Прошлое. Глава 1

Лес шумел. Холодный, сырой ветер задувал за воротники казённых курток, заставляя солдат сжимать плечи и поминать недобрым словом и погоду, и начальство, и эту чёртову базу на краю обитаемого мира. Светало, но небо над головой оставалось тяжёлым, свинцовым, набухшим дождём, который никак не решался пролиться. — Ну и холодрыга! — проворчал один из солдат, здоровенный мужчина с обветренным лицом и сединой в коротком ежике волос. Потирая замёрзшие плечи, он переминался с ноги на ногу, стараясь хоть немного согреться. — Осмотр границ, конечно, дело святое, но могли бы и обогреватели выдать. Или хотя бы налить чего покрепче перед выходом — для сугреву. — Заткнись, Рябой, — огрызнулся второй, более молодой парень, с резкими чертами лица и хмурым взглядом из-под козырька форменной фуражки. На рукаве у него болталась нашивка, обозначающая, что он в звании сержанта. — Сказали проверить периметр — проверим. Тошно и без твоего нытья. Вторую систему за месяц уронило, а в штабе небось пальцем о палец не ударили. Рябой хотел ответить, но вместо этого вдруг замер. Сквозь шум ветра и шелест мокрых крон он heard что-то странное. Сначала подумал — показалось. Но звук повторился. Высокий, пронзительный, срывающийся на визг. Детский крик. — Слышал? — шёпотом спросил Рябой, и его рука сама собой схватилась за ремень винтовки. — Слышал, — сержант уже передёрнул затвор, и его лицо стало жёстким, сосредоточенным. — Бегом. Кусты расступились перед ними, и на небольшую поляну вылетела маленькая фигурка. Не человек. Морф. Ежонок. Лазурная шерсть превратилась в грязные, спутанные колтуны, иглы на голове торчали в разные стороны от страха и быстрого бега. Босые ноги, на которых не было даже обуви, были покрыты ссадинами, а огромные изумрудные глаза были полны такого животного ужаса, какой солдаты привыкли видеть только на войне. А из леса, с громким рыком, на поляну вылетела следом тяжёлая серая тень. Волчара. Громадный, с горящими жёлтыми глазами и оскаленной пастью. Его шерсть топорщилась, мышцы перекатывались под кожей, и весь его вид говорил о том, что он не остановится, пока не схватит свою добычу. — Стой! — Рябой застыл на месте, широко раскинув руки, преграждая путь волку и одновременно заслоняя собой кроху. — Назад! — Малышка! — закричал сержант, опускаясь на одно колено и протягивая к ежонку руки. — Иди сюда! Быстро! Ежонок, будто очнувшись от транса, заметил людей. Людей, которые его не боялись. Людей, которые стояли между ним и тем, кто гнался по пятам. Не раздумывая ни секунды, маленькое тельце рвануло вперёд, и сержант ловко подхватил его на руки, прижимая к себе. Дрожащее, мокрое, колючее, но живое. Волк затормозил. Едва удержавшись на влажной земле, оставляя длинные борозды когтями, он застыл в нескольких метрах от солдат. Его жёлтые глаза горели яростью. Серая грудь тяжело вздымалась, из пасти капала слюна. Он скалил зубы и издавал низкий, угрожающий рык, готовый в любой момент сорваться с места. Рябой, не опуская оружия, вскинул винтовку и направил прицел прямо в грудину зверя. — Ты уходи, — прошептал он краем губ своему товарищу, не отрывая взгляда от волка. — Уводи её на базу. Живо. Сержант, прижимая к груди дрожащего ежонка, кивнул. Он медленно, чтобы не спровоцировать хищника, попятился, а затем резко развернулся и, пригнувшись, рванул в сторону ближайших построек. Волк в тот же миг подался вперёд, готовясь к прыжку. Но Рябой был быстрее. Он дёрнул спусковой крючок, и первый выстрел