проработает своё прошлое, это вылезет в самый неподходящий момент. Психологом оказалась пожилая женщина с мягким голосом и усталыми глазами. Её звали Ирина Сергеевна, и она специализировалась на детской травме — или, как она сама говорила, «на тех, кто слишком рано увидел слишком много». — Здравствуй, Соник, — сказала она в первый раз, когда его привели в светлую, уютную комнату с диваном, игрушками и рисунками на стенах. — Садись, где тебе удобно. Соник сел. На самый край стула, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Он не смотрел на игрушки. Не смотрел на рисунки. Он смотрел на дверь — туда, где остался коридор, где можно было бежать. — Не бойся, — сказала Ирина Сергеевна. — Я просто хочу с тобой поговорить. — О чём? — спросил Соник. — О тебе. О том, что ты помнишь. О том, что было до того, как ты попал сюда. Соник промолчал. Его пальцы сжали край стула. — Ты помнишь, как тебя звали раньше? — спросила она. — Соник, — ответил он. — А до этого? Тишина. Долгая, тяжёлая. — Нет, — сказал он наконец. Ирина Сергеевна кивнула, записала что-то в блокнот, и сменила тему. Спросила, нравится ли ему здесь, есть ли друзья, что он любит есть. Соник отвечал односложно — да, нет, не знаю. Он сидел на краю стула, сжав кулаки, готовый в любой момент сорваться с места. Сеанс закончился. Соник вышел из кабинета и пошёл по коридору. Обычным шагом. Спокойным. До первого поворота. А потом он побежал. Это стало ритуалом. Каждый раз, когда его забирали из спортзала или с занятий и вели в кабинет с мягким диваном и усталой женщиной, Соник знал: через час он будет бежать. По коридорам базы, мимо удивлённых курсантов и ругающихся инструкторов, до самого забора, где заканчивалась территория и начинался лес. Его ловили. Всегда ловили. Потому что он был ребёнком, а база была большой, и уйти за периметр он не мог — забор был высоким, а охрана — бдительной. Но поймать его было трудно. — Он как ветер, — жаловался один из инструкторов, пытаясь отдышаться после очередной погони. — Только что стоял здесь — и уже там. — Не ветер, — поправлял второй, вытирая пот со лба. — Молния. Чёртова молния в кроссовках. Они начали водить Соника на опросы с сопровождающим. Двое крепких мужчин держали его за руки, когда вели в кабинет. Но даже так он умудрялся вырываться — когда дверь открывалась, когда инструктор отвлекался, когда Ирина Сергеевна наклонялась к столу за ручкой. — Соник, — говорила она мягко, когда его наконец приводили обратно, запыхавшегося, с горящими глазами и вздыбленными иглами. — Я не хочу тебя пугать. Я просто хочу помочь. — Мне не нужна помощь, — отвечал он. Голос его был ровным, почти спокойным. Только глаза выдавали — изумрудные, слишком яркие для того, кто говорит, что ему всё равно. — Ты боишься, — говорила она. — Я не боюсь. — Ты убегаешь. — Я просто бегаю. Это моя работа. Ирина Сергеевна вздыхала, записывала что-то в свой блокнот и начинала сначала. Задавала простые вопросы, на которые можно было отвечать не задумываясь. О погоде. О том, что он ел на завтрак. О том, какой цвет ему нравится. Она пыталась обмануть его — усыпить бдительность, заставить забыть, что он на допросе. Но Соник не забывал. Он сидел на краю стула, считал секунды до конца сеанса и ждал момента, когда можно будет сорваться с места. Иногда она пыталась спросить о прошлом. О семье. О том, что случилось в лесу. — Соник, — говорила она осторожно, — ты помнишь, как тебя звали до того, как ты стал Соником? — Нет, — отвечал он. — Ты помнишь, кто были твои родители? — Нет. — А то, что они делали? Чем они занимались? — Нет. Он отвечал так быстро, так ровно, что Ирина Сергеевна понимала — он не забыл. Он просто не хотел говорить. Каждый вопрос был ударом по стене, которую он выстроил вокруг себя. И каждый раз эта стена становилась только крепче. Она пробовала другие подходы. Рисование. Соник рисовал лес. Тёмный, густой, с деревьями, уходящими в небо. И реку. Чёрную, быструю, которая забирала всё. — Что это? — спрашивала она, показывая на рисунок. — Лес, — отвечал он. — Что там происходит? — Ничего. — А кто там живёт? Соник поднимал на неё глаза. В них не было страха. Только глухая, непробиваемая защита. — Никто, — говорил он. — Там никого нет. Она показывала ему фигурки животных — волков, зайцев, птиц. Спрашивала, какие ему нравятся. Соник брал волка, смотрел на него долго, почти безразлично, и клал обратно. — Ты не любишь волков? — спрашивала она. — Нет, — отвечал он. — Почему? — Они громкие. Ирина Сергеевна не настаивала. Она понимала, что просто так он не раскроется, что ей нужны месяцы, чтобы разрушить эту броню. Но у GUN не было месяцев. У GUN была программа, расписание и строгие сроки. — Он не говорит о прошлом, — докладывала она полковнику. — Вообще. Ни слова. Ни намёка. Я пробовала рисунки, игры, непрямые вопросы. Он блокирует всё. — Это проблема? — спрашивал полковник. — Это потенциальная бомба. Если он когда-нибудь столкнётся с тем, что вытеснил, это может разрушить его. Или нас. Полковник хмурился, барабанил пальцами по столу, но ничего не мог сделать. — Продолжайте, — говорил он. — Может быть, он расколется. Соник не раскололся. Он продолжал убегать. Каждый раз, когда его вели на опрос, он срывался и бежал до самого забора. Его ловили, приводили обратно, и он сидел на краю стула, сжав кулаки, глядя в одну точку, и молчал. Скорость стала его защитой. До того, как стать его главным оружием, она стала его единственной стеной. И ветер, который не могли поймать, продолжал дуть — быстрый, неуловимый, свободный. Но свободен ли он был на самом деле? Ирина Сергеевна смотрела на его рисунки, на тёмные леса, на чёрные реки, на волков, которые всегда были на заднем плане, и думала о том, что этот ребёнок видит больше, чем говорит. И что однажды это прошлое, которое он так старательно прячет, всё равно его найдёт. Вопрос был только в том, что тогда произойдёт.