взрыхлил землю у самых лап зверя, заставив его шарахнуться назад. — Не советую, зверь! — рявкнул солдат. — Ещё шаг — и следующая пуля не в землю пойдёт. Волк замер. Его рык стал тише, но глаза не утратили своего бешеного огня. Он переводил взгляд с солдата на удаляющуюся спину сержанта с ежонком на руках, и вся его хищная суть была в этом взгляде. Но люди были вооружены. Они не боялись, и это было нечто новое для волка. Он оскалился в последний раз, развернулся и, низко прижав голову к земле, скрылся в густых зарослях леса, как тень, растворяясь в серых сумерках. Рябой выдохнул. Медленно опустил винтовку, и только тогда заметил, что пальцы его слегка дрожат. Он перевёл взгляд на оружие, на то место, где только что стоял волк, и тихо, почти беззвучно, выругался. — Чёртовы твари, — прошептал он, сплёвывая в траву. — И что это за зверьё такое? Сержант уже вбежал на территорию базы. В тусклом свете дежурных ламп он остановился, переводя дух. Маленький ежонок всё ещё дрожал в его руках, вцепившись маленькими лапками в его куртку с мёртвой хваткой. — Ну, малыш, — сказал он хрипло, пытаясь придать голосу хоть какую-то мягкость, хотя внутри всё ещё колотилось сердце. — Повезло тебе сегодня. Хотя… повезло ли? Он оглянулся на тёмный лес за периметром, за которым только что скрылся хищник, и покачал головой. — Повезло. Нашёл ты нас. Не дай бог, если бы там оказался кто-то другой. Сержант бережно придержал ежонка, поправляя его на руках, и направился в здание штаба. Внутри было тепло, пахло машинным маслом, табаком и остывшим кофе — запахами, которые маленький морф, возможно, никогда раньше не чувствовал. — Ладно, — вздохнул он, заходя в тёплый свет. — Пойдём-ка найдём тебе сухую одежду и горячий чай. А уж потом будем думать, что с тобой делать. Он взглянул на ежонка, и в его глазах мелькнула тень того самого вопроса, который у него сейчас был: — И как тебя зовут, маленький? Ежонок молчал. Только сильнее прижимался к широкой груди солдата, ища в этом чужом, но тёплом человеке единственное спасение. Медпункт на базе оказался тесным, пропахшим йодом и стерильными бинтами, но зато тёплым. Сержант сдал ежонка с рук на руки дежурной медсестре — пожилой, круглолицей женщине в белом халате, которая, увидев дрожащий комочек на руках солдата, не стала задавать лишних вопросов. Только коротко кивнула, приняла малыша и унесла за ширму. — Мальчик? Девочка? — спросила она у сержанта через плечо. — Да откуда я знаю? — развёл тот руками. — В лесу нашёл, за ней волк гнался. Женщина фыркнула и скрылась с ребёнком за белой занавеской. Вода в тазу была сначала мутной, потом чуть светлее. Ежонок сидел неподвижно, позволяя делать с собой всё, что угодно. Только иногда вздрагивал, когда ватный тампон с антисептиком касался особенно глубокой царапины на плече или на коленке. Но не плакал. Даже не пищал. Медсестра нахмурилась, но промолчала. Такое молчание у детей она видела нечасто — и обычно оно значило, что ребёнок привык терпеть. Что страха в нём больше, чем боли. — Ну-с, — проговорила она, вытирая ежонка мягким полотенцем. — А ну-ка покажи, кто ты у нас. Она осторожно уложила малыша на спину, приподняла бельё и мельком глянула между ног. — Девочка, — констатировала она с лёгким удивлением. — А мордашка — как у мальчишки. Иглы вон торчком, брови нахмурены. Ну ничего, вырастешь — и красавицей будешь. Она не знала, что эти слова ежонок запомнит надолго. Что потом, когда её будет переодевать другая женщина, когда даст ей другое имя и другую жизнь, этот момент — «мордашка как у мальчишки» — отзовётся в ней чем-то важным. Но это будет позже. Чистое бельё оказалось великоватым, но тёплым. Серое. Мягкое. Впервые за последние несколько дней Моника чувствовала себя не мокрой, не грязной и не замёрзшей. Просто — тёплой. Рубаха доходила ей почти до колен, брюки пришлось подворачивать трижды, а кроссовки — солдатская обувь, детского размера, но всё равно великоватая — приятно обхватили её уставшие, исцарапанные лапки. Она стояла, опустив голову, и перебирала пальцами край рубахи. — Ну и видок, — хмыкнул сержант, когда медсестра вывела её из-за ширмы. Он сидел на деревянной скамье, держа в руках кружку с дымящимся чаем. Увидев чистую, причёсанную малышку, он на секунду замер, а потом покачал головой. — Боже ты мой. А ведь и правда — девочка. Он протянул свободную руку: — Иди сюда. Чай будешь? Моника подошла. Неуверенно, но подошла. Остановилась рядом, посмотрела на кружку, потом на солдата. — С мёдом, — сказал он, будто это было самое важное объяснение в мире. — Тёплый. И сладкий. Будешь? Она кивнула. Один раз, мелко. Сержант пододвинул к ней вторую кружку — керамическую, с отбитым краем, — и налил в неё из небольшого термоса. Моника взяла её обеими ладонями. Прижала к груди. Не пила — просто держала, чувствуя, как тепло перетекает с глины в пальцы, с пальцев — в плечи, с плеч — куда-то глубоко внутрь, где всё ещё сидел тот ледяной страх. — Ну что, — сержант отхлебнул своего чая и посмотрел на неё поверх кружки, — как тебя зовут-то, боец? Моника подняла на него глаза. Изумрудные, чистые, странно спокойные для той грязи, что смыли с неё несколько минут назад. — Моника, — сказала она. Голос у неё был тихим, почти беззвучным, но твёрдым. — Моника Ловеран. Сержант не понял. И не должен был понять. Слово «Ловеран» ничего ему не говорило. Для него это было просто имя. — Моника, значит, — повторил он, словно пробуя на вкус. — Красивое имя. А фамилия — как у королевны какой-то. Ловеран? Мне нравится. Моника снова опустила взгляд и сделала первый глоток чая. С мёдом. Тёплый. Сладкий. Почти забытый вкус безопасности. — А ты знаешь, что в лесу делала? — спросил он через минуту. — Или как тебя туда занесло? Моника покачала головой. Сначала медленно, потом увереннее. Она не знала. Она помнила только лес, ночь, шум реки и вой. Вой, который преследовал её по пятам. — И что же мы с тобой делать будем? Сержант вздохнул, потёр переносицу, посмотрел на дверь, за которой уже начиналась ночная смена. — Ладно, — сказал он и встал. — Для начала — в гостевой блок тебя определим, а утром будем решать. Там тепло, сухо и безопасно. Он протянул ей свободную ладонь: — Пойдёшь? Моника сжала в руках кружку, посмотрела на его мозолистую, широкую, такую взрослую ладонь — и почему-то впервые за весь день не почувствовала страха. — Пойду, — сказала она и взяла его за руку. В дверях она обернулась. Посмотрела на медсестру, на тёмное окно, за которым шумел лес. На мгновение её изумрудные глаза потемнели, будто она вспоминала что-то важное, но тут же потухли. А потом она ушла за сержантом в коридор, где горел жёлтый свет, и за ней закрылась дверь. Утро на базе встретило Монику серым, тяжёлым светом, просачивающимся сквозь мутные окна гостевого блока. Она почти не спала — слишком много новых запахов, слишком тихо, слишком тепло после ледяного леса. Но когда в дверь постучали, она уже сидела на краю койки, собранная, как солдатик, которого научили ждать. — Выходи, малыш, — сказал дежурный, молодой парень с добрым, но уставшим лицом. — Начальство хочет с тобой поговорить. Она кивнула и спустила ноги с кровати. Кроссовки — те самые, великоватые — тихо шаркнули по бетонному полу. Кабинет, куда её привели, был небольшим и неуютным: стол, заваленный бумагами, несколько стульев, на стене — карта местности с красными пометками и портрет какого-то человека в форме с множеством наград. За столом сидели двое. Один — пожилой, с густыми седыми усами и тяжёлым взглядом, в котором читалась привычка командовать. Полковник, судя по погонам. Второй — помоложе, с острой мордой и быстрыми глазами, похожий скорее на следователя, чем на военного. — Садись, — сказал полковник, не поднимая головы от бумаг. Моника села. На самый край стула, выпрямив спину. Ладони положила на колени — как учил сержант по дороге: «Сиди тихо, на вопросы отвечай чётко, не бойся, они не кусаются». — Имя? — спросил второй, тот, со следовательским взглядом. — Моника. — Полное. — Моника Ловеран. Он записал. Перо скрипнуло по бумаге. — Возраст? — Восемь. — Откуда? — Из Аой-уми. Полковник наконец поднял голову. Тяжёлый, испытующий взгляд упёрся в маленькую фигурку напротив. — Из Аой-уми, значит, — повторил он. — Это закрытое королевство. Как ты оказалась в наших лесах? Моника промолчала. Она знала ответ — но он был длинным и страшным, и она не была уверена, что его стоит рассказывать этим чужим людям. — Я убежала, — сказала она наконец, опустив глаза. — За мной гнались. Потом я упала в реку. А потом меня нашёл сержант. — Кто гнался? — Волки. Пограничные. Следователь переглянулся с полковником. На лицах обоих мелькнуло что-то — удивление, смешанное с настороженностью. — Пограничные волки? — переспросил полковник. — Это не просто хищники, девочка. Это воины, которые стерегут границы вашего королевства. Зачем им гнаться за ребёнком? Моника сжала пальцы на коленях. Несильно, но заметно. — Они хотели меня вернуть, — тихо сказала она. — Я сбежала от семьи. Не хотела быть… той, кем меня хотели сделать. — Кем же? Она не ответила. Подняла голову и посмотрела на полковника в упор. Взгляд был твёрдым. Почти взрослым. — Это моё дело, — сказала она. В кабинете повисла тишина. Следователь открыл было рот, чтобы что-то сказать, но полковник поднял ладонь, останавливая его. — Хорошо, — сказал он. — Не хочешь — не говори. Но мы должны решить, что с тобой делать. Ты — несовершеннолетняя. Без документов. С чужой территории. Мы не можем просто оставить тебя здесь, и мы не можем отправить тебя обратно, потому что ты, как я понимаю, не хочешь возвращаться. — Не хочу, — эхом отозвалась Моника. Следователь вздохнул, откинулся на спинку стула. — Есть центр для таких, как ты, — сказал он, обращаясь скорее к полковнику, чем к Монике. — Детский приют. В областном городе. Но она чужая, и документов у неё нет. А если её найдут, возникнут вопросы. Как минимум международного уровня. — Мы не можем оставить её здесь, — сказал полковник. — Это военная база, а не детский сад. Он снова посмотрел на Монику — долго, изучающе. Его взгляд скользнул по её лицу, по острым иглам, по серьёзному выражению, которое так не вязалось с детским возрастом. По тому, как она сидела — прямо, сжав кулаки, готовая к удару. И тут полковник заметил то, что упустил сначала. Черты лица. Чуть резковатые для девочки. Линия скул. Твёрдый подбородок. Если бы не эти изумрудные глаза и тонкие ладони, он бы подумал, что перед ним мальчишка. — Послушай, — сказал он медленно, обдумывая слова по ходу. — Ты выглядишь… как парень. Извини за прямоту, но это факт. Твоё лицо, твоя фигура — ты похожа на мальчишку. Моника моргнула. Она не знала, обижаться ей или нет. Но полковник говорил не насмешливо, а деловито, словно озвучивал пункт отчёта. — Это могло бы стать твоим преимуществом, — продолжил он, опираясь локтями на стол и подаваясь вперёд. — Если мы дадим тебе новое имя, новую биографию, мы сможем сделать тебя мальчиком. Для всех. Меньше вопросов. Меньше риска, что кто-то начнёт искать тебя. Потому что все будут искать девочку Монику Ловеран. А мальчика по имени… Он выжидающе посмотрел на неё. Моника задумалась. Изумрудные глаза на секунду потускнели, будто она перебирала в памяти что-то важное. — Соник, — сказала она. — Соник? — переспросил полковник, пробуя имя на вкус. — Да, — кивнула она. — А фамилию… Я хочу, чтобы фамилия была Кадзэ. — Кадзэ? — он нахмурился. — Что это значит? — Это значит «ветер», — ответила Моника, поднимая на него свои изумрудные глаза. — На моём языке. Соник Кадзэ. Быстрый ветер. Полковник усмехнулся. Впервые за весь разговор — краем губ, но усмехнулся. — Быстрый ветер, — повторил он, словно пробуя имя на вкус, перекатывая его в голове. — Подходящее имя для того, кто бегает быстрее взрослых. Ты выбрала хорошее имя, Соник Кадзэ. Он снова посмотрел на неё — уже по-новому. Не на Монику Ловеран, а на Соника Кадзэ — мальчика, который только что родился в этом кабинете. — Я не хочу быть девочкой, — вдруг сказала Моника, теперь уже Соник. Тихо, но твёрдо. — Не хочу, чтобы меня искали. Не хочу возвращаться. Я хочу быть… никем. — Мы можем сделать тебя не «никем», — сказал полковник. — Мы можем сделать тебя одним из нас. Он выпрямился, обвёл взглядом кабинет, как будто показывал ей пространство, в котором она могла бы жить. — У нас есть программа. Неофициальная. Мы берём таких, как ты, и даём им новую жизнь. Новое имя. Новые документы. Мы учим их, тренируем, делаем из них тех, кто умеет выживать. А если ты и правда бегаешь так быстро, как говорят, то у тебя есть шанс стать лучшим. Он помолчал, давая ей осознать услышанное. — Мы сделаем из тебя парня, Соник. Ты будешь жить как мужчина, работать как мужчина, служить как мужчина. Никто не узнает. Никто не найдёт. Ты исчезнешь для того мира, откуда пришла. Ты станешь Соником Кадзэ — быстрым ветром, который не оставляет следов. Соник смотрел на него. В её глазах не было страха. Только сосредоточенность и твёрдая, почти пугающая серьёзность. — Я согласен, — сказала она, впервые употребив мужской род о себе. — Ты понимаешь, что это значит? — спросил следователь, впервые вмешиваясь. — Ты отказываешься от своей семьи. От своего имени. От своей судьбы. Навсегда. — Я понимаю, — ответила она. Она сжала кулаки и встретила его взгляд. — Это моя судьба. Я выбрал её сам. Полковник посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он и открыл ящик стола, доставая чистый бланк. — Тогда мы начнём оформление. Но сначала тебе нужно доказать, что ты стоишь того, чтобы в тебя вкладываться. Он поднял глаза на Соника, и в них мелькнуло нечто похожее на интерес — холодный, прагматичный, военный. — Завтра у тебя будет проверка. Физическая. Если ты действительно так хорош, как думаешь, ты останешься здесь. Если нет — мы передадим тебя в приют, и ты будешь просто сиротой без прошлого. Но без будущего. — Я справлюсь, — сказал Соник. — Посмотрим, — ответил полковник. — Свободен. Она встала, развернулась и направилась к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь. — Моника Ловеран умерла в той реке, — сказала она. — Теперь есть только Соник Кадзэ. Быстрый ветер. Она вышла, оставляя за спиной тишину и переглядывающихся мужчин. Следующие два дня Соник провёл в гостевом блоке. Ему принесли новую одежду — серые брюки, серую рубаху, нижнее бельё, тёплые носки и кроссовки. Всё сидело почти идеально, будто шили на заказ. Его отвели в душ, дали время привыкнуть к чистоте, к теплу, к тому, что его никто не боится, не гонится за ним, не хочет вернуть. На второй день к нему зашёл сержант — тот самый, что спас его в лесу. — Ну что, боец, — сказал он, присаживаясь на стул. — Готов к завтрашнему испытанию? — Готов, — ответил Соник. — Знаешь, что там будет? — Бегать. Прыгать. Лазать. — Да, — кивнул он. — Но главное — не бояться. Ты быстрый, я видел. Ты легко бегаешь, легко уходишь от опасности. Это твой дар. А всё остальное — дело практики. Он помолчал, потом посмотрел на него с той же серьёзностью, что и в лесу. — Я не знаю, что ты там пережил, — сказал он. — Не знаю, почему волки гнались за тобой. Но я знаю, что ты сильный. Ты не плакал, когда я тебя нёс. Ты не жаловался, когда тебя обрабатывали. Это редко бывает у детей. Соник промолчал. Он не знал, что сказать. Он просто принял его слова — и оставил их внутри, где начинал строить новый мир. Наутро третьего дня его привели в спортзал. Зал был большим, светлым, пахнущим резиной, потом и дезинфекцией. Пол — гладкий, деревянный, с разметкой для бега. В углах — гимнастические снаряды, шведские стенки, канаты, козлы для прыжков. На стенах — зеркала во всю высоту, в которых отражалась маленькая фигурка Соника в серой форме. У входа стояли трое. Полковник — он сидел на скамье, скрестив руки на груди, с тем же тяжёлым, оценивающим взглядом. Инструктор по физподготовке — высокий, жилистый мужчина с коротко стриженными волосами, с цепкими глазами, которые, казалось, видели каждое движение, каждый вздох. И третий — штатский, с планшетом, с очками на переносице, который что-то записывал, поглядывая на Соника поверх стёкол. — Подойди, — сказал инструктор, не повышая голоса, но так, что его слова разнеслись по всему залу. Соник подошёл. Остановился в двух шагах, выпрямив спину и сложив руки по швам. — Итак, Соник Кадзэ, — начал инструктор, назвав его полным именем так легко, будто он всегда его носил. — Полковник сказал, что ты готов стать частью нашей системы. Но это не просто «хотеть». Это «мочь». Ты понимаешь? — Понимаю, — ответил Соник. — Тогда мы проверим, на что ты способен, — сказал он. — Это не игрушки, не игры. Нас не интересуют твои слёзы и твои страхи. Нам нужны скорость, сила, выносливость. Если у тебя их нет — мы передадим тебя в приют. Но если ты действительно так хорош, как говорят… Он сделал паузу, скрестил руки на груди и посмотрел на него с вызовом. — Тогда ты останешься здесь, и мы сделаем из тебя одного из лучших. Соник встретил его взгляд. Без страха. Без колебаний. — Я готов, — сказал он. — Тогда бегом! — рявкнул инструктор, указывая на беговую дорожку вдоль стены. — Десять кругов. Без остановок. Время пошло. Он сорвался с места, даже не думая. Ноги понесли его вперёд, и первые несколько шагов были неуверенными — он привыкал к кроссовкам, к твёрдому полу, к тому, что его здесь не боятся. Но потом мышцы вспомнили. Вспомнили лес. Вспомнили реку. Вспомнили страх, который гнал его вперёд, и теперь этот страх превратился в ветер. Он бежал. Легко, почти невесомо, не касаясь пола пятками. Десять кругов прошли быстрее, чем инструктор ожидал. Он смотрел на секундомер, хмурился, переводил взгляд на Соника, который остановился перед ним с ровным дыханием. — Восемь минут, — сказал он. — Восемь минут, парень. Ты только что пробежал дистанцию, которая у взрослых курсантов занимает двенадцать. Он покачал головой, будто не веря. — Быстро. Очень быстро. Полковник на скамье хмыкнул — коротко, одобрительно. — А теперь прыжки, — инструктор указал на гимнастические снаряды у стены. — Козёл. Перепрыгнуть, не касаясь края. Разворот. Перепрыгнуть обратно. Десять раз. Соник метнулся к снаряду. Он не думал. Он просто делал. Перепрыгнул, развернулся, снова перепрыгнул. Тело работало само, без команд, без инструкций. Приземлялся бесшумно, легко касаясь носками кроссовок, как кошка, которая умела не шуметь. — Десять, — сказал инструктор, и в его голосе появилось что-то новое. Не просто интерес. Уважение. Он подошёл ближе, встал перед Соником, заглянул ему в глаза. — Ты когда-нибудь раньше тренировался? — Нет, — сказал он. — Тогда откуда такая скорость? Откуда такая ловкость? Соник поднял на него глаза. В них мелькнула тень того, что он не мог объяснить словами. — Мне приходилось убегать, — тихо сказал он. — Всё время. Инструктор помолчал. Кивнул. Повернулся к полковнику. — Он быстрый, — сказал он, не повышая голоса. — Быстрее, чем любой наш курсант в его возрасте. Ловкий, координированный, не боится. И самое главное — он понимает, что такое приказ. — И что ты предлагаешь? — спросил полковник. — Беру, — ответил инструктор. — Пусть это будет мальчишкой. Пусть будет Соником Кадзэ. Но для нас — агент на перспективу. Полковник поднялся со скамьи, подошёл к Сонику, остановился напротив него. Он смотрел на него — на его взъерошенные иглы, на серьёзное, почти взрослое лицо, и что-то в его взгляде дрогнуло. — Соник Кадзэ, — сказал он, снова пробуя имя на вкус, но теперь — полностью, со значением. — Быстрый ветер. Ты знаешь, что теперь ты больше не Моника? Что ты будешь жить как мужчина? Что твоя жизнь будет состоять из тренировок, приказов и миссий? Что у тебя не будет детства, как у других детей? — Знаю, — ответил он, и голос его не дрогнул. — Ты готов забыть свою семью? Своё прошлое? Всё, что было до того, как ты упал в ту реку? Он помедлил. Всего секунду. В этой секунде сверкнуло что-то — боль, потеря, прощание с тем, что никогда не вернётся. — Да, — сказал он твёрже. — Я готов. Полковник кивнул. Протянул ему руку — широкую, мозолистую, взрослую, с въевшейся в кожу грязью и порохом. — Тогда добро пожаловать в GUN, Соник Кадзэ. Быстрый ветер. Докажи, что ты достоин этого имени. Соник взял его руку. Сжал — крепко, по-взрослому, так, что костяшки побелели. — Докажу, — сказал он. Инструктор усмехнулся в усы и хлопнул его по плечу — широко, по-мужски, как хлопал взрослых курсантов. — Вот это боевой настрой, парень! — сказал он, и в его голосе звенело одобрение. — У тебя есть потенциал. Покажи нам, на что ты способен. Соник поднял голову и посмотрел на них. На инструктора, на полковника, на человека с планшетом. На широкую дверь, за которой начиналась его новая жизнь, полная бега, приказов и незнакомых людей. — Я покажу, — сказал он. И улыбнулся. Впервые за три дня. Тонко, едва заметно — краешком губ, как умеют улыбаться те, кто уже видел слишком много. Потому что ветер не просит разрешения дуть. Он просто дует. И этот ветер теперь звали Соник Кадзэ